Развод в 35. Чемодан в руки-барабан на шею!

Глава1

Игла с трудом проколола плотную костюмную ткань, расшитую тяжелым стеклярусом. Пальцы ныли — за последние две недели гастрольного тура я превратилась из востребованного дизайнера в обычную швею-мотористку на выезде. Колени затекли, спина немела, но я продолжала выводить потайной шов, стараясь не обращать внимания на то, как Глеб нетерпеливо притоптывает ногой, едва не задевая мое плечо тяжелым ботинком.

— Ира, ну скоро там? Пять минут до выхода! — Глеб дернул плечом, и нитка натянулась, едва не лопнув. — Вечно ты возишься.

Я подняла голову, смахивая со лба выбившуюся прядь. В зеркале старой гримерки елабужского ДК отражалась пара, которую в Питере называли «идеальной». Красивый, поджарый Глеб в своем сценическом камзоле — мой личный шедевр кроя — и я. Бледная, в простом шелковом костюме, с игольницей на запястье и усталостью в глазах, которую не мог скрыть даже дорогой консилер.

— Если ты перестанешь дергаться, закончу через минуту, — спокойно ответила я, хотя внутри все сжималось от его тона. — Декор держался на честном слове, ты вчера на концерте в Казани так махал палками, будто пытался пробить дыру в мироздании.

— Это драйв, Ириша. Тебе, с твоими выкройками и пуговицами, не понять, — он самодовольно усмехнулся, глядя на свое отражение.

Он подмигнул себе в зеркале, поправил пышную шевелюру и вдруг резко потянулся к флакону парфюма, стоявшему на гримерном столике. Резкое облако аромата накрыло нас обоих. Горький апельсин, порох и что-то приторно-сладкое с жасмином и ванилью , бьющее прямо в слизистую.

Я поморщилась.

— Новый запах? Я не помню, чтобы мы его покупали. Твой древесный «Терре» еще наполовину полон.

Глеб на мгновение замер, рука с флаконом опустилась чуть медленнее, чем обычно.

— А, это… Ребята из группы подарили. Сказали, более «сценический». Слушай, Ир, не начинай, а? Ты в последнее время только и делаешь, что ворчишь. То запах не тот, то смотрю не так. Ты переработала в своем ателье, точно тебе говорю. Вот и мерещится всякое.

— Мне не мерещится, Глеб. Просто этот аромат… он тебе не идет. Слишком дешевый для твоего образа.

— Ой, всё! — он вскочил, едва я успела откусить нитку. — Доктор моды вынес вердикт. Пойду разогреюсь, а то ты мне весь настрой сбиваешь своим критиканством.

Он вылетел из гримерки, даже не поблагодарим за починенный костюм. Дверь со скрипом захлопнулась, оставив меня в облаке этого чужого, раздражающего запаха.

Я тяжело опустилась на потертый стул. Пятнадцать лет. Мы поженились, когда у нас не было ничего, кроме его старой ударной установки и моей подержанной машинки «Зингер». Я верила в него, когда в него не верил никто. Я сама создавала его стиль, вела переговоры с клубами, когда он был слишком «творческим», чтобы заниматься скучными цифрами. И вот теперь, в юбилейный тур, я поехала с ними по провинции только ради одного — спасти то, что начало трещать по швам.

В гримерке было душно. Старая вентиляция работала с натужным хрипом, гоняя пыль по углам. Я поднялась, чтобы повесить куртку Глеба, которую он бросил на спинку кресла, и вдруг почувствовала, как из кармана что-то выпало.

Маленький бумажный прямоугольник плавно опустился на грязный линолеум.

Я наклонилась, думая, что это обычный медиатор или чек из заправки. Но это был чек из ювелирного салона. «Сапфировое сияние». Крупный магазин в центре Казани, где мы были вчера.

Пальцы дрогнули, когда я прочитала сумму. Сто пятьдесят тысяч рублей. Браслет из белого золота с сапфирами и бриллиантовой крошкой.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдавая в виски. Через три дня у нас пятнадцатая годовщина. Стеклянная свадьба. Но Глеб всегда знал, что я люблю сапфиры — под цвет моих глаз, как он говорил раньше.

— Боже, какая же я дура, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок вины. — Накрутила себя, придираюсь к духам, подозреваю… А он… он просто готовил сюрприз.

