Развод в 35. Чемодан в руки-барабан на шею!

В гримерке было пусто и неуютно. Свет люминесцентных ламп безжалостно высвечивал каждую пылинку, каждый обрывок нитки на полу. Моя сумка лежала на столе точно там, где я её оставила. Рядом — телефон, экран которого светился от уведомлений.

Я не стала их читать. Я знала, что там нет главного — звонка от мужа с вопросом: «Ира, ты где?».

Мой взгляд упал на кресло. Глеб в спешке всё-таки бросил здесь свою куртку, в которой я нашла чек. Видимо, Марина так активно тянула его в «праздничную ночь», что он забыл даже про верхнюю одежду. Я подошла к куртке, чувствуя, как пальцы немеют. Засунула руку в карман и вытянула хрусткую бумажку.

«Сапфировое сияние». Сто пятьдесят тысяч рублей.

Я аккуратно сложила чек и спрятала его в потайной карман сумки, туда же, где лежал рисунок художника. Это были два разных мира. Один — бумажный, лживый, пахнущий дорогим парфюмом и предательством. Второй — угольный, честный, пахнущий речным туманом.

Гостиница «Тойма» встретила меня тишиной пустого холла и сонным взглядом дежурной. Поднимаясь в лифте на четвертый этаж, я рассматривала свое отражение в зеркальной панели. Бледная женщина с прямой спиной. Ирина Сергеевна Егорова. Дизайнер. Жена.

Нет. Русакова. Я снова Ирина Русакова. Фамилия мужа вдруг стала казаться мне тяжелым, плохо скроенным пальто, которое мешало дышать.

Наш номер встретил меня идеальным порядком и запахом Глеба. Того самого нового парфюма, который теперь вызывал у меня тошноту. Кровать была не заправлена — он валялся здесь после концерта, прежде чем уйти. Я вошла в спальню, включила ночник. Пусто.

Я не стала садиться. Не стала плакать. Время слез закончилось там, на набережной. Сейчас во мне работала холодная, расчетливая машина, которую я сама в себе вырастила за годы управления бизнесом.

Я знала, где он. Марина не из тех, кто прячется. Она хищница, которая помечает территорию. В коридоре четвертого этажа было тихо, только ворс ковровой дорожки глушил мои шаги. Номер 412 находился в самом конце. Из-за двери доносился приглушенный женский смех и звон стекла.

Я остановилась перед дверью. Рука сама потянулась к ручке. Я не надеялась, что она будет заперта. Марина хотела, чтобы её триумф был явным. Она хотела, чтобы «мамочка» пришла и увидела. Что ж, я не привыкла разочаровывать людей.

Ручка мягко поддалась. Дверь открылась без единого скрипа.

Номер Марины был залит теплым вечерним светом. На столе стояла бутылка виски и два бокала. Глеб сидел на диване, расслабленный, в расстегнутой на три пуговицы рубашке. Марина устроилась на подлокотнике, перебирая его волосы.

В свете лампы её запястье вспыхнуло ярко-синим огнем. Сапфиры. Те самые. Они смотрелись на ней вульгарно, как и всё в этой комнате.

— …а она такая: «Глеб, надень шарф!», — Марина зашлась в мелком, противном смешке. — Представляешь, Глеб, она реально думает, что ты без неё даже дорогу через улицу не перейдешь.

Глеб хохотнул, притягивая её за талию.

— Она просто привыкла всё контролировать, Марин. Дизайнерская деформация. Вся жизнь по линейке...

Я шагнула внутрь, закрывая за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел в этой уютной атмосфере измены.

Глеб дернулся, едва не уронив бокал. Марина замерла, её рука так и осталась в его волосах. В её глазах на мгновение мелькнул испуг, который тут же сменился колючей, вызывающей дерзостью.

