Вернуть жену после предательства

Ариша смотри теперь беспокойно. Видимо ей мой тон не нравится. Но раз не плачет, значит надеюсь ничего не болит.

Выползаю задницей назад по креслу из машины, готовая просто с кулаками броситься на урода, едва не убившего нас с дочкой, — ведь успей я выехать чуть сильнее, то моя машина была бы всмятку.

Но едва оказывавшись на своих двоих — слегка пошатываюсь, и вцепляюсь в крышу машины, чтобы устоять на ногах.

— Эй, вы в порядке? — голос виновника аварии уже не кажется таким самоуверенным и яростным.

Зато у меня будто второе дыхание открывается. Да я его разорвать готова!

Слегка встряхиваю головой, отлепляюсь от своей машины, поворачиваюсь к мерзавцу, даже поднимая вверх указательный палец, чтобы отчитать подлеца, но… так и замираю с открытым ртом, потому что передо мной… отец моей дочки.

— Аленушка?… ты… Ты как?!

Глава 5

Рая

Ночь прошла спокойно.

Впервые за эти дни — по-настоящему спокойно.

Я не выходила на балкон.

Не открывала окна.

Даже штору не тронула.

Пусть гниёт в своей тишине.

Я — не в ней.

Весь день я была занята.

Работа, письма, ТЗ по новому баннеру, правки по лендингу.

Созванивалась с дизайнером, ругалась с подрядчиком — как обычно.

Кира — в садике.

Вечером её заберёт мама.

Завтра у нее выходной, и мы договорились, что она возьмёт внучку к себе.

А я — поеду на работу. Загляну лично, пройтись, поговорить, посмотреть на людей.

На чужие лица, в которых не будет ни тени прошлого.

Сегодня я даже не плакала.

И это — удивительно.

Но где-то внутри всё ещё пульсирует.

От шока до злости.

Это всё?

Он увидел меня — и просто ушёл?

Никакого "как ты?"

Никакого "а как дочка?"

Никакого "что происходит вообще?"

Ничего.

Просто — "Ты что, следишь за мной?"

И "мне домой пора."

Домой.

А я что? Я где?

Я — не дом.

Я — кто?

Прошлое? Мешок воспоминаний? Неудобный напоминатель?

Ладно, я.

Но Кира?

Он даже не спросил о своей дочери.

Как она. Как растёт. Как живёт.

Ничего.

Подонок.

Хотелось выложить все грязные слова мира, каждое, которое когда-либо слышала и читала.

Назвать его так, чтобы самому стало стыдно.

Чтобы в ухе звенело.

Но не буду.

Он не достоин даже моего взгляда.

Не достоин даже моей ярости.

Потому что в ней — внимание, которого он больше не получит.

Я занимаюсь делами, мне не до этих гнетущих мыслей.

Ставлю таймер на стирку.

Вешаю плакат Кире в уголок: "Каждый день — приключение!" Это точно про нее.

Проверяю запасы в холодильнике.

Пишу список в «Заметках»: хлеб, сыр, йогурт, Кира просила зефир.

Обычная жизнь.

Только мысли всё равно…

Скребут как кошки.

По чуть-чуть.

Бездействие — иногда хуже действия.

Когда не сказал, не посмотрел, не спросил.

И сидишь теперь, как правда, теперь уж точно сумасшедшая, и гадаешь — а может, он просто не решился?

А может, ему было не до этого?

А может, узнал, но сделал вид, что нет?

А может, хватит гадать, Рая?.

Может, уже пора не искать объяснений там, где их нет и не будет.

Потому что он выбрал.

Сказать ничего.

Сделать ничего.

Проигнорировать всё.

И в этом тоже — выбор.

Не менее громкий, чем крик.

И не менее разрушительный.

Я сижу у окна.

Пью чай.

Вечер.

Окна открыты настежь.

Дома — тихо.

Кира с бабушкой гуляют на площадке, мама обещала зайти с ней чуть позже.

Я решила за это время закончить стирку.

С балкона — жара, но зато ветерок.

Сушилке тут самое место.

Вытащила, поставила, развесила полотенца, футболки, шортики.

И, конечно, ту самую футболку с котёнком.

Кира её обожает, спит в ней, ест в ней, лепит пластилин.

И каждый раз, как я пытаюсь её умыкнуть в стирку — бой.

Сегодня удалось.

Только потому, что не видела.

Наверное, чувствует, когда я её прячу.

Улыбаюсь про себя.

Вот странно — сердце ещё дёргается от последних дней, а при мыслях о дочке все пропадает. Она мое золото и мой смысл жизни.

Оставалась ещё партия: новое постельное.

Надо прополоскать, постирать вручную — оно деликатное.

Уже хотела идти, как…

Щёлк.

Скрипнула дверь балкона по ту сторону.

Он.

Снова.

Как на повторе.

И голос — этот раздражающе знакомый, с насмешкой, как будто весь мир у него в кармане:

— Да я тебе говорю, Раю видел.

Я замерла.

— С ума, что ли, сошла, не отболело у неё.

…Что?..

Меня словно к полу приклеило.

Ткань простыни скомкалась в пальцах.

— В одном доме со мной живёт. То ли в гости заходила, то ли… хрен пойми.

Я стою.

Молчу.

Смотрю на качающуюся футболку с котёнком.

На закат.

На этот поганый балкон, который стал местом утраты и прозрения.

Вот козёл…

— Да я тебе говорю, сумасшедшая.

Слова летят как плевки.

На меня.

В мою сторону.

В самое сердце.

А он продолжает:

— Мда… Женщины меня доконают.

Тяжелый выдох и звук зажигалки.

— Не нужна она мне. Была бы нужна — рядом бы был.

Вот так.

Просто.

Без запинки.

Мужчина сбежавший из нашей жизни с желтым файлом и алиментами раз в месяц.

Я стою, теперь вцепившись в край сушилки, как в спасательный круг.

— Ой, всё. Серый, давай, — он зевает, будто устал,— Пойду покурю спокойно, а то еще беременная звонила — все мозги проела про своё положение. Сил моих нет.

Пауза.

Потом — с язвительной ухмылкой:

— Бабы. Что-то все от меня да хотят. Давай связь.

Щёлк.

Голос обрывается.

Тишина.

А у меня в ушах всё равно звучит: "Не нужна она мне. Была бы нужна — рядом бы был."

И правда. Был бы.

Глава 6

Рая

Обида гудит внутри, как старый мотор жигулей.

Каждое его слово в голове — как жеваная жвачка, прилипшая к вискам.

"Сумасшедшая",

"не нужна",

"все от меня что-то хотят",

"мозги проела".

Как так можно?..

Как?

У меня дрожит подбородок.

На языке — миллион слов, от "урод" до "ничтожество".

И, честно, я уже стою на пороге: выйти и выложить ему всё, как есть, на духу.

Каждую каплю злости.

Хотя бы яйцами закидать. Тухлыми!!!

И тут — щелчок замка.

— МА! — звонкий голос Киры.

А за ней — моя мама.

И… на удивление, папа.

Папа приехал.

С баулами, с дрелью, с глазами чуть уставшими.

— Ну что, хозяйка, — он улыбается мне, — где тут моя миссия? Буду собирать. Надо же внучке полку прикрутить.

Он проходит в коридор, осматривается.

— Светло тут. Уютно. Молодец, доча.

Я киваю и подхожу к Кире, обнимаю, вдыхаю запах улицы, мороженого, лета.

Уже чуть отпускает.

— Мама, чай будешь?

— Давай, конечно, — мама, снимает сумку с плеча,— Там пирог, кстати. С капустой, ниче такой, еще горячий.

Папа уже успел расстелить плед на полу, и Кира влезает ему на плечи.

Он встает, делает круг по комнате, изображая лошадь.

— Нооо! — кричит Кира.

– НОООО! Я тебе покажу кобылу.

Я усмехаюсь.

На кухне шумит чайник.

Я достаю кружки, ставлю их в ряд.

И только сейчас замечаю, что руки всё ещё дрожат.

Только уже не от злости, а от напряжения, которое медленно сходит.

Мама хлопает себя по коленям.

— Ну и что тут у вас за публика во дворе, а? Я на площадку вышла — у меня чуть глаза не вытекли!

— Мам, — я улыбаюсь, — началось?

— Началось, да! Стоит трое куриц, сидят, точнее, на лавке — жопами всё место заняли. Дети без присмотра ползают, одна из них даже не видит, что её сын чуть под машину не выскочил!

— Серьёзно? — спрашиваю я, доставая пакетики.

— Я сама его оттуда вытащила! Говорю ей — у тебя ребёнок через бордюр лезет, а она: "Ой, а я в «мамском» читаю." В «мамском» она читает! Ноги раздвинули — и думают, всё! Родила — и достаточно! Воспитывать не надо! Сидят в телефоны пялятся, губы накачали — и всё, мать года, блин!

Я ставлю перед ней чай.

Папа заходит, подкидывает:

— Да у них, Галка, просто пониженная материнская чувствительность. Это сейчас так модно: родила — и давай снимать «рииилс».

— Да я бы им риилс! — мама машет рукой,— Сковородкой бы по лбу, чтоб рииилось.

Мы хохочем.

Я сажусь за стол.

Слушаю, как Кира смеётся, пока папа носит её на шее, слушаю как мама критикует всех подряд, но при этом наливает чай, аккуратно придерживая крышку.

Вечер пролетает незаметно.

Словно кто-то незаметно нажал на перемотку.

Я вроде бы и присутствую, и в то же время — будто наблюдаю за всем со стороны.

Как через стекло. Как сквозь тёплый, вечерний фильтр.

Мама, что и требовалось ожидать, не замолкает ни на минуту.

В ход пошло всё: площадка, погода, дети, косметолог и — конечно же — женщины.

— Слушай, Рая, — говорит она, ставя мне на тарелку ещё кусок пирога, — вот скажи мне, как думаешь: уколоть себе носогубку — это нормально?

Я зависаю с вилкой в воздухе.

— М-м… Ну… Смотря как…

— Да ничего не смотря! — машет она рукой, — Я ей говорю: «Людмила, ты мне под колку сделай так, чтобы я не как жаба, а как, ну, женщина!» А она мне: «А вы уверены, Надежда Петровна? Это же может повлиять на мимику». Я ей: «Так я ей и не пользуюсь! У меня и так всё на лице читается, без мимики!»

Папа подкалывает со своего табурета:

— Особенно, когда ты смотришь на куриц во дворе. Там у тебя без носогубки три абзаца в лбу пишутся.

Мама делает вид, что обижается, но всё равно улыбается.

А потом, как будто переключилась на следующую тему:

— А у нас бухгалтерша! Ну ты, Рая, держись. У тебя голова сейчас отвалится. Эта дура, простите за выражение, завела себе любовника.

— И чего? — спрашиваю я, смеясь.

— У неё муж дома! Живой! С пузом, но с руками. А она с этим… молодой такой, 29 лет, наверное.

— И как она его прячет?

— Да не прячет. В лоб! Я, говорит, имею право быть счастливой!

— Ну, имеет, наверное…

— Да имеет! Но, Рая, ну не при живом-то муже, которому борщ наливает, и тут же переписывается с Виталиком из СДИЭКа! Ну это ж… это ж… непедагогично!

Папа кряхтит, достаёт конфеты из пакета.

Мама смотрит на него и с ухмылкой добавляет:

— Вот если б я, Валера, была тебя не так сильно любила, я бы тебе, ой… хвосты покрутила. Прямо бы вышивкой. Узорами. Но, — делает глоток чая, — у тебя, Валера, характер — ангельский. Вот и досталась мне, как говорится, противовесом.

Я обнимаю Киру, которая уже укуталась в плед и уткнулась носом в моё плечо.

На ушко шепчет:

— А бабушка — это как мультик.

Я улыбаюсь.

— Почему?

— Потому что она смешная.

— Угу. А дедушка?

— Он как подушка.

Я умиляюсьь и поднимаю взгляд на родителей.

Мама снова спорит с папой насчет того, можно ли есть зефир после восьми.

Папа спорит вяло, но с выражением.

А я вдруг понимаю:

Даже если в мире есть чудовища вроде Анвара, мне досталась частичка добра.

От мамы — характер, как огонь.

От папы — сердце, как шёлк.

И пусть жизнь снова потрепала, но сейчас я сижу в доме, с дочкой на коленях,и знаю: всё будет у нас хорошо, пусть и у одних.

Когда родители увели Киру домой — с рюкзаком, зефиром, желтым котом и пирогом в банке — я обессиленно опустилась на кровать.

Глаза закрывались сами.

Я чувствовала себя, как мобильник на 1%, у которого мигнул последний диод — и всё.

Темнота.

Шум в ушах.

Тело, будто набитое ватой.

Бессонные ночи, разговоры, злость, дрожь внутри — всё навалилось.

Я постаралась уснуть.

Сил уже не было.

Жара душила, прилипала к шее, спина мокрая от простыни, но я всё равно провалилась — в это странное забытьё.

Тело расслабилось.

Голова потихоньку отключалась.

Я успела подумать:

"Встану в десять. Спокойно позавтракаю. Без криков про футболку, без мультиков, без 'мама, посмотри, я муравья спасла'..."

И уснула.

И, конечно…

Проснулась от дрели.

Нет, не от птиц. Не от солнечных лучей. Не от звонка курьера с пиццей.

От.

Противнейшей.

Дрели.

ТЫ-РР-РР-РР-РР-РРР.

ТЫР-ТЫР-ТЫР.

БУМ.

ТА-ДЫЧ.

Я открываю глаза, резко сажусь, хватаюсь за телефон.

6:57.

Шесть. Пятьдесят. Семь.

У меня на лбу пот. На виске пульс.

Я сажусь на кровати, как зомби из фильма, с абсолютно пустым взглядом.

В стену долбит.

Анвар.

Сволочь.

Саботажник тишины.

В голове как будто открывается какая-то внутренняя защёлка.

Я встаю.

Резко.

Не в тапочках. Не в халате. С лохматой головой, в футболке "Живу на кофе и вдохновении".

Направляюсь к прихожей.

Где?

Где он его оставил?..

Вот!

Перфоратор папин.

Я хватаю его двумя руками.

Дышу.

Смотрю на часы.

6:59.

— Хочешь дуэль, Хайруллин?..

Получишь, достал ты меня!

Девочки, пока ждем жгучее эмоциональное продолжение, приглашаю вас в свою книгу, на которую всю неделю действует скидка!

После развода. Старая любовь не ржавеет

Ссылка:https://litnet.com/shrt/Pygk

Аннотация:

— Остановись ты! Нам нужно поговорить, – рычит он и идет за мной.

— Нет, не нужно. Все разговоры бессмысленны.

Десять лет назад он ушёл к молоденькой любовнице.

А я осталась одна. Поднимала бизнес, растила дочь, учила ее не ждать, что папа вернется.

А теперь он тут.

Говорит, что всё осознал. Что мы — его настоящая семья.

Что хочет начать сначала.

Только вот я не та Марина, которую он бросил.

Теперь я знаю цену себе. И знаю цену словам и времени.

Но ведь старая любовь не ржавеет?

Правда ли это, мне предстоит узнать.

Глава 7

Рая

С этой дрелью я смотрюсь, как герой плохого боевика.

«Одна. Против системы. Против бывших. Против шума в 7 утра».

Только у меня не бронежилет, а помятая после сна футболка.

И не боевой клич, а пульс в ушах и бешеное «бесит!» в голове.

Я волокла этот перфоратор к стене, как будто тащила танк.

Он тяжёлый. Шнур длинный, витой, цепляется за всё на свете — ножку табуретки, сушилку, пакет с продуктами.

Почти у цели.

Вот она — стенка напротив кухни, где я вчера хотела повесить фото Киры.

Такая светлая, идеальная стена…

Ща будет не идеальная.

— Вот тут, вот именно тут, — бормочу я себе под нос, — твоя морда не увидит никаких гвоздей, ясно, Анвар?

Подключаю перфоратор.

Руки потеют, ладони скользят.

На лбу у меня испарина.

Семь утра, семь утра!

Уже жму на кнопку — и дрель замирает.

Пум. Пффф.

Ноль.

— А?

Смотрю. Розетка.

Я не в ту воткнула.

Ну конечно.

Выдёргиваю, ловко перескакиваю через удлинитель — и спотыкаюсь об ведро с игрушками.

Бац.

Дрель падает.

Я за ней.

Хватаю, поднимаю, снова в розетку.

На этот раз — вжжжжжжж!

Вот оно, оружие возмездия.

Я, как эта, стою с этой орющей дрелью и нацеливаюсь в стену.

Сначала над фото, потом чуть левее.

Потом думаю: «А может в угол, чтобы слышно было получше?»

Вжжж!

Тыдыщ!

Пыль.

Смотрю на результат: дырка в стене размером с горошину, криво.

Ладно.

Отступаю на шаг, чтобы оценить:

Анвар, ты слышишь?

Это — месть.

Сверлю ещё.

Вжжжжж!

Тыдык!

Руки дрожат, уже устала. Лопатки горят, майка к спине прилипла.

А ведь только 7:12.

Останавливаюсь.

Прислушиваюсь.

А он…

Тихо.

Ничего.

Не сверлит.

Я прислоняюсь ухом к стене.

Тишина.

Гробовая.

— Ну, так-то, — шепчу я, отползая обратно к дивану,— Кто рано встает, тот… от меня получает.

Смотрю на фото Киры в рамке на тумбе.

— Прости, солнышко, мама сегодня слегка развернулась на всю катушку.

А потом… смеюсь.

Сквозь пот, через злость и усталость — громко смеюсь.

Я. С дрелью. Босая. С одной дыркой в стене.

И такой победой в душе, как будто я олимпийское золото по перфорации взяла.

Стучат.

Не просто так… а как будто сейчас дверь вынесут плечом.

Три удара — короткие, хлесткие.

Как пощечины.

Я подскакиваю, спотыкаюсь о табурет, хватаю с кресла первые попавшиеся шорты, натягиваю на бегу — голова гудит, на щеках жар.

Пришел. Анвар. Ну наконец-то.

В голове уже гудит: ща всё скажу, ща всё ему...

Открываю.

И тут же… отпадаю.

На пороге стоит не Анвар.

Соседка.

Но не просто соседка, а апокалипсис в бигудях.

Розовых, ярких, торчащих в разные стороны.

На ней халат — ярко-зеленый, с пышными пионами.

И взгляд…

Господи, взгляд убийственный.

— Это у вас тут сверлят?! — начинает она, не дожидаясь моего “здравствуйте”.

— Простите, я… — пробую вставить хоть слово.

— ПРОСТИТЕ? — перекрикивает она,— Вы в своём уме вообще?

СЕМЬ УТРА, выходной день, люди только уснули, а у вас там стенка дрожит, как будто бомбу закладывают!

Я моргаю.

Говорить не могу.

Стыд. Шок. И немного желание… раствориться в воздухе.

— Я, может, после ночной смены! У меня ребенок только-только уснул! А теперь не спит! И я не сплю! И весь этаж не спит, потому что какой-то гений решил делать ремонт, чёрт знает во сколько!

Она пылает.

Халат развевается, бигуди подпрыгивают.

— Что это вообще за манера?! Понаехали! Жить мешают! Не уважают! Нормальные люди по-человеческисначала предупреждают! А вы — как в джунглях! Только дрели и инстаграмы!

— Простите, у меня тоже ребёнок… — лепечу я, отступая назад.

— Пф! На говно похоже! — отрезает она, смерив меня с головы до ног,—Сейчас ещё раз завибрирует стена — я полицию вызову, поняли?

— Я… это не я… — бормочу я, чувствуя, как пальцы холодеют.

— Не вы?! А кто? Домовой?! — глаза у неё вылезают на уровень занавески, —Я вас запомнила.И соседи запомнят.

— Простите…

— Бог простит.

Разворачивается и уходит, топая так, будто марширует в бой.

Я закрываю дверь.

Прислоняюсь лбом.

Дыхание сбивается. Щёки горят.

Мрак. Просто мрак.

Вот и расплата за то, что хотела быть крутой.

Мстительницей с дрелью.

А теперь — враг всего подъезда.

Шикарно, Рая. Просто шикарно.

Так вот и стою посреди прихожей, как школьница, которую отругала учительница перед всем классом.

Бигуди всё ещё перед глазами.

Слова гудят в ушах.

"Понаехали", "на говно похоже", "ребёнок не спит"…

И этот прощальный удар — "Бог простит, а соседи запомнят".

Я сглатываю.

В груди — пустота и сжирающий стыд.

Как будто я не перфоратор включила, а рояль с пятого этажа скинула.

Захожу на кухню.

Ставлю чайник.

Движения медленные, будто через вату.

Открываю банку с ромашкой — руки дрожат.

Как будто у меня тремор, а не утро субботы.

Завариваю.

Сажусь.

Сижу.

Долго.

Молча.

На губах — металлический привкус.

То ли от вины, то ли от унижения.

В животе — узел.

Глаза упираются в стол, но перед ним всё равно встает её халат, её тон, её фраза про "полицию"…

Я не хотела никому зла.

Я просто…

Я просто хотела прибить эту рамку с фотографией Киры, чтобы висела красиво, как у людей.

Но, кажется, теперь я враг человечества.

И вдруг накрывает злость.

А ему — значит, можно?!

Анвару!

В семь утра — сверлить!

Тарабанить стену так, что у меня в шкафу чашки звенят!

А я, значит, нет.

Я — преступник.

Я — позор района.

А он?

Никто ему в дверь не ломился, бигудями не тряс, мораль не читал!

— Ну конечно, — бормочу я, поднимаясь со стула,— Ему можно, мне нельзя. Классика.

Пойду-ка я на балкон. Подышу. Авось отпустит…

Выбираюсь наружу.

Солнце яркое, жаркое, утреннее.

Стирка на бельевой верёвке колышется.

Тепло.

Пахнет летом.

Но внутри — опять буря.

— А вдруг… — шепчу я, щурясь в сторону перегородки. — Вдруг это он меня так подставил?

Типа специально включил дрель, чтобы меня выставить дурой?

Да нет. Бред.

Откуда он мог знать, что я живу за стеной?

Ну, не знает он. Не может знать.

Или…

А если знает?

Может, узнал вчера. Может, специально шумел.

Может, ему вообще всё по барабану, лишь бы мне было хуже.

Снова чай. Уже остывший.

Глоток — горький.

Всё внутри горько.

— Господи, ну что ж ты за… — но не договорила.

Потому что в этот момент внутри что-то сжимается.

Больно. Обидно. Несправедливо.

Так сижу на балконе, кружка с остывшим чаем в руках. Пальцы сжаты так крепко, что костