Развод в 35. Чемодан в руки-барабан на шею!

«Мамочка поворчит и успокоится».

Фраза Марины крутилась в голове, как заезженная пластинка. Я остановилась, прислонившись лбом к холодному дереву старого забора. Шершавая поверхность занозила кожу, но это было реально. Это было правдой. В отличие от сапфирового браслета, купленного на мои деньги, и в отличие от «творческого кризиса» моего мужа.

Я подняла голову и огляделась. Странно. Этот поворот, этот накренившийся сарай в глубине двора и даже эта старая водоразборная колонка, покрытая ржавчиной, — всё это вдруг начало проступать сквозь туман лет.

Я знала этот город. Не из путеводителей, которые я лениво пролистывала в автобусе, а откуда-то из глубины своего позвоночника.

Мне пять. Нет, почти шесть.

Вспышка памяти была такой яркой, что я почти почувствовала на губах вкус спелой черемухи. Бабушка. Мария Ивановна. Она жила здесь, в одном из этих домиков, затерянных в кружеве елабужских улиц. Родители привозили меня сюда всего на одно лето, последнее перед тем, как её не стало. Но это лето врезалось в меня намертво.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором возникли бабушкины руки — натруженные, с выступающими венами, пахнущие мукой и сушеной травой. Она называла меня «Иришка-золотишко» и никогда не требовала, чтобы я была удобной. Она просто любила. Без условий. Без контрактов. Без необходимости пришивать пуговицы к чужому успеху.

Почему я забыла это? Почему позволила Глебу вытеснить из моей головы всё, что не касалось его группы, его райдеров и его амбиций?

Я пошла дальше, ведомая каким-то внутренним навигатором. Ноги сами вынесли меня к пустырю, который когда-то казался мне бескрайним полем. Сейчас это был просто заброшенный участок, заросший бурьяном.

Именно здесь это случилось.

Жаркий июльский полдень. Я, в коротком ситцевом платьице, забрела слишком далеко от дома, преследуя какую-то особенно яркую бабочку. И вдруг тишину разорвал лай. Стая бродячих псов — три или четыре огромных тени — выросли передо мной как из-под земли. Я помню этот парализующий ужас, когда ты такая маленькая, а мир внезапно обнажает клыки. Я даже крикнуть не могла. Просто стояла и смотрела, как вожак, грязно-рыжий кобель с разорванным ухом, пригибается к земле для прыжка.

И тогда появился он.

Мальчишка. Он выскочил откуда-то из-за зарослей малины. Лет восьми-девяти на вид, худой, с ободранными коленями, но с глазами, в которых не было ни капли сомнения. Он не стал звать взрослых. Он просто схватил какую-то палку и встал впереди меня.

— А ну пошли вон! — крикнул он, и в его голосе было столько яростной силы, что псы опешили.

Он швырял в них камни, он размахивал своей палкой, заслоняя меня собой. Он был моим личным рыцарем в линялой майке. Когда стая, ворча и оглядываясь, отступила в овраг, он обернулся ко мне.

Я не помнила его лица — память стерла черты, оставив только ощущение абсолютной безопасности. Он подошел, вытер грязную руку о шорты и протянул мне кулак.

— На, держи. Это секретик. Он волшебный, — сказал он серьезно.

В мою ладошку скатилось старое серебряное колечко. Потемневшее от времени, с каким-то странным узором, больше похожее на деталь от старого механизма, чем на украшение. Оно было нанизано на обычный кожаный шнурок.

Я до сих пор помню тепло его руки. Тот мальчик защитил меня просто так. Потому что я была маленькой и мне было страшно. Он не просил меня «соответствовать», не требовал благодарности и не называл «мамочкой».

Я непроизвольно коснулась воротника своего жакета. Под тонким шелком блузки, прямо на коже, я чувствовала знакомый холод.

Когда я уходила из гримерки, я не взяла сумку. В ней остался телефон, кошелек с золотыми картами, паспорт… Всё, что связывало меня с Ириной Егоровой, успешным дизайнером и женой известного барабанщика. Но кулон я не снимала никогда.

Глеб всегда бесился из-за этой «безделушки».

— Ира, ну что за цыганщина? — морщился он, когда мы собирались на очередной светский раут. — У тебя есть жемчуг, есть то колье от Тиффани, которое я… то есть, которое мы купили на премию. Зачем ты тащишь на шею этот старый кусок лома?

