Вернуть жену после предательства

— Да поехали, всё равно такси не дозвониться, — поддакнула Алина. — А ты с твоей ногой до дома не дойдёшь. Он же тебе помог встать, не сожрёт ведь!

А я сидела и смотрела на него.

Он стоял, облокотившись на открытую дверцу машины, и смотрел прямо на меня.

Не улыбался широко, не подмигивал, не строил из себя кого-то. Просто стоял. Ждал.

Как будто знал, что я сомневаюсь.

Мы всё-таки сели. Втроём. На заднее сиденье.

Он включил музыку негромко, улицы проносились за окнами, девочки хихикали, а я молчала и старалась не встречаться с ним взглядом в зеркале.

Руки в кулачки, туфелька — рядом. Я по-прежнему чувствовала себя клоуном на балу. Только теперь ещё и клоуном в автомобиле какого-то незнакомца.

Доехали быстро. Он остановился у моего подъезда, девочки выскочили первыми, сказали:

— Мы отойдем, а ты посиди, отдышись!

Подруги. Конечно. Убежали к соседнему двору, а я осталась на лавке, рядом с его машиной, будто прилипла.

И он вдруг подошёл. Присел на корточки рядом.

— Ты не боишься, что я маньяк? — спросил я тогда сама себя в голове, но вслух промолчала.

А он посмотрел на меня так… как-то чуть-чуть наклонился вперёд, и я вдруг поняла, насколько он близко..

— Не хочешь переобуться и поехать продолжить свой выпускной? — мягко предложил этот кареглазый, — Я подвезу.

— Я… я тебя совсем не знаю, — пробормотала я, — Чтобы снова садиться к тебе в машину.

Он усмехнулся и протянул руку:

— Анвар Хайруллин. Мне двадцать четыре. Живу недалеко. Не женат, детей нет, в отношениях не состою. Увидел сегодня красивую девушку и не смог оставить её в беде.

Пауза.

— Я ведь джентльмен.

Глава 12

Рая

Утро пахнет кофейной гущей и детским шампунем.

Кира сидит на табуретке, качает ногами и рассказывает, что во сне была космонавтом, летала на планете, где всё из зефира.

Я киваю, завязываю ей косички, вплетаю тонкие розовые ленточки в ее белокурые волосы.

Она смеётся, когда я специально делаю "пум" на макушке. Моя малышка, моя беззаботная девочка.

— Сегодня у вас утренник, — напоминаю, поправляя воротник её сарафана. — Так что веди себя, как настоящая принцесса.

— А можно как космонавт?

— Космонавты тоже бывают принцессами, — улыбаюсь я, поправляя ее воротник.

Мы выходим из квартиры.

Пакет с фруктами в одной руке, в другой — её ладошка.

Я ещё не вижу его, но где-то внутри чувствую — он тут.

И, конечно, когда дверь лифта открывается, он выходит.

Анвар.

В спортивке, с ключами в руке, волосы растрёпаны. Останавливается, смотрит прямо на нас. На меня — коротко, на Киру — дольше. Слишком дольше.

— Привет, красавица, — ухмыляется он, присев перед ней на колени,— Как тебя зовут?

Словно не знает.

Словно мы с ним никогда не говорили о её имени, не выбирали его, не спорили, кто будет крестным, не держали её вместе в роддоме.

— Кира, — отвечает она, чуть стесняясь, но с интересом.

Дети всегда тянутся к вниманию взрослых, даже если эти взрослые — те, кого им не стоит знать.

— Ты в садик идешь? — продолжает он, будто с чужим ребёнком на детской площадке.

Я сжимаю её ладонь крепче.

— Не твоя — не трогай, — произношу тихо, но так, что он точно слышит.

Он приподнимает бровь.

— Серьёзно? Это что, теперь так?

— Это всегда было так, — отрезаю я в порыве злости, — Просто ты решил иначе.

В груди дрожь, колени будто налились свинцом.

Я не хочу устраивать сцену при Кире, но и проглотить это не могу.

Он выпрямляется, смотрит на меня с этой своей полуухмылкой, которую я когда-то считала привлекательной, а теперь вижу только как издёвку.

И эта издевка раздражает меня. Как и он весь сам.

— Да ладно тебе, Рая. Она же ребёнок, что я такого сказал?

— Ты говорил так, будто она чужая. И да, для тебя она чужая, раз ты сам выбрал так.

— Может, ещё посмотрим, — бросает он, улыбаясь дочери, — Может, ещё окажется, что не такая уж и чужая.

— Может, — повторяю я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — но до того дня держи свои разговоры при себе.

Кира тянет меня за руку, не понимая, почему я говорю так сухо.

— Мам, мы опоздаем.

Я киваю, поворачиваюсь и увожу её к двери подъезда.

Спина чувствует его взгляд.

Как будто он всё ещё имеет право на нас. Но нет. Это не так. Не имеет.

Мы идём по двору, и только за углом я отпускаю её руку, чтобы поправить пакет.

Сердце колотится, как после бега в гору.

Я всегда думала, что когда встречу его, я буду готова.

Что я скажу что-то достойное, холодное, сдержанное.

Но на деле это — как получить кулаком в живот.

Ты сгибаешься, но стараешься не показать, что тебе больно.

В садике воспитательница здоровается, принимает фрукты.

Кира бежит в группу, оборачивается и машет мне рукой.

Я улыбаюсь ей так, будто всё в порядке. Пытаюсь быть хорошей актрисой, хотя злость и отчаяние берут надо мной вверх.

Только когда выхожу обратно на улицу, понимаю — руки дрожат.

В голове шумит одна фраза: "Не твоя — не трогай".

Я сказала это ему. ё

Но, кажется, в первую очередь — себе. Чтобы не забыть.

Чтобы не поддаться.

Чтобы помнить: бесчувственному человеку не место в жизни моей дочери.

Пусть он там ухмыляется, думает, что у него есть рычаги.

Нет у него ничего.

Кроме пустых слов и воспоминаний, которые уже ничего не значат.

Я ещё стою у вешалки, поправляю косички и ленточки на спинке стула, когда боковым зрением замечаю мужчину с ребёнком.

Взгляд — на секунду. И всё.

Сердце словно щёлкнуло: что-то знакомое.

— Рая?

Я поворачиваюсь и замираю.

— Артём? Ты… серьёзно, это ты?

Он улыбается, разводит руками от недоумения.

— Я, — кивает он, перехватывая ладошку мальчика лет четырёх, — какая встреча! Сколько лет, сколько зим!

– Ты как тут? – вопрос глупый, но я его задаю.

– Вот сына отвёл, теперь можно и на работу ехать. А ты я вижу тоже с дочкой.

Мы разговариваем еще пару минут, может даже десять, я так рада, так шокирована, что не замечаю хорд времени.

– Вот и решили переехать в район в этот, удобно.

— Ничего себе! — я улыбаюсь и киваю, — Какие вы молодцы! Рада за тебя, честно. Я помню твою свадьбу, вы такая классная семья.

Он чуть усмехается, а потом, как будто запнувшись, опускает глаза на своего сына, который уже бежит к воспитательнице.

— Да… не совсем семья, — произносит он после паузы, — Один воспитываю. Жена погибла год назад.

Мир на секунду словно затихает.

Слова падают прямо в грудь, оставляя в ней тяжёлый след.

— Артём… прости, я… — я не знаю, что сказать. Всё, что приходит на ум, кажется совсем неуместным, — Мне очень жаль.

— Да, — он отводит взгляд куда-то в сторону, — Бывает. Живём. Пытаюсь как-то вывозить. Книги читаю, видео смотрю… «Как воспитывать ребёнка», «Как разговаривать с детьми», «Ошибки отцов» — весь этот набор. Иногда думаешь, что всё понял, а потом он с утра начинает плакать, потому что каша не та, и понимаешь: ну, всё, завал.