— Ира? — Глеб вскочил, лихорадочно пытаясь застегнуть рубашку. Его лицо в считанные секунды сменило цвет с самодовольно-розового на землисто-серый. — Ты… ты как здесь? Я тебя искал! Ты телефон бросила, я с ног сбился…

— Искал? — я прошла в центр комнаты. Мой голос звучал так ровно, что я сама себе удивилась. Ни одной дрожащей ноты. Лед. — Вижу, поиски увенчались успехом. Ты нашел самое ценное, что у нас было, Глеб. В чужой постели.

— Ира, это не то, что ты думаешь, — он сделал шаг ко мне, выставив руки вперед, словно пытался защититься. Старая, избитая фраза, от которой меня едва не передернуло. — Мы просто… мы просто обсуждали новый трек. Марина переволновалась после концерта, я зашел её поддержать.

— Трек? — я перевела взгляд на запястье вокалистки. — С сапфировым аккомпанементом?

Марина, почувствовав, что ситуация накаляется, демонстративно вытянула руку, любуясь браслетом.

— А что такого, Ирина Сергеевна? Глеб ценит своих сотрудников. Это просто премия за удачный тур.

— Премия? — я открыла сумку, достала чек и медленно, почти торжественно положила его на стол рядом с бутылкой виски. — Тогда ты забыл отдать ей квитанцию, Глеб. Чтобы она знала точную цену твоей «благодарности». Сто пятьдесят тысяч из бюджета моего ателье. Из тех денег, которые были отложены на зарплаты швеям.

Глеб посмотрел на чек, потом на меня. В его глазах отразилась паника. Он понял, что я видела не только это. Что я слышала всё.

— Ириш, ну послушай… — он попытался взять меня за руку, но я отступила.

— Не смей, — отсекла я. — Твои руки пахнут ею. И ложью. И этим дешевым парфюмом, который вы купили парой.

Я посмотрела на Марину. Та сидела, скрестив ноги, и в её взгляде больше не было страха. Только торжество. Она получила то, что хотела. Она разрушила.

— Ты права, Марина, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я действительно была для него «мамочкой». Я вытирала ему сопли, я строила его карьеру, я создавала ему образ рок-звезды из обычного инфантильного барабанщика. Но мамочки иногда увольняются. И сегодня — мой последний рабочий день.

Я повернулась к Глебу. Он стоял, понурив плечи, и выглядел сейчас таким жалким, что мне стало тошно. Где тот «бог ритма», который подмигивал ей со сцены? Передо мной был просто немолодой мужчина, совершивший самую большую глупость в своей жизни.

— Развод будет в Питере, — произнесла я. — Твоего участия не потребуется, юристы всё сделают сами. А сейчас…

Я сделала паузу, чувствуя, как внутри меня окончательно застывает бетонная плита.

— Чемодан в руки, Глеб. И барабан на шею. Чтобы я тебя в нашем номере через пять минут не видела. Спи где хочешь. Хоть в трейлере с инструментами, хоть здесь. Ты ведь так хотел свободы? Поздравляю. Ты свободен. От меня, от моих денег, от моего ателье и от нашего будущего.

— Ира, ты не можешь так… — пролепетал он. — Мы же пятнадцать лет… Нам нужно поговорить!

— Мы говорили пятнадцать лет, Глеб. Но ты слушал только свои барабаны. А теперь послушай тишину. Тебе она очень скоро надоест.

Я развернулась и вышла из номера. Дверь закрылась за моей спиной с легким щелчком, который для меня стал звуком финишного створа.

Я шла по коридору, и с каждым шагом мне становилось всё легче. В моем номере меня ждали пустые чемоданы и целая жизнь, которую нужно было перекроить заново.

Глеб не вышел за мной. Он остался там. С Мариной, с виски и со своим сапфировым позором.

Я зашла в наш номер, закрыла дверь на засов и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, но это был не страх. Это был ритм новой жизни.

Я достала из сумки рисунок Ильнура. Женщина на бумаге смотрела на меня с надеждой.