Он пытался сорвать его несколько раз, в шутку или в раздражении. Но я стояла насмерть. Я и сама не могла объяснить, почему эта вещица мне так дорога. Теперь, стоя на темной улице Елабуги, я поняла. Этот кулон был единственным мостиком к той Иришке, которая знала, что такое настоящая защита. Не финансовая, не статусная, а та, что идет от сердца к сердцу.

Я достала серебряное кольцо на цепочке и сжала его в кулаке. Металл почти мгновенно согрелся, словно узнав меня.

«Ты не одна, Иришка», — будто прошептал голос бабушки в шелесте опавших листьев.

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Одна-единственная, горькая и обжигающая. Она смыла последние остатки того грима, который я носила пятнадцать лет.

Куда мне идти? Денег нет, связи нет. Вернуться в отель? Глеб наверняка уже там, или скоро будет. Он начнет свою привычную игру: сначала будет злиться, что я не растерла ему спину, потом начнет давить на жалость, а если я заикнусь о Марине — выставит меня сумасшедшей истеричкой. Я видела это сотни раз у других пар. Я знала сценарий.

Но сегодня сценарий писала не я. Его писала сама жизнь, и она вела меня прочь от Глеба.

Я вышла к набережной. Здесь, у обрыва к Каме, ветер дул сильнее, заставляя меня кутаться в жакет. Елабужская набережная Шишкина была удивительно красивой в этот час. Тусклые фонари отражались в темной воде, создавая иллюзию бездонности. Город за моей спиной затихал, погружаясь в сонную провинциальную дрему, а впереди расстилалось пространство, свободное от ритмов Глеба.

Вдалеке, под одним из фонарей, я заметила темный силуэт. Человек стоял неподвижно, склонившись над чем-то, что напоминало треногу.

В любой другой ситуации я бы испугалась — одинокая женщина ночью на безлюдной набережной. Но сейчас страха не было. Было только странное, сосущее чувство под ложечкой, словно я шла на свидание с собственной судьбой, которую пропустила тридцать лет назад.

Я поправила цепочку на шее, чувствуя, как серебряный «секретик» мерно бьется в такт моему сердцу. Оно больше не болело. Оно просто ждало.

Мои шаги по гранитной плитке набережной звучали неожиданно твердо. Я шла к свету фонаря, оставляя за спиной всё, что считала своим миром. Там, в ДК, Глеб, возможно, как раз сейчас подмигивал Марине, уверенный в своем всевластии. Но его власть закончилась там, где начался елабужский воздух.

Глава 5

Одинокий фонарь на набережной Шишкина казался маленьким маяком в океане елабужской тьмы. Желтый круг света падал на гранитную плитку, выхватывая из небытия старую чугунную скамью и человека, замершего перед мольбертом. Вокруг — ни души. Только густой, почти осязаемый туман поднимался от Камы, окутывая берег ватным одеялом и приглушая редкие звуки спящего города.

Я подходила медленно, стараясь, чтобы стук моих каблуков не звучал слишком вызывающе в этой оглушительной тишине. После грохота ДК, после ядовитых слов Марины и циничного ритма Глеба, это место казалось мне святилищем. Здесь пахло не предательством, а мокрой землей, рекой и — неожиданно — скипидаром и масляными красками.

Мужчина не обернулся на мои шаги, но я видела, как напряглись его плечи под плотной курткой цвета хаки. Он сделал резкий, уверенный мазок кистью, словно отсекая лишнее от реальности.

— Знаете, — заговорил он, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, идеально вписался в шум ветра, — в таком свете Елабуга кажется порталом в другое измерение. Вы тоже решили сбежать из своего мира?

Я остановилась в нескольких шагах от него. Странный вопрос. Но еще более странным было то, что он попал в самую цель. Мой мир действительно остался там, за кирпичными стенами ДК, рассыпавшись на мелкие, острые осколки.

— Мой мир только что перестал существовать, — ответила я. Голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала, хотя на самом деле я не проронила ни звука с того момента, как вышла из коридора. — Я просто ищу, где начинается новый.

Он наконец отложил кисть и обернулся. В желтом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня: резкие скулы, прямой нос, внимательные, глубоко посаженные глаза. Ему было около сорока. В его облике не было ничего от той столичной холености, к которой я привыкла. Это было лицо человека, который много времени проводит на воздухе и не боится смотреть правде в глаза.