Я смеюсь — тихо, не над ним, а вместе.

Потому что понимаю. Родительская работа - самая сложная в мире.

— Ты справишься, — мне хочется его обнять, не представляю какого это отцу растить ребенка одному, – Ты же всегда был… ну, знаешь, такой, хороший и надежный.

— Надёжный… — он чуть улыбается, но в глазах всё равно усталость, — Стараюсь. Мы, кстати, теперь живём через улицу, в доме напротив парка.

— Серьёзно?Получается, мы почти соседи.

Честно? Я рада отвлечься головой в этом разговоре бывших одноклассников.

— Почти, — кивает он, — Я тебя, кстати, в этом районе раньше не видел.

— Недавно тоже переехали, — отвечаю я, сжимая в руках свои ключи, — Тоже ближе к саду, чтобы Кире было удобно.

— Понятно. Ну, если что, можешь обращаться. Я хоть и один, но иногда могу кого-то подхватить, помочь… или просто пообщаться.

— Спасибо, Артём, — я улыбаюсь шире, чем планировала, — Честно. Не каждый день встретишь кого-то из школьных времён… да ещё и рядом.

— Ну так, может, теперь будем видеться чаще, — он чуть приподнимает бровь, — Ты ведь не исчезаешь сразу после садика?

— Иногда исчезаю, – я шучу, — Но для старых друзей, наверное, можно сделать исключение.

Мы прощаемся у дверей, он подходит к сыну, так на него похожему, а я ещё стою и смотрю, как он поправляет ему кепку, что-то тихо говорит.

И понимаю, что вот он — контраст.

Прямо перед глазами.

Мужчина, который не отмахивается, не исчезает.

И от этой мысли становится одновременно тепло и немного грустно.

Глава 13

Анвар

— Я тебе говорю, Илюха, вот просто на хрен не пойму, — шиплю я в бокал с вискарем, — какого хера она там оказалась? В этом доме. В этом подъезде. В этом лифте со своими пакетами, и глазами, будто я у неё жизнь украл.

Добронравов, Гном, ухмыляется да и только.

Он, сука, как всегда, спокойный, сидит, сжимает бокал с вискарём, глядит куда-то мимо.

С виду — такой себе ботаник в очках, но я-то знаю, как он выковыривает инфу из людей без щипцов и паяльника.

— Может, судьба, брат, — бурчит он, — Ты же сам говорил, что жить там удобно, под прикрытием, близко к управе. Не ты к ней приперся, она к тебе.

— Ага, судьба, — усмехаюсь зло, — Она мне не судьба, понял? Она ошибка. Я ушёл — всё, до свидания. Зачем тянуть резину, если у нас — работа. А у неё сопли по колено, фоточки дочечки, обрыганый фартук и вечные просьбы ее обнять. Бабий бред. Не надо мне это?

Гном не отвечает. Медленно кивает.

Я знаю, он не верит.

Он всегда знал, что я врал ей, когда говорил, что не люблю. И себе врал. Но, блядь, я не могу по-другому.

— Ты думаешь, она за тобой следит? — спрашивает он после паузы.

— Думаю. Или по дурости приехала, или кто-то ей подсказал. Она упрямая, как танк. Я ей когда-то по пьяни сказал, что влюбился — она месяц пекла мне пироги и мечтала о свадьбе. Я только тогда понял, насколько это всё бесполезно. Чувства, блядь.

— А ты что? Не мечтал?

— Я мечтал, чтоб нас не слили с Югославии. И чтобы не убили никого из группы. А потом, чтоб её не тронули. А потом — чтоб забыла. Вот и вся мечта.

Я делаю еще глоток и закусываю.

— Понимаешь, в чем прикол, Илюха? Я ухожу — я ухожу навсегда. Я не бегаю по бабам с цветами, не объясняюсь. Всё. Окончено. Она — гражданская. Мать. И не надо мне всей этой любви и ро антики. Переспали и хорош друг другу мозги пудрить. Баб много.

— А ребёнок?

Я сжимаю зубы. Наливаю ещё.

— Нагуленыш, я уверен, сам знаешь, я же тест делал.

Мы молчим.

На улице кто-то орёт под окнами — пьяные подростки.

Я жму зубы.

Потому что знаю — это была неправда.

Я не хочу, чтоб она жила без меня.

И не хочу… мне нужно выжить ее как можно скорее. Нужно сделать все чтобы она сьехала с этой квартиры завтра послезавтра, хотя бы через неделю.

— И всё-таки, брат, — вырывает из мыслей Илюха, — Ты её тогда любил, ночь или две, сказать трудно, пьян был.

Я заливаю в себя глоток. Жжёт. Приятно. Жгучее всегда притупляет боль.

Брюнетка появляется ниоткуда.

Длинная, глянцевая, ноги от ушей, в платье по телу, как вторая кожа. Глаза — стрелками, губы — сочные, красные, взгляд — «я готова».

Садится рядом, как будто случайно. Пахнет дорогим парфюмом и уверенной скукой.

— ПриветТы не отсюда, да? — мурлычет, наклоняясь ближе. — Я бы тебя тут запомнила.

Я делаю глоток. Горло обжигает.

— Я и сейчас тут ненадолго, — бурчу, не глядя.

Она хихикает, гладит пальцем край бокала.

Программа стандартная. Скучная. Прозрачная.

Смотрю мимо неё. Через неё.

Девки. Такие же, как она — столик за столиком. Гладкие, отфотошопленные живьём, все с одинаковыми глазами «возьми меня».

В другой день, может, я бы и…

Нет.

Ничего не хочется.

Никакого желания. Ни к кому.

Только дым, только глоток, только не думать.

Брюнетка кладёт руку мне на плечо.

Нежно. Липко.

— Я не кусаюсь, если что…

Смотрю на неё.

— А я кусаюсь, — рычу,— И не нежно.

Она отдёргивает руку, морщит губы, что-то шепчет про «фу, псих» и отворачивается.

Плевать.

Илья — напротив. Молчит, только еще порцию допивает, наблюдает, как я лавирую в этом фарсе.

Я смотрю на него. На брата по оружию.

— Я пойду, выйду.

Он не спрашивает, почему. Кивает.

— Давай, брат. Освежись.

Я встаю.

Выхожу.

Прямо сейчас. Сразу после разговора с Илюхой.

Вываливаюсь на улицу, будто меня кто-то вышвырнул.

Воздух тёплый, спёртый, с примесью гари от асфальта и дешёвого бензина.

Закуриваю. Руки трясёт, и не от страха, от злости. На себя. На неё. На то, как всё вышло.

— Ничего лишнего не сказал, — пробормотал вслух, — Чисто, всё по делу.

Да?

Сука.

Всё равно кто-то узнает. Всё равно запахнет. Там быстро нюхом чуют, когда баба где-то рядом мелькает.

А если эта баба — мать твоего ребёнка, с которым ты в лифте сталкиваешься — так вообще шито-крыто не получится.

Затягиваюсь глубже. В лёгких режет.

— Лучше сам скажу, — говорю, будто оправдываюсь перед кем-то, — Лучше, чтоб от меня прозвучало. Что, мол, видел, случайность, держу на контроле. Иначе кто-нибудь другой проинформирует — и уже не я рулевой, а пассажир в своей же жизни.

Сжимаю сигарету так, что пальцы хрустят.

Выкидываю бычок, тут же прикуриваю новую.

Плевать, что горло. Пусть болит. Это легче, чем думать.

А мысли… сука, они как оса в банке. Жужжат, бьются о стекло, бесят.

Открываю телефон. Палец сам тянется к галерее.

Не надо. Не надо.

Щёлкаю всё равно.

Фотка. Её. Киры.