Я аккуратно вложила чек обратно в карман, разглаживая ткань куртки. На душе стало тепло и одновременно стыдно. Глеб всегда был таким — шумным, резким, но способным на широкие жесты. Наверное, он специально вел себя так вызывающе, чтобы я ничего не заподозрила. Творческая натура, вечный ребенок.

За стеной глухо ударили барабаны — проверка звука. Началось.

Я решила выйти из гримерки. Сидеть в четырех стенах, вдыхая остатки того странного парфюма, больше не хотелось. Хотелось увидеть его на сцене, убедиться, что он всё тот же — мой Глеб, мой муж.

Коридоры ДК напоминали лабиринт из советского прошлого: крашеные в жуткий зеленый цвет стены, плакаты с призывами беречь культуру и запах неистребимых хлорки и щей из местной столовой.

Возле выхода на сцену уже стояли техники. Я пристроилась в тени кулис, откуда открывался вид на сцену и часть зала. Зал был полон. Провинция любила рок, пусть и такой, «причесанный», который играла группа Глеба.

— Ирина Сергеевна? А вы чего не в ложе? — раздался за спиной вкрадчивый голос.

Я обернулась. Марина, наша бэк-вокалистка, стояла, прислонившись к дверному косяку. Ей было двадцать четыре, и она была воплощением всего того, что я в глубине души начинала в себе ненавидеть: пухлые губы, полное отсутствие морщинок у глаз и та вызывающая уверенность, которая бывает только у женщин, еще не знающих поражений. На ней было платье моего дизайна, которое я разрешила ей надеть для тура. Сейчас мне показалось, что оно сидит на ней слишком… провокационно.

— Здесь обзор лучше, Марина, — холодно ответила я.

— Ну да, ну да, — она усмехнулась, поправляя микрофон-петличку. — Глеб сегодня в ударе. Прямо искрит. Говорит, энергия сегодня какая-то особенная. Вы идите в зал, посмотрите. Там такое соло будет… Специально для тех, кто понимает в настоящей страсти.

Она сделала шаг ко мне, и я невольно отшатнулась. Запах. Горький апельсин и порох. Парфюм,похожий на тот, которым утром полдьзовался Глеб.

Конечно это был не совсем тот запах. Это была его вторая половина. Тягучая, приторная сладость жасмина и ванили, сквозь которую отчетливо пробивался тот же самый специфический, «фирменный» аккорд холодного металла и горького апельсина. Женская версия того самого аромата. Парная коллекция. Такие духи покупают вместе. «Для него» и «Для неё».

В глазах на мгновение потемнело. Тот же производитель. Та же редкая линейка. «Ребята из группы подарили», — эхом отозвался в голове голос мужа.

Марина заметила мою реакцию, и её улыбка стала еще шире, почти торжествующей. Она мазнула по мне взглядом, в котором читалось неприкрытое сочувствие — самое унизительное, что может получить одна женщина от другой.

— Удачи, Ирина Сергеевна. Не перетруждайтесь, а то выглядите совсем… утомленной.

Она выпорхнула на сцену, покачивая бедрами под ритмичный гул баса.

Я осталась стоять в темноте кулис. Воздух в коридоре вдруг стал таким плотным, что его хотелось раздвигать руками. Чек в кармане куртки больше не казался «спасательным кругом». В голове, как в испорченном калейдоскопе, начали складываться детали: его задержки на репетициях, внезапная смена пароля на телефоне, этот запах, который теперь преследовал меня.

Глеб ударил по тарелкам, и зал взорвался криком. Свет софитов залил сцену, превращая его в кумира, в бога из золотого света и грохота.

Мне стало душно. Не просто душно — я чувствовала, как одежда, которую я сама кроила, начинает меня душить. Швы впивались в кожу, воротничок перехватывал горло.

Мне нужно было выйти. На улицу, на воздух, подальше от этого ритма, который больше не казался мне музыкой.

Я почти бежала по длинному коридору к служебному входу. Возле курилки я резко затормозила. Две девицы из местного персонала — кажется, костюмерши или помощницы администратора — стояли у приоткрытого окна, не замечая меня в тени тяжелых портьер.

— Да я тебе говорю, — донесся до меня звонкий шепот. — Сама видела в Казани. Он её в «Сапфир» водил. Вышли оба сияющие. Марина еще хвасталась потом, что браслет — просто отвал башки.

— А жена? Она же с ними в туре, — вторая прыснула, затягиваясь сигаретой.