— Ну вот и всё, Иришка, — прошептала я, открывая первый пустой чемодан. — Теперь мы шьем только для себя.

В эту ночь я не спала. Я паковала вещи — методично, спокойно, аккуратно складывая ткани и лекала. Глеб несколько раз скребся в дверь, что-то шептал, просил открыть. Я даже не подошла.

Для меня его больше не существовало. Был только шум дождя за окном и чистый лист бумаги в моей голове, на котором я собиралась нарисовать свое новое завтра. Без фальшивых нот и чужих ритмов.

Глава 8

Рассвет вползал в номер гостиницы «Тойма» медленно и неохотно, словно ему тоже было тошно находиться в этой комнате, пропитанной запахом лжи и осевшей пыли. Свет был серым, болезненным. Он выхватывал из темноты мои чемоданы — два черных монолита, набитых остатками моей прежней жизни.

Я не спала. Сидела в кресле у окна, завернувшись в гостиничный халат, который колол кожу, и смотрела, как просыпается Елабуга. Внизу, на парковке, уже заводились моторы трейлеров. Группа Егорова готовилась к переезду в следующий город.

Тихий шорох у двери заставил меня напрячься. Я не обернулась. Я знала этот звук — осторожный, заискивающий шаг человека, который надеется, что буря утихла сама собой.

— Ириш… — голос Глеба был сиплым, прокуренным и совершенно жалким.

Я продолжала смотреть в окно. В утренних сумерках Кама казалась полосой застывшего свинца.

— Ира, ну хватит. Я всю ночь просидел в коридоре. Как собака, честное слово.

— Собаки вернее, Глеб, — спокойно ответила я, не меняя позы. — Не оскорбляй животных сравнением с собой.

Послышался тяжелый вздох. Он вошел в комнату, и я физически ощутила, как пространство вокруг него стало тяжелым и грязным. Он подошел ближе, остановился в двух шагах. Я чувствовала запах виски и тот самый тошнотворно-сладкий шлейф Марининых духов.

— Послушай, я вчера… я просто перебрал. Этот концерт, нервы, адреналин. Ты сама знаешь, какой это стресс — выходить к толпе. Марина… она просто оказалась рядом. Она пустое место, Ир. Пыль под ногами. Ты же знаешь, что люблю я только тебя.

Я медленно повернула голову. Глеб выглядел ужасно: помятое лицо, красные глаза, спутанные волосы. Мой «рок-кумир» превратился в облезлого актера погорелого театра. И самое страшное — я не чувствовала ни злости, ни желания ударить его. Только брезгливость, как при виде грязного пятна на дорогой ткани, которое невозможно вывести.

— Пыль под ногами, говоришь? — я усмехнулась, и этот звук напугал меня самой своей сухостью. — За эту «пыль» ты заплатил сто пятьдесят тысяч из бюджета моего ателье. Ты украл эти деньги у моих девчонок-швей, у нашего будущего. Ты купил ей сапфиры, Глеб. На мои деньги.

— Я всё верну! — он заговорил быстро, захлебываясь словами. — Я отработаю. Я попрошу аванс у продюсера. Ира, это был просто бес в ребро, клянусь! Юбилейный тур, кризис среднего возраста… Ну, все мужики так косячат. Главное же дом, семья! Пятнадцать лет, Иришка! Мы же как одно целое.

— Одно целое? — я поднялась, сбрасывая халат и оставаясь в простом трикотажном платье, которое приготовила с вечера. — Нет, Глеб. Мы никогда не были одним целым. Я была твоим фундаментом, а ты — яркой вывеской, которую я подкрашивала каждые полгода, чтобы не облупилась. Мой дом сгорел вчера вечером в номере 412. А сейчас я просто выхожу из пепелища.