Она в садике, сидит на полу, строит что-то из кубиков. Волосы — в ленточках, дурацких розовых, как у Барби. Щёки круглые, губы пухленькие. Улыбается кому-то за кадром. Наверное, ей сказала что-то мама.

Красивая.

На Раю похожа.

И, сука, хорошо, что не на меня.

Хорошо.

Вздох вырывается сам — тяжёлый, будто через бетонный блок.

— Прости ты меня, зайка. Ты просто… не должна быть моей. Так лучше.

Экран гаснет. Телефон — в карман. Пепел стряхиваю на асфальт.

Закуриваю ещё.

Третью.

Руки уже не слушаются. Холодные.

Хватает. Хватит. Всё.

Выпрямляюсь. Собираю себя по частям, как автомат.

Обратно в бар. Там дела.

А сердце… сердце пусть там остаётся. В той фотке.

И в тех глазах, которые на меня сегодня так смотрели.

Не дочки — Раи.

Чужие. Больше не мои.

Глава 14

Рая

Я выхожу из сада, оборачиваюсь на прощание — Кира машет мне рукой, щёки пылают, бантик криво, но счастлива.

Моя девочка.

Ну хоть кто-то в этой жизни счастлив и слава богу, пусть так и будет всегда.

Домой иду быстро, будто от кого-то убегаю. Наверное, от себя.

Поскорее бы сесть за ноутбук, поработать, погрузиться в цифры, рассылки — и забыться.

Открываю дверь, привычно стаскиваю кроссовки пяткой и придерживаюсь левой рукой за тумбочку, чтобы не упасть. Пора бы сменить обувь.

На кухне лёгкий аромат кофе с прошлого вечера — нет, варить не буду, а то опять сердце начнёт скакать.

Сажусь, включаю ноут. Запускаю табличку с акциями.

Только собираюсь дописать «Скидка -20% для именинников», как...

АААААХХХ…

Замираю.

Что это сейчас было?

Секунда, и вторая — ах... да… ещё...

Я выключаю легкую приглушенную музыку — у меня на сайте автофоновое сопровождение— и прислушиваюсь.

Не показалось.

Боже мой.

СТОНЫ.

Я даже не уверена, что у видео для взрослых такая звуковая дорожка.

— Ты издеваешься… — шепчу сама себе, поднимаясь.

Подхожу к стене — та самая, за которой квартира Анвара.

Я теперь уже знаю, спасибо судьбе, что этот мужчина от меня отвязался.

Спасибо ли?

Да пошло оно всё.

Закипаю.

Бум. Бум. Бум.

Теперь к стонам добавляется ритмичный глухой удар.

Или в стену кто-то стучит… или кровать так скачет, что вот-вот обрушится сразу на первый этаж.

— Какое… животное, — шепчу я, сжав кулаки. — Девять утра. Девять. Утра.

Я хватаю наушники. Ну как хватаю. Рыскаю в сумке и когда не нахожу их на дне, вспоминаю, что под подушкой.

Спасибо хоть, что Кира уже в садике и такую грязь слышать не придется. не знаю, как перебить такое мультиками про смешариков.

Хиты 80-х — моё спасение.

Modern Talking, давайте, помогите мне не пойти и не прибить соседа кастрюлей.

"You're my heart, you're my soul…"

Да-да.

Моя душа сейчас вскипит и испарится.

Но не помогает.

Минута. две. пять. десять. Я почти отвлекаюсь на таблицы, почти уже пою песню и иду заваривать чай с мятой, как снимаю наушники.

И снова:

"ДААА! ЕЩЁ!"

Странно, что она не выкрикивает его имя. Фу. Мерзость.

Кто она там у него? Брюнетка с ресницами? Или какая-то новая? Скорее всего новая. Такому как он паршивцу только новых и подавай.

Я встаю.

Хожу по квартире кругами. Туда-сюда. Туда-сюда. Вижу утюг, уже хочу отвлечься на глажку, но нет. Махаю рукой и закусываю губу.