— Ой, да жена там как декор. Сидит в гримерке, пуговицы пришивает. Глеб её «мамочкой» называет за глаза. Говорит, удобно: и постирает, и погладит, и счета оплатит. А спит он с Маринкой. Она же молодая, звонкая. Не то что эта его… дизайнерша.

Мир вокруг меня не рухнул. Он просто замер, как картинка на паузе. Я смотрела на пятно плесени на потолке и слушала, как за моей спиной разрывается аплодисментами зал, приветствуя человека, который за пятнадцать лет так и не научился быть мужчиной.

Глава 2

Тяжелая портьера, отделявшая закулисье от служебных коридоров, пахла пылью десятилетий и чем-то безнадежно застойным. Я стояла в узком проходе, прижавшись плечом к облупившейся краске стены, и чувствовала, как под подошвами моих туфель вибрирует пол.

Глеб начал свое знаменитое соло. Раньше этот мощный, выверенный ритм заставлял мое сердце биться чаще. Я гордилась им. Я думала: «Это мой мужчина, это его сила». Сейчас каждый удар по бочке отдавался в моих висках пульсирующей болью. Это не была музыка. Это был звук строительного отбойного молотка, который с методичной жестокостью крошил фундамент моего дома. Пятнадцать лет брака превращались в строительный мусор под грохот тарелок.

Мне нужно было уйти. Просто дойти до служебного выхода, глотнуть елабужского воздуха, в котором нет этого липкого запаха измены. Но ноги стали ватными, словно я сама была сшита из плохого, рыхлого трикотажа, который пустил стрелки.

Я двинулась по коридору в сторону женских гримерок. Здесь было тише, звук сцены долетал сюда приглушенным гулом. Дверь под номером восемь была приоткрыта. Из узкой щели на грязный линолеум падал неровный треугольник света.

— Ну, покажи уже! Не томи! — раздался за дверью звонкий, нетерпеливый голос Светки, одной из девчонок из подтанцовки.

Я замерла. Я не хотела быть той женщиной, которая подслушивает у дверей. Это было ниже меня, ниже моего воспитания, ниже моего статуса. Но мое имя, произнесенное следующим, заставило меня врасти в пол.

— Тише ты, — это был голос Марины. В нем сквозило ленивое, сытое торжество. — Наша «дизайнерша» где-то поблизости бродит. У неё нюх на неприятности, хотя мозгов, как у курицы.

Раздался щелчок ювелирного футляра.

— О-о-ой... Мамочки... Сапфиры? Настоящие? — Светка едва не взвизгнула. — Марин, это же состояние!

— Глеб сказал, что это только начало, — Марина говорила так, словно обсуждала покупку хлеба, но я буквально кожей чувствовала её самодовольную ухмылку. — Мы вчера в Казани полчаса выбирали. Он хотел взять изумруды, но я сказала, что под мой новый сценический костюм нужны именно эти. Синие, как его глаза, представляешь?

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встал тот самый чек в кармане куртки Глеба. Сто пятьдесят тысяч. Мои деньги. Деньги, которые я заработала в ателье, засиживаясь над заказами до рассвета, чтобы мы могли позволить себе этот тур, эти новые инструменты, эту иллюзию его успеха. Я платила за подарок для его любовницы.

— Слушай, а он не боится? — голос Светки стал тише, интимнее. — Жена ведь под боком. Она же у него вроде как мозг в семье. Все контракты на ней, всё бабло... Если она узнает, он же с голой пятой точкой останется.

Марина расхохоталась. Этот смех — высокий, переливчатый — больно полоснул меня по нервам.

— Ой, я тебя умоляю! Глеб её «мамочкой» называет. Говорит: «Мамочка поворчит и успокоится». Она слишком вросла в роль его прислуги. Постирает, погладит, расписание составит, счета оплатит... Он для неё как капризный ребенок. Она уверена, что он без неё пропадет, а Глеб этим пользуется. Говорит, что спит с ней только из жалости, чтобы она не истерила. Представляешь, каково это — когда тебя трахают из чувства долга, как старую мебель протирают?

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. «Мамочка». «Старая мебель». Пятнадцать лет я была его музой. Я была женщиной, ради которой он обещал свернуть горы. Оказалось, я была просто «бесплатным приложением» с функциями прачки и бухгалтера.

— Глеб сказал, что дотянет этот тур, — продолжала Марина, и я услышала характерный звук — она, видимо, примеряла браслет, и камни тихонько звякнули о стол. — Ира сейчас на пике вдохновения, шьет ему коллекцию для питерского сольника. Как только всё будет готово и контракты на следующий год подпишут — он подаст на развод. А пока... пока он кормит её сказками про творческий кризис и депрессию. Она верит! Носится с ним, как с писаной торбой. Дура, какая же она дура...

Я посмотрела на свои руки. На подушечках пальцев еще белел налет от портновского мела. Несколько часов назад я аккуратно наносила им разметку на ткань его нового камзола, вымеряя каждый миллиметр, чтобы всё сидело идеально. Чтобы он выглядел королем.

Мел. Вся моя жизнь за последние годы была написана этим мелом. Легкие, хрупкие линии на поверхности, которые кажутся важными, но стираются одним движением влажной тряпки. Я рисовала наше будущее, я кроила его по лекалам верности и поддержки, а Глеб всё это время просто ждал, когда можно будет смахнуть эту белую пыль и заменить её на что-то более яркое и дешевое.

Мел рассыпался. На моих руках осталась только сухая, безжизненная пыль.

— Ладно, пошли, — Марина поднялась, я услышала шум отодвигаемого стула. — Скоро второй акт, мне надо подкраситься. Глеб обещал сегодня мне подмигнуть во время соло. Люблю, когда он так делает... На глазах у всех, а эта корова в кулисах и не замечает.

Я резко отпрянула от двери, вжимаясь в тень за массивным пожарным щитом. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно выбьет ребра. Марина и Светка вышли из гримерки, облако того самого жасминово-металлического парфюма поплыло по коридору, отравляя воздух. Они прошли мимо, весело переговариваясь, даже не взглянув в мою сторону.

Я стояла в темноте, задыхаясь. Стены ДК, которые раньше казались мне надежными и привычными, теперь словно сжимались, пытаясь раздавить меня. Каждый кирпич здесь был пропитан этой ложью.

«Мамочка поворчит и успокоится».

Внутри меня что-то оборвалось. Не с криком, не с грохотом, а с тихим, сухим звуком лопнувшей перетянутой нити. Такое бывает, когда слишком долго пытаешься подогнать вещь под размер, который ей не подходит. Ткань просто не выдерживает.

Я больше не чувствовала боли. На её место пришла странная, пугающая ясность. Я посмотрела на дверь служебного выхода в конце коридора. Там, за ней, была Елабуга. Старый город, который видел тысячи таких историй. Город, где когда-то жила моя бабушка, где воздух пах сеном и рекой, а не предательством и дешевым вокалом.

Я не пошла в гримерку за сумкой. Я не пошла к сцене, чтобы закатить скандал. Я просто двинулась к выходу, стараясь дышать мелко и часто.

На моих пальцах всё еще был мел. Я потерла их друг о друга, наблюдая, как белое облачко оседает на пол. Пятнадцать лет жизни стерты. Чертеж аннулирован.

Я толкнула тяжелую дверь. Она поддалась с натужным скрипом, словно неохотно выпуская меня из этого склепа.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо. После спертого духа закулисья он показался мне колючим, почти ледяным. Грохот барабанов Глеба мгновенно стал тише, превратившись в невнятное бубнение где-то за спиной.

Я спустилась по облупившимся ступеням крыльца. Ноги сами несли меня прочь от ДК, мимо припаркованных автобусов группы, мимо скучающих водителей. Я шла по разбитому асфальту, и с каждым шагом мне становилось чуть легче дышать.

В голове крутилась только одна мысль. Марина была права в одном — я действительно долго была «мамочкой». Я опекала, защищала, строила и прощала. Но «мамочка» только что уволилась.

Я вышла на освещенную тусклыми фонарями улицу. Впереди была неизвестность, но это была честная неизвестность. Без сапфиров, купленных на мои деньги, и без ритмов, под которые мой муж вытанцовывал мою жизнь.

Я сунула руку в карман и нащупала там маленькую безделушку — кулон, который хранила все эти годы. Гладкий металл успокоил пальцы. Это было единственное, что принадлежало только мне. Без учета Глеба. Без учета его группы. Без учета его бесконечного вранья.

Я подняла голову. В небе над Елабугой зажигались первые звезды. Они были холодными и равнодушными, но они были настоящими. В отличие от софитов, в свете которых Глеб сейчас ломал мою жизнь.

Я пошла вперед, не оборачиваясь. Музыка за моей спиной окончательно затихла. Моя собственная мелодия только начинала звучать — тихая, неуверенная, но уже свободная от фальшивых нот.