— Куда ты пойдешь? — он попытался преградить мне путь, в его голосе прорезались знакомые властные нотки, которые он всегда включал, когда аргументы заканчивались. — У тебя здесь никого нет. Денег на карте — кот наплакал, я же видел отчеты. Ты без меня в этой глухомани пропадешь. Давай просто забудем. Я уволю Марину. Прямо сейчас. Пусть катится к черту со своим браслетом.

Я посмотрела на него в упор. Пятнадцать лет я верила, что этот человек — моя судьба. Теперь я видела перед собой чужака.

— Марина останется, Глеб. Она — именно то, что ты заслужил. Идеальная пара для барабанщика, который путает любовь с обслуживанием.

Я оттолкнула его плечом — он даже не сопротивлялся, пошатнувшись от моей неожиданной силы. Схватила сумку, в которой лежал телефон, паспорт и свернутый рисунок Ильнура.

— Номер оплачен до полудня, — бросила я, уже стоя в дверях. — Чемоданы я заберу позже. И не смей мне звонить,я заблокирую твой номер.

— Ира! — крикнул он мне вслед. — Ты пожалеешь! Ты сама ко мне приползешь, когда поймешь, что мир — это не твое розовое ателье!

Я не ответила. Дверь захлопнулась, отсекая его крик. В лифте я прижалась лбом к зеркалу и закрыла глаза. Пальцы дрожали, но внутри, под ребрами, росло странное, звенящее чувство свободы.

Выйдя из гостиницы, я вдохнула холодный утренний воздух. Город был окутан туманом, который медленно сползал к реке. Я достала телефон, открыла сумку и вытащила рисунок. На обратной стороне, среди черных угольных разводов, виднелись цифры.

Я набрала номер, не давая себе времени передумать.

— Да, — голос Ильнура прозвучал сразу, будто он ждал этого звонка. В нем не было сонного раздражения, только спокойная готовность.

— Это Ирина. С набережной, — я сглотнула комок в горле. — Вы говорили… что знаете, где здесь самый чистый воздух. Предложение еще в силе?

— Через пятнадцать минут буду у входа в «Тойму», — просто ответил он и положил трубку.

Я присела на скамью у входа, спрятав лицо в ладонях. Мимо проходили техники, грузили оборудование, кто-то из музыкантов скользнул по мне безразличным взглядом. Для них я уже была «бывшей».

Черный внедорожник, покрытый слоем дорожной пыли, мягко затормозил у крыльца ровно через четверть часа. Ильнур вышел из машины, и я невольно отметила, как его спокойная, уверенная походка контрастирует с суетливыми движениями Глеба. На нем были те же джинсы и куртка, что и ночью.

Он подошел ко мне, протянул руку. Его ладонь была теплой и сухой.

— Поехали, — сказал он, не задавая вопросов о моих красных глазах и бледном лице. — Завтрак в Елабуге — это особый ритуал.

Мы ехали молча по просыпающимся улицам. Ильнур привез меня в маленькое кафе в старом купеческом доме. Пахло свежим хлебом и кофе. Он заказал горячие блины с медом и чай в большом керамическом чайнике.

— Ешьте, — он пододвинул ко мне тарелку. — Чтобы воевать с прошлым, нужны силы.

— Откуда вы знаете, что я воюю? — я подняла на него взгляд.

— У Вас на лице написана вся карта боевых действий, Ирина Сергеевна. Но судя по тому, что Вы здесь без чемоданов, Вы совершили глубокую разведку и решили сменить дислокацию.

Я не выдержала и слабо улыбнулась. Этот мужчина обладал удивительным даром — говорить о серьезных вещах просто и без надрыва.

После завтрака он предложил:

— Давайте просто погуляем. Пока город еще не забит туристами. Елабуга умеет лечить память.

Мы пошли по старым улицам, мимо купеческих особняков с резными наличниками. Город просыпался, пахнул свежим хлебом и мокрой листвой.