— Меня зовут Ильнур, — просто представился он. Взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на растрепанных ветром волосах и спустился к сжатым кулакам. — Садитесь, незнакомка. Ваша «точка перехода» выглядит очень утомительной.

Я опустилась на скамью. Тело внезапно стало тяжелым, словно на плечи накинули свинцовое покрывало. Ильнур не стал задавать лишних вопросов. Он просто сменил подрамник с холстом на планшет с плотной бумагой и взял угольный карандаш.

— Я не в том виде, чтобы позировать, — слабо возразила я, кутаясь в жакет. — У меня... не то настроение.

— Настроение — это для открыток, — он быстро набросал первые контуры, не сводя с меня глаз. — А для портрета нужна правда. Тьма вокруг вас сейчас очень живописная. В ней есть что-то... окончательное.

Я замолчала. Скрип угля по бумаге действовал гипнотически. Это был совсем другой ритм. Не агрессивный стук палочек Глеба, требующий внимания и обожания, а тихий, созидательный шорох. Ильнур работал молча, лишь изредка бросая на меня быстрые, пронзительные взгляды. Я чувствовала себя так, словно с меня снимали слой за слоем: дорогой жакет, профессиональную маску «жены успешного человека», защитную броню.

В какой-то момент я не выдержала и коснулась цепочки на шее, пряча под ладонью серебряное кольцо-кулон. Старый металл под пальцами был горячим.

— Вы не местная, — это было не вопрос, а утверждение. — Но Елабуга вас приняла. Вы дышите с ней в одном темпе.

— Я была здесь в детстве, — тихо произнесла я, глядя на темную воду Камы. — Очень давно. Кажется, в другой жизни. Тогда мне казалось, что это самое безопасное место на земле.

— Город помнит всё, — Ильнур сделал несколько мягких штрихов, растушевывая уголь пальцем. Его руки были в пятнах краски, с короткими чистыми ногтями — руки рабочего, а не баловня судьбы. — Он возвращает нам нас самих, когда мы окончательно теряемся. Главное — не спугнуть это чувство.

Мы просидели так минут двадцать. За это время туман стал еще гуще, поглотив основание фонаря, и теперь мы словно парили в невесомости. Я поймала себя на мысли, что мне не хочется уходить. Здесь, под пристальным взглядом этого молчаливого художника, я впервые за много лет не должна была «соответствовать». Я могла быть просто женщиной, у которой внутри выжженная пустыня.

Ильнур внезапно остановился. Он долго смотрел на рисунок, потом перевел взгляд на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но без той унизительной жалости, которую я видела у Марины.

— Странно… — произнес он тише. — У вас глаза человека, который только что потерял дом, хотя стоит на родной земле.

Меня словно хлестнули по лицу ледяной водой. Горло перехватило. Дом. У меня больше нет дома. Та квартира в Петербурге, где я подбирала каждую вазу, каждый оттенок штор, — теперь просто декорация к чужой пьесе. А человек, который должен был быть моим домом, оказался его разрушителем.

— Вы слишком проницательны для простого художника с набережной, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул.

— Простых художников не бывает, — он усмехнулся, обнажая ровные зубы. — Бывают те, кто разучился видеть.

Ильнур снял лист с планшета и протянул его мне.

Я взяла рисунок. Пальцы слегка дрожали. С бумаги на меня смотрела женщина. На ней был мой жакет, мои волосы были убраны за уши так же, как у меня, но это была не та Ирина, которую я видела в зеркале гримерки. Ильнур нарисовал мою надломленность. Каждая линия, каждый акцент угля передавали ту невидимую тяжесть, которая придавливала меня к скамье. Но в её взгляде — в моем взгляде на бумаге — была не только боль. Там было какое-то упрямое, почти яростное ожидание рассвета.

— Это... очень сильно, — прошептала я. — Спасибо.

— Это просто отражение, — Ильнур начал собирать свои принадлежности. — Послушайте, Ирина... Вы ведь Ирина? Я видел афиши группы, которая сегодня выступает. Вас сложно не заметить в толпе техников.

Я кивнула, не удивляясь тому, что он меня узнал. В маленьком городе всё на виду.

— Сейчас вам нужно вернуться, — он посмотрел в сторону центра города, где в небе еще дрожали отсветы сценических огней. — Но если станет совсем душно... если поймете, что стены отеля на вас давят — звоните.

Он перевернул рисунок и прямо на обороте размашисто написал номер телефона угольным карандашом.