Глава 3(Глеб)

(от лица Глеба)

Удар по малому барабану отозвался в груди приятным толчком. Резким, сухим, коротким. Я любил этот звук — он означал, что я здесь главный. Не вокалист с его подведенными глазами, не гитарист, вечно путающийся в шнурах, а я. Ритм — это скелет. Убери меня, и вся эта музыка рассыплется в бесформенную кучу звуков.

Зал в Елабуге ревел. Казалось бы, провинция, ДК с облезлой лепниной, но принимали они так, будто мы — как минимум легенды мирового рока. Свет софитов слепил, выжигая глаза, превращая толпу в единое многоликое нечто. В первых рядах визжали девчонки — совсем молодые, с горящими глазами. Я видел, как они смотрят. Не на палочки в моих руках, а на меня. На мои татуировки, на то, как под кожей перекатываются мышцы, когда я выдаю дробовой перекат по томам.

Адреналин мешался с запахом разогретого пластика и пота. В такие моменты я чувствовал себя бессмертным.

Где-то там, за кулисами, в пыльной тишине гримерки, наверняка сидела Ира. Я почти видел её: аккуратно сложенные вещи, игольница на запястье, сосредоточенно поджатые губы. Моя «мамочка». Мой вечный, надежный тыл.

Я мельком глянул на часы в углу сцены. Почти финал первого акта.

Ира была похожа на очень удобный, дорогой кожаный диван. Знаете, такой, который вы выбирали вместе, долго спорили о цвете, а теперь вы просто садитесь на него каждый вечер, даже не глядя. Он мягкий, он привычный, он всегда на своем месте. Вы точно знаете, что он не развалится и не переедет в другую комнату. Но мечтаете вы не о диване. Вы мечтаете о скоростном шоссе и ветре в лицо.

Последние пару лет мне стало невыносимо скучно на этом диване. Ира стала слишком… предсказуемой. Правильной. Её забота начала душить. «Глеб, надень шарф, горло простудишь», «Глеб, не пей холодную воду после репетиции», «Глеб, я подготовила счета, посмотри». Счета, налоги, новые лекала для коллекции… Скука. Серая, липкая скука.

Мне нужна была энергия. Живая, необузданная, злая.

На авансцену вышла Марина.

Она двигалась так, будто в её позвоночник вставили гибкую стальную пружину. Короткое платье — Иркина работа, кстати, — едва прикрывало то, что должно быть прикрыто. Но Марина умела носить его так, что оно выглядело не как одежда, а как вызов.

Она повернулась к залу, вскинула микрофон, и я увидел это.

Вспышка. Ослепительный синий блеск на её тонком запястье. Сапфировый браслет поймал луч прожектора и швырнул его мне прямо в лицо.

Я невольно улыбнулся, не сбивая ритма. Сто пятьдесят косарей. Ирка бы в обморок упала, узнай она цену. Но разве можно измерить деньгами то, как Маринка смотрела на меня в ювелирном в Казани? Как она прижималась ко мне в примерочной, шепча, что я — её личный бог?

Это был мой гонорар. Моя плата самому себе за годы «правильной» жизни. Я мужчина, мне нужно чувствовать, что я еще могу сорвать куш, что я еще интересен кому-то, кроме налоговой инспекции и собственной жены.

Марина обернулась. Она знала, что я смотрю. Она всегда это знала.

Я поймал её взгляд — дерзкий, обещающий, влажный. Сейчас начнется моё соло. Время показать, кто тут на самом деле держит этот зал.

Я начал медленно, нагнетая гул басового барабана, словно приближающийся поезд. Стук, стук, стук. Пульс города. Мой пульс.

В самый пик, когда гитарист замолк, оставив меня один на один с толпой, я выдал такую дробь, что палочки превратились в размытые тени. Драйв захлестнул меня с головой. Я видел, как Марина прикусила губу, глядя на меня.

И в этот момент, прямо в разгар самого сложного перехода, когда я должен был быть максимально сосредоточен, я нагло, открыто подмигнул ей.

Это был наш код. Наше маленькое преступление на глазах у всех. В паре метров от меня, в кулисах, наверняка стояли техники, может быть, заглядывал кто-то из персонала. Ира могла быть там. Но мне было плевать. Опасность только добавляла остроты. Это как идти по канату над пропастью: страшно, но так чертовски весело.

Марина ответила мне едва заметной улыбкой и коснулась пальцами сапфирового браслета.

«Твоя мамочка ничего не узнает», — читалось в её глазах.