— Смотрите, — Ильнур остановился у красного кирпичного здания. — Дом-музей Шишкина. Здесь он рос. Здесь учился видеть этот мир не как набор предметов, а как божественное полотно.

Я смотрела на белые балконы, на ухоженный сад и чувствовала, как внутри меня, привыкшей к стерильному блеску петербургских шоу-румов, что-то оттаивает. Здесь была подлинность. Вековая, неторопливая сила.

— А вон там, — он указал на здание напротив, — усадьба Надежды Дуровой. Женщина-гусар. Она тоже умела ломать правила, когда они становились тесными. Вам сейчас стоит поучиться у неё этой дерзости.

— Посмотрите на этот забор, — он остановился у старой усадьбы с резными воротами. — Видите там, внизу, вырезанную фигурку кота? Это работа местного мастера, который жил здесь сто лет назад.

Я замерла. Фигурка кота. Маленькая, почти стертая временем.

— Подождите… — я подошла ближе, коснулась дерева. — Там еще должно быть отверстие внизу, под котом. Мы туда… мы туда прятали «секретики».

Ильнур медленно обернулся ко мне. Его взгляд стал пронзительным, почти ошеломленным.

— «Секретики»? Из цветных стеклышек и фантиков от конфет?

— Да, — я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — А еще там была старая медная пуговица. Я украла её у бабушки из шкатулки, и мы решили, что это печать королей.

Ильнур подошел вплотную. Его лицо изменилось, черты словно разгладились, возвращая его на тридцать лет назад.

— Иришка? — негромко произнес он, и в этом слове было столько нежности и старой боли, что у меня перехватило дыхание. — Иришка-золотишко?

Я смотрела на него, и вдруг всё встало на свои места. Глубокая складка между бровей — она была и у того мальчика, когда он сердился на собак. Взгляд — серьезный и защищающий.

— Это ты… — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты тот мальчик с пустыря? Который отогнал собак?

— Я искал тебя, — он взял мои руки в свои, и теперь его пальцы едва заметно дрожали. — Когда мне было двенадцать, я прибежал к дому твоей бабушки, но там были закрыты ставни. Соседи сказали, что она умерла, а тебя увезли в Ленинград. Я тогда оставил под этим самым котом записку. Написал: «Я вырасту и найду тебя». Но дождь её, наверное, съел в первую же ночь.

Я не выдержала. Слезы, которые я сдерживала всё утро перед Глебом, хлынули потоком. Это не были слезы горя. Это было озарение. Ощущение, что круг замкнулся. Пятнадцать лет я жила с человеком, который был мне чужим, и всё это время в моем сердце жил образ этого мальчика.

— Я хранила его, — я дрожащими пальцами вытянула цепочку из-под ворота платья. Серебряное кольцо на кожаном шнурке. — Все эти годы. Глеб хотел его выбросить. Говорил, что это мусор. А я не могла.

Ильнур коснулся кольца. Его лицо осветилось такой чистой, детской радостью, что он в этот момент стал невероятно красивым.

— Это кольцо моего деда, — сказал он тихо. — Я тогда думал, что дарю тебе самое ценное, что у меня есть. Чтобы ты не боялась.

Мы стояли у старых ворот, и город вокруг нас словно замер. Не было больше Питера, не было измен, не было криков Глеба и сапфиров Марины. Были только мы — два взрослых, потрепанных жизнью человека, которые нашли свои корни в тени старого забора.

Ильнур не пытался меня обнять или поцеловать. Он просто держал мои руки, и эта связь была крепче любого физического контакта. Мы узнавали друг друга заново — по жестам, по интонациям, по тому, как оба одновременно вспомнили, как однажды пытались «поженить» бабушкиного кота и соседскую собаку, и чем это закончилось для наших коленей.

— Знаешь, — Ильнур посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую Елабугу, которую он обещал показать. — Я ведь не просто так рисовал тебя вчера. Я почувствовал этот ритм. Твой ритм. Как будто душа узнала свою.