— Зачем? — я подняла на него взгляд.

— Я знаю, где здесь самый чистый воздух, — Ильнур закинул сумку на плечо. — И я могу показать вам настоящую Елабугу. Ту, которую не показывают туристам и которую не заглушают барабаны.

— Я... мне, наверное, не стоит, — я замялась, вспомнив, что у меня нет с собой даже телефона. — Мой телефон остался в ДК.

— Запомните номер, — он улыбнулся, и эта улыбка была удивительно теплой. — Или просто приходите сюда. Я здесь почти каждую ночь.

— Почему вы помогаете мне? — я встала, прижимая рисунок к груди. — Мы ведь даже не знакомы.

Ильнур на мгновение замер, глядя на туман над рекой.

— Иногда мы встречаем людей не для того, чтобы завести знакомство, а для того, чтобы вспомнить что-то важное о себе. Доброй ночи, Ирина. Не дайте им погасить ваш свет. Он у вас редкого качества.

Он развернулся и быстро зашагал в сторону города, растворяясь в тумане. Я осталась стоять у фонаря, сжимая в руках лист бумаги.

Реальность начала возвращаться рывками. Холод пробрался под жакет, ноги заныли от усталости. Нужно было идти назад. В ту самую гостиницу, где Глеб, вероятно, уже искал меня, раздувая ноздри от гнева из-за того, что некому подать ему полотенце.

Я пошла по набережной, стараясь держаться освещенных мест. У меня не было денег на такси, не было связи, но внутри, за ребрами, теплилось странное чувство. Как будто тот мальчик из детства снова сунул мне в руку «секретик», и теперь я была не так беззащитна.

Огни гостиницы «Тойма» показались впереди бездушными желтыми глазами. Я знала, что за дверью нашего люкса начнется ад. Глеб будет кричать, будет обвинять меня в безответственности, будет лгать, глядя прямо в глаза. И мне придется играть свою роль. Последнюю роль в этом затянувшемся спектакле.

Я остановилась перед входом, пригладила волосы и спрятала рисунок Ильнура под жакет, прижав его к самому сердцу.

«Дом потерян, но я стою на родной земле», — вспомнила я слова художника.

Я толкнула стеклянную дверь и шагнула в вестибюль. Портье проводил меня удивленным взглядом — растрепанная женщина с дикими глазами явно не вписывалась в образ жены рок-звезды. Но мне было плевать.

Я поднялась на лифте на четвертый этаж. У двери номера я замерла на секунду, сжимая в кармане цепочку с кулоном.

— Ну, господин барабанщик, — прошептала я, нажимая на ручку двери. — Шоу продолжается. Но теперь сценарий пишу я.

Я вошла внутрь. Глеб сидел в кресле, он уже успел переодеться в домашнее, но на лице его застыла маска праведного возмущения. На столе стоял початый виски.

— Где тебя черти носили, Ира?! — рявкнул он, вскакивая. — Ты телефон в гримерке бросила, сумку бросила! Ты хоть понимаешь, как я перенервничал? У меня спина отваливается, я весь вечер тебя жду, как дурак!

Я посмотрела на него — на его холеное лицо, на капризно выпяченную губу, на всю эту ложь, которая сочилась из каждой его поры. И вдруг мне стало его жаль. Он даже не понимал, что человек, которого он сейчас пытается растоптать, больше ему не принадлежит.

— Я просто гуляла, Глеб, — спокойно ответила я, проходя мимо него к окну. — Дышала воздухом. В этом городе он особенный. Тебе стоит попробовать.

Я не обернулась, но почувствовала, как он замер за моей спиной, озадаченный моим спокойствием. Глава моей старой жизни была закончена. Впереди был рассвет, и я знала, что встречу его не здесь.

Глава 6

Последний удар по тарелкам еще вибрировал в воздухе, а я уже чувствовал, как по позвоночнику стекает ледяная струйка пота. Кайф. Настоящий, густой, мужской кайф. Зал бесновался, выплескивая остатки восторга, и я впитывал этот шум каждой порой. Это был мой наркотик, моя персональная доза, ради которой стоило трястись в гастрольном автобусе по разбитым дорогам Татарстана.

Я бросил палочки технику — тот поймал их на лету с подобострастной миной — и спрыгнул с подиума. Мышцы налились свинцом, в ушах стоял ровный, высокий звон, а во рту пересохло так, будто я полдня жевал солому.