Как же Хайруллин меня бесит. Ух! До вскипания крови в ушах! Бесит! Бесит!

Открываю холодильник, закрываю.

Наливаю воду, выпиваю.

Мои мысли разрываются между:

"Это не твоё дело, пусть спит с кем хочет, хоть на потолке."

и "Серьёзно? Прям под ухом? Я тебе, что, сексофон?!"

— Ребёночка себе делает нового, да? — вслух говорю, присев обратно за рабочее место, — Прямо сейчас. Завтрак, постель, оплодотворение. График, наверное, висит на холодильнике. По вторникам — брюнетки.

Я усмехаюсь. Желчно.

В лицо бы ему этим утренним кофе.

Ещё один глухой стон.

Я прикрываю лицо ладонями.

— Не слышать. Не думать. Не реагировать. Не врезать. Всё хорошо, ты взрослая женщина. Нежная. Уравновешенная. Ты не идёшь на конфликты, Рая, никогда. Ты ведь как все говорят – лотос.

Бум. Бум.

— Лотос с бейсбольной битой, — добавляю себе и резко включаю чайник. Пусть хоть что-то шумит по-человечески, а не похотливо стонет через стену.

Я сажусь обратно, беру мышку в руку.

На экране — шаблон поста: "Проведите утро с наслаждением".

— Ну уж нет. Не со мной, — шепчу я и удаляю эту строчку, — Пошли они к чёрту со своими утрами. Худшее время дня.

Куда уехать, чтобы не слышать стоны из соседской спальни?

И почему именно у Анвара голос как у актёра из рекламы шампуня? Даже стоны с баритоном. Не похоже.

Я кривлюсь.

— Даже в этом он идеален, чтоб его.

Стук.

Теперь кто-то ещё стучит в дверь? Или в соседскую?

Нет.

Это... кто-то там не выдержал и тоже начал стучать по стене! Видимо, не только у меня нервы сдают.

— Видишь, Анвар? Ты бесишь не только меня! — радуюсь и тут же умиляюсь собственной мстительной натуре.

Вдруг наступает тишина. Секунда. Другая.

Шаги. Мужские.

Смех. Щёлкнула дверь — похоже, барышня ушла.

— Ну слава богу. Ритуал окончен. Можно наконец-то жить, как нормальные люди.

Я наливаю себе наконец-то чай. И сажусь. И делаю глубокий вдох.

— Всё. Работать. Работать и еще раз работать.

Пальцы касаются клавиатуры, но экран плывёт.

В ушах всё ещё звучит его голос. Не слова. А ритм. Стон.

Может, я просто слишком чувствительная?

Может, слишком долго была одна?

Может, он нарочно громко?

Я замираю.

— Нет, это не он. Это ты, Рая. Ты просто... не можешь не слышать.

Потому что когда-то любила. И теперь всё, что он делает, тебе слышится слишком… слишком мерзким.

Солнце уже клонится к горизонту, воздух становится бархатным, с тем особым оттенком вечера, когда хочется молчать и просто идти. Я забираю Киру из сада — она выбегает навстречу, обнимает, глаза сияют.

День у нее прошел явно лучше, чем у мамы.

В такие моменты всё остальное будто стирается.

Но стоит мне обернуться, как вижу знакомое лицо.

Артём.

Сначала не уверена — он в кепке, в спортивной куртке, чуть небритый.

Но когда он улыбается — сомнений нет.

Он и правда рад меня видеть.

Слишком рад.

— Привет, Рая! — он буквально подбегает ко мне,— Может, прогуляемся? На площадку, здесь рядом. Я просто шёл, тебя увидел…

Ну-ну. Просто увидел в то время, когда все забирают детей с садика.

— Да, конечно. Давай.

Я сама не понимаю, почему сразу соглашаюсь.

Может, просто не хочу домой.

Туда, где за стеной мужчина без лица и совести устраивает вакханалию в девять утра.

Мы идём в тени деревьев.

Сквозь листву пробивается вечернее солнце, и мне на секунду кажется, будто я снова в том мире, где всё просто: есть прогулка, ребёнок, и человек рядом, с которым можно поговорить.

Без взрывов в груди.

Без паники.

Без прошлого, которое бьёт поддых .

На площадке — пусто.

Только несколько мам с колясками у дальнего края.

Мы садимся на лавочку — я, а рядом Артём.

Кира карабкается по лесенке, и я слышу, как она смеётся.

Я люблю этот смех.

За него стоило пережить всё.

Но снова мои мысли и снова меня их них вырывают.

— Ну как ты вообще? — спрашивает Артем и вопросительно поднимает бровь,— Видел, кстати, рекламу твоего ресторана. Красиво. Прямо горжусь.

— Спасибо, — киваю я, невольно улыбаясь, — Работаем, стараемся.

— Я вот… — он поворачивается ко мне, глаза сверкают,— Получил повышение. Теперь начальник отдела. Сам в шоке.

— Серьёзно? Поздравляю. Это круто.

Я улыбаюсь. Очень рада за него.

А он продолжает.

— Я, кстати, всерьёз думаю переехать поближе. Тут район хороший, зелёный, садик рядом, инфраструктура норм. Ну и удобно. Вас еще видеть почаще. Привыкаю, знаешь ли.

Он говорит это без мягких интонаций, без взгляда, от которого хочется отвернуться. Просто факт.

Будто мы два родителя, которые обсуждают логистику ради ребёнка.

Интересно.

И вот почему-то от этого мне ещё более неуютно, чем если бы он назвал меня «милая» или «Раечка». Не потому, что я хочу этого. Просто, он так близко сидит…

— Угу, понятно, — отвечаю, киваю, — Район и правда удобный.

— Сынок, – он переводит внимание на него, – аккуратнее!

Пауза.

– Он сейчас в хоккей ударился, представляешь? Пять лет, а уже клюшку оторвать невозможно.

Он улыбнулся. Я тоже.

— Надеюсь, зубы ему не выбьют, — добавляет он с ухмылкой, — Хотя он сам такой, хищник мелкий, в меня.

Я улыбаюсь. Действительно — смешно.

И неожиданно приятно видеть Артёма таким: живым, говорящим, смеющимся, просто от того, что у него есть сын и он не хочет, чтобы тому выбили зуб.

Ой, потеха.

— Пусть лучше в шахматы, — пытаюсь пошутить, понимая, что звучит немного бредово, — культурно и без травм.

— Уже пробовали, — отмахивается он, прикусывая от смущения губу, — Два раза сломал фигуры, один раз доску. Сказал, «это не моё».

Мы ещё немного сидим.

Разговор идёт.

И мне… хорошо.

Прямо перед окнами моей квартиры.

Прямо перед Кирой, играющей с мальчишкой в ладушки.

И рядом с ним. Со старым добрым другом.

Дорогие читатели, сегодня приглашаю вас в книгу Анны Граниной и Яны Мосар " Вернуть жену любой ценой"

Ссылка: https://litnet.com/shrt/LybC

Визуалы 2

Дорогие читатели, пришло время познакомиться с остальными героями истории

Кира. Наша принцесса

Артем с сыном

Мама Раи

Папа Раи

Беременная девушка Анвара

Глава 15

Анвар

Выдыхаю дым в вечер, будто хочу выкурить из головы всё лишнее. Но не выходит.

Всё там сидит — напряжение, нерв по коже, и это дурацкое чувство, которое я даже называть не хочу.

Знаю одно: Киру уже должны были забрать из садика.

Обычно в это время слышу, как хлопает дверь, как Рая говорит с дочкой — у них там свои ритуалы, своё маленькое семейное «домашнее кино».

Но сейчас — ничего.

Тихо.

Подозрительно.

Выхожу на балкон. Прислушиваюсь. Нет, правда — тихо.

Ни шагов, ни голоса.

Прислоняюсь к перилам, и вот тогда мой взгляд натыкается.