Я молчала, прижимаясь лбом к его плечу. Мне не нужны были слова. Впервые за пятнадцать лет мне не нужно было ничего из себя строить, никому ничего доказывать и никого обслуживать.

Мир на мгновение замер. Пятнадцать лет брака с Глебом показались коротким, дурным сном, а эти тридцать лет разлуки с Ильнуром — просто затянувшейся паузой. Мы стояли, держась за руки, и я видела в его глазах того самого мальчика, который когда-то не побоялся стаи псов.

— Пойдем, — тихо сказал Ильнур, когда я немного успокоилась. — Нам нужно подняться выше. Чтобы ты увидела масштаб.

Мы направились к окраине, туда, где на высоком холме возвышалось Чертово Городище. Подъем был крутым. Я шла, чувствуя, как дыхание становится тяжелым, а ноги гудят, но я не хотела останавливаться. Мне нужно было это физическое усилие, чтобы вытолкнуть из себя остатки петербургской гари.

Когда мы поднялись на самую вершину, у меня перехватило дыхание. Не от усталости — от красоты.

Перед нами стояла древняя башня — единственный уцелевший свидетель булгарской крепости. Темный камень, обветренный веками, казался вечным. А под холмом… под холмом расстилалась бесконечность.

Кама и Тойма сливались здесь в единое серебряное русло. Огромные пространства заливных лугов, подернутые осенней позолотой, уходили к самому горизонту. Река казалась полосой кованого металла, холодной и величественной.

— Посмотри на это, Ира, — Ильнур встал рядом, глядя вдаль. — Этой башне тысяча лет. Мимо неё проходили армии, рушились империи, менялись религии. А она стоит. Потому что у неё глубокие корни. Твоя драма с Глебом… отсюда, с высоты, она кажется просто пылью. Маленьким недоразумением на фоне этой вечности.

Я смотрела на реку и чувствовала, как во мне рождается невероятная мощь. Ветер с Камы трепал мои волосы, выдувая из головы голоса Марины, Глеба, свекрови. Здесь, на Чертовом Городище, я вдруг поняла: я — не «старый диван». Я не «удобная мебель». Я — часть этого огромного мира, такая же прочная, как этот камень.

— Здесь так тихо, — прошептала я.

— Это тишина силы, — Ильнур коснулся моего плеча. — В Елабуге говорят, что на этом месте желания сбываются, если они честные. О чем ты сейчас думаешь?

Я посмотрела на него. На его руки в пятнах краски, на его честный, открытый взгляд.

— Я думаю о том, что Глеб никогда бы сюда не поднялся. Он бы сказал, что здесь плохая дорога для его ботинок и слишком скучный вид.

— Значит, хорошо, что его здесь нет, — просто ответил Ильнур. — Здесь место только для тех, кто умеет дышать в полную силу.

Мы стояли у края обрыва. Кама несла свои воды к Волге, и вместе с этим течением от меня уплывало всё то, что я считала своей судьбой. Я достала из кармана серебряный кулон — кольцо его деда — и подняла его к солнцу. Металл вспыхнул, поймав лучи.

— Спасибо, что нашел меня, — я повернулась к Ильнуру.

— Я не находил тебя, Иришка, — он улыбнулся своей тихой, надежной улыбкой. — Ты просто вернулась домой. А я всё это время просто держал дверь открытой.

Спускаясь с городища, я уже знала, что справлюсь. Впереди был тяжелый путь в Питер, юридические битвы и одиночество. Но у меня теперь был этот вид с высоты башни. У меня была эта река и этот мужчина, который знал меня настоящую.

Жизнь Ирины Русаковой больше не была серой тканью, порезанной на куски. Она была огромным, залитым солнцем простором, который только предстояло освоить. И на этот раз я не доверю кроить свою судьбу никому, кроме себя.