Сейчас. Еще пара шагов — и я в кулисах. Там должна стоять Ира.

Она всегда там стояла. Маленький островок стабильности в этом хаосе. С бутылкой воды комнатной температуры («Связки, Глеб, береги связки!»), с мягким серым полотенцем и тем самым взглядом, в котором мешалось обожание и легкий упрек за то, что я опять «выложился сверх меры».

Я вышел за тяжелый занавес, обдавший меня запахом вековой пыли, и… наткнулся на пустоту.

Возле технического выхода стоял только гитарист Макс, жадно припавший к пол-литровой банке энергетика.

— Отработали, а? — Макс вытер губы рукавом. — Елабуга дает жару.

— Видел Иру? — я нахмурился, оглядываясь.

— Не-а. Может, в гримерке? Она там что-то строчила перед концертом. Слушай, Глеб, мониторы сегодня — просто дно, я себя вообще не слышал…

Я не стал дослушивать нытье Макса. Развернулся и быстрым шагом направился к нашей гримерке. Раздражение начало закипать где-то под ребрами. У меня спина горит так, будто туда залили расплавленное олово, мне нужно, чтобы она помогла снять этот дурацкий камзол — Ирка сама настояла на этой плотной ткани, «для образа», а теперь я в нем как в сауне.

Я толкнул дверь гримерки плечом.

— Ир, ну ты где пропала? Вода где? Я пить хочу так, что…

Тишина.

Гримерка встретила меня холодным светом люминесцентных ламп. Никого. На столе — её швейные принадлежности, какие-то обрезки шелка, игольница… Моя кожаная куртка валялась на полу в углу, хотя я точно помнил, что бросал её на кресло. Странно. Ира терпеть не могла беспорядок. Обычно она сразу всё развешивала, разглаживала, раскладывала по линеечке.

Я поднял куртку, отряхнул её. Внутри кольнуло нехорошее предчувствие, но я тут же его задавил. Наверняка пошла в ближайший киоск за своими «очень важными» журналами или за какой-нибудь особенной тесьмой. Женщины. У них вечно семь пятниц на неделе. Даже у моей идеальной Ирочки.

На столике, рядом с зеркалом, лежала её сумка. Элегантная, из гладкой кожи — работа её собственного ателье «Egorova Design». Рядом — смартфон.

Я взял телефон. Экран ожил, требуя пароль. 15-09. Дата нашей свадьбы. Я усмехнулся. Ира никогда не меняла пароли, была в этом плане удивительно консервативной. Ни одного пропущенного звонка, только пара уведомлений от её помощницы из Питера.

Значит, ушла без телефона. И без сумки.

— Ну и где тебя черти носят, Егорова? — проворчал я в пустоту комнаты.

Я сел в кресло, пытаясь дотянуться до молнии на спине камзола. Бесполезно. Этот дизайнерский шедевр был рассчитан на то, что его будет снимать кто-то другой. То есть она.

Минута, три, пять. Тишина гримерки начинала давить. Звон в ушах сменился тяжелой пульсацией. Гнев медленно вытеснял усталость. Это было просто немыслимо! Я выложился на сцене, я принес в этот ДК драйв, я — звезда этого вечера, а моя жена, мой «менеджер по уюту», просто испарилась в самый ответственный момент!

Я ведь просил её сегодня: «Ириш, спина будет ныть, приготовь мазь». И что? Где мазь? Где её руки?

В дверь осторожно постучали.

— Мамочка, это ты? Заходи, не заперто! — рявкнул я, уже готовясь высказать ей всё, что думаю об этом «демарше».

Но вместо Ирины в дверях показалась Марина.

Она уже успела скинуть сценическое платье, сменив его на короткий шелковый халатик изумрудного цвета. На её тонком запястье, которое она изящно положила на дверную ручку, ослепительно сверкнул сапфировый браслет. Тот самый. Мой подарок.

Я почувствовал, как внизу живота привычно потянуло. Марина была как глоток холодного шампанского после тяжелой смены на заводе. Игристая, колючая и бьющая в голову.

— Оу… — Марина картинно округлила глаза, оглядывая пустую комнату. — А где наша главная по тылу? Неужели Ирина Сергеевна оставила своего чемпиона без присмотра?

— Не знаю, — буркнул я, пытаясь скрыть досаду. — Ушла куда-то. Даже телефон бросила.

Марина вошла в гримерку, мягко покачивая бедрами. От неё пахло тем самым сладким жасмином, который я купил ей в паре к своим новым духам. Аромат измены, который кружил мне голову последние три месяца.