Да, Ириша не узнает. Она слишком верит в «нас». Слишком верит в те идеалы, которые сама же и придумала. Она живет в мире выкроек и правильных швов, а жизнь — она рвется, Ира. Она рвется по швам, и это самое интересное.

Я чувствовал себя победителем.

Концерт шел к концу. Мы вышли на финал, зал стоял. Я бросил палочки в толпу — одну поймала какая-то девчонка и прижала к груди так, словно это была святыня. Приятно. Чертовски приятно.

Мы ушли за кулисы под несмолкающий гул. Мышцы приятно ныли. Теперь — привычный ритуал.

Сейчас я зайду в гримерку. Ира уже приготовила мне чистое полотенце и бутылку воды комнатной температуры. Не холодную, боже упаси, а то ведь связки! Она поможет мне снять этот тяжелый камзол, разотрет мне спину своими сильными, пахнущими мелом и кремом руками. Я немного поною, пожалуюсь на плохой мониторинг и на то, что сцена в Елабуге — это позор. Она будет слушать, кивать, сочувствовать. Накормит чем-нибудь полезным из контейнера.

А потом, когда она уснет в нашем номере, уверенная, что её большой и сильный муж видит десятый сон, я тихо выскользну в коридор.

У Марины номер в конце крыла. Там не будет полотенец комнатной температуры и разговоров о налогах. Там будет шампанское из горла, смех и та дикая энергия, которой мне так не хватало.

Я шел по коридору, вытирая пот со лба.

Жизнь — отличная штука, если уметь ею пользоваться. У меня есть всё: комфорт и забота дома, драйв и секс на стороне. Ира — мой фундамент, Марина — мой фейерверк. Зачем выбирать что-то одно, если можно забрать всё?

Я толкнул дверь нашей гримерки.

— Ну что, мамочка, видела, как я их сегодня? — громко спросил я, уже предвкушая прохладные руки жены на своих плечах.

Но в гримерке было пусто. Только на вешалке сиротливо покачивался мой запасной костюм, а на столе стоял недопитый стакан воды.

Я нахмурился. Странно. Обычно она всегда ждет меня здесь, как верный Хатико.

— Ир? — позвал я, заглядывая в крошечный санузел.

Тишина. Только старая вентиляция хрипела под потолком.

Я бросил мокрое полотенце на стол. Ну, наверное, пошла в автобус или в отель пораньше, голова разболелась от шума. Бывает. Даже у идеальных диванов иногда скрипят пружины.

Я усмехнулся своему сравнению, сорвал с себя липкую от пота рубашку и потянулся, чувствуя, как сладко тянет мышцы. Ничего. Сейчас найду её, пусть отрабатывает звание лучшей жены года. Спина сама себя не разотрет.

Я был абсолютно спокоен. Мой мир был прочен, как бетон. И я даже не подозревал, что первая трещина уже побежала по этому бетону, и остановить её будет невозможно.

Глава 4

Каждый шаг по разбитому асфальту за спиной Дома Культуры отдавался во мне странным, почти физическим облегчением. Гул барабанов, который еще минуту назад ввинчивался в мой череп, наконец-то начал затихать, превращаясь в невнятное ворчание старого пса за закрытой дверью.

Воздух Елабуги ввалился в мои легкие колючим комком. Он не был ласковым — осенняя сырость перемешивалась с запахом прелой листвы и тонким, едва уловимым ароматом печного дыма. В этом городе до сих пор топили печи в частном секторе, и этот запах внезапно ударил меня наотмашь, сильнее, чем подслушанный разговор в гримерке.

Я шла, не разбирая дороги. Мои туфли на тонкой подошве совершенно не подходили для прогулок по провинциальному бездорожью, но я не чувствовала дискомфорта. Моя кожа внезапно стала мне тесна. Знаете это чувство, когда вы долго носите вещь на размер меньше, стараетесь дышать вполсилы, чтобы не лопнули швы, а потом вдруг срываете её с себя? Вот так я себя чувствовала. Пятнадцать лет я кроила себя по лекалам Глеба. Подрезала здесь, ушивала там, вытачивала идеальный силуэт «жены рок-звезды». А сегодня ткань просто гнило хрустнула и разошлась, обнажив всё то, что я так старательно прятала даже от самой себя.

Я свернула в какой-то узкий переулок. Фонари здесь горели через один, выхватывая из темноты резные палисады и приземистые купеческие особняки, которые в сумерках казались декорациями к забытой пьесе.