Глава 9 (Ильнур)

(от лица Ильнура)

Вчера на набережной я совершил поступок, который мне не свойственен. Я не из тех, кто пристает к одиноким женщинам в сумерках, и уж точно не из тех, кто навязывает свои услуги портретиста. Но когда эта женщина вышла из тумана, у меня перехватило дыхание.

Это не было узнаванием. Как можно узнать в тридцатипятилетней женщине с лицом, застывшим в маске ледяного отчаяния, пятилетнюю девочку с разбитыми коленками? Это было что-то другое. Необъяснимый, почти мистический резонанс. В её взгляде, в том, как она куталась в свой дорогой, явно не по погоде, жакет, было что-то до боли знакомое. Что-то из моего собственного детства, затерянного в этих самых переулках.

Я смотрел на неё и видел не модель, а загадку, которую мне жизненно необходимо было разгадать. В её глазах плеталась такая тьма, которую не встретишь у обычного туриста. Это была тьма человека, чей мир только что рухнул, оставив за собой лишь облако пыли. И эта тьма… она манила меня. Я чувствовал, что если не остановлю её сейчас, если не заговорю, то пропущу что-то фундаментально важное в своей собственной жизни.

А сегодня утром… сегодня утром небо Елабуги разверзлось и обрушило на меня правду, к которой я не был готов.

Я сидел за рулем внедорожника у гостиницы «Тойма» и смотрел, как Ирина идет к машине. Она казалась еще более хрупкой в этом безжалостном утреннем свете. Мы поехали завтракать, потом гуляли… И всё это время я пытался понять: почему мой пульс частит каждый раз, когда она поворачивает голову?

И вот — старые ворота. Тот самый резной кот, которого мой дед сделал еще до моего рождения. Когда она коснулась дерева и заговорила про медную пуговицу, украденную у бабушки… Время для меня просто перестало существовать. Оглушительный удар сердца — и всё встало на свои места.

«Иришка-золотишко».

Боже, это была она. Та самая маленькая девочка, которую я защищал от собак на пустыре. Та, чья бабушка угощала меня самыми вкусными в мире пирогами с черемухой. Я смотрел на неё, на это серебряное кольцо на её шее — мой первый мужской подарок — и чувствовал себя так, словно мне снова десять, и я только что нашел величайшее сокровище в мире.

Но эйфория длилась недолго. Потому что сейчас я стоял у отеля, и передо мной разворачивалась сцена, которую я бы с радостью вычеркнул из реальности своего города.

У входа в «Тойму» было шумно и грязно. Огромный черный трейлер перегородил улицу, техники с матами грузили кофры, пахло бензином и дешевой бравадой. И в центре всего этого стоял он.

Глеб Егоров.

Как художник, я привык оценивать людей по их внутренней структуре. Глеб был похож на дешевую декорацию — фанера, обклеенная яркой пленкой под «мрамор». Сверху — блеск, амбиции, кожаная куртка с излишком заклепок. Внутри — пустота и гулкий сквозняк. Он стоял у крыльца, нервно куря, и в каждом его движении сквозило такое непомерное, болезненное эго, что мне стало тошно.

Я припарковал машину и почувствовал, как Ирина рядом со мной сжалась. Её плечи напряглись, взгляд стал холодным и отстраненным. Она готовилась к бою.

Я вышел из машины первым, загораживая её дверцей.

Егоров заметил нас сразу. Его лицо в секунду сменило несколько масок: от фальшивой радости («Нашлась!») до подозрительной, собственнической ярости. Он двинулся к нам — походка была разболтанной, претенциозной. Он всё еще играл роль рок-звезды, хотя перед ним был не зал фанатов, а просыпающийся провинциальный город.

— Ты еще кто такой? — он прохрипел это, обдавая меня запахом перегара и вчерашнего виски. — Ты чего мою жену катаешь по городу? Ира! Живо в номер, нам выезжать через полчаса!