— Какая досада, — Марина подошла ко мне со спины. Её прохладные пальцы коснулись моей шеи, скользнули по загривку. — А я-то думала, тебя уже вовсю обхаживают. Ты был сегодня невероятным, Глеб. Соло — просто космос. Я там, на сцене, чуть сознание не потеряла от этого ритма.

Она склонилась к моему уху, обдав его горячим дыханием.

— Может, я смогу заменить её? Хотя бы на время?

— Спина болит, Марин, — я прикрыл глаза, поддаваясь её ласкам. — Ира обещала растереть, но её нет.

— Я умею растирать гораздо интереснее, чем она, — прошептала Марина. — И у меня в номере есть лед. И виски. Настоящий, из дьюти-фри. Макс предлагал отметить концерт, но я сказала, что устала. Для него — устала. А для тебя…

Она прикусила мочку моего уха, и я почувствовал, как остатки здравого смысла улетают в трубу.

Да, Ира поступила некрасиво. Она бросила меня в тот момент, когда была мне нужна. Она знала, как важен для меня этот концерт. Это был акт вопиющего пренебрежения. Значит, я имею полное право на компенсацию. В конце концов, я мужчина. Мне нужна энергия, а не это вечное «Глеб, надень шарф».

Я посмотрел на телефон Ирины, лежащий на столе.

«Пусть понервничает, — зло подумал я. — Придет в пустую гримерку, найдет свой мобильник и поймет, что мир не вращается только вокруг её желаний. Пусть посидит одна, пока я буду „лечить спину“».

— Пойдем, — я резко встал, перехватывая руку Марины. — Только помоги мне с этой проклятой молнией.

— С удовольствием, котик, — она хихикнула, и её пальцы ловко поползли вниз по моей спине.

Через десять минут мы уже выходили из ДК через черный ход. У входа стояло такси — Марина была предусмотрительна, за что я её и ценил. В ней не было этой иркинской тяжеловесной правильности. Она была легкой. Как пена на прибое.

Пока машина везла нас к гостинице «Тойма», я смотрел на мелькающие огни Елабуги. Городишко как городишко. Темные улицы, редкие прохожие. Где-то там сейчас бродит моя жена, изображая из себя загадочную натуру. Ну-ну.

Я достал свой телефон и демонстративно перевел его в режим «Не беспокоить».

— Всё правильно, — Марина прижалась к моему плечу, поглаживая сапфировый браслет. — Настоящие звезды должны отдыхать красиво. А проблемы… проблемы пусть подождут до утра.

Я кивнул, вдыхая её приторный парфюм. Где-то на задворках сознания еще царапалась мысль: «А вдруг с ней что-то случилось? Вдруг ей плохо?». Но я тут же её задавил. Ира — взрослая, расчетливая женщина. С ней ничего не может случиться в этом тихом городке. Скорее всего, просто решила показать характер. Показать, какая она незаменимая.

«Ошибаешься, Ириша, — подумал я, когда лифт гостиницы пополз вверх. — Незаменимых у нас нет. Есть только те, кто вовремя оказывается рядом».

Дверь номера Марины захлопнулась, отсекая весь мир. И в этом мире больше не было места «мамочке», счетам, тканям и пятнадцатилетнему браку. Только ритм, который я выбирал сам.

Я не знал, что в этот самый момент на набережной Елабуги другой мужчина рисует портрет моей жены. И я даже представить не мог, что это — последний вечер в моей жизни, когда я еще мог называть Ирину Русакову своей.

Осечка. Я думал, что стреляю в её гордость, а на самом деле — нажал на курок, направив ствол в собственное сердце. Но пока… пока виски в бокале Марины приятно холодил пальцы, и я чувствовал себя королем этой ночи.

Глава 7

Елабужский воздух, еще полчаса назад казавшийся мне целебным, теперь обжигал горло холодом. Я шла по темным улицам, прижимая к себе папку с рисунком Ильнура, словно это был единственный щит, способный защитить меня от надвигающейся лавины.

Дом Культуры встретил меня гулким эхом и суетой техников на заднем дворе. Группа Глеба уже закончила паковать мелкое оборудование, и теперь огромный черный трейлер заглатывал кейсы, как доисторический ящер. Никто не обратил на меня внимания — я была для них частью привычного ландшафта, предметом мебели, который перемещается сам по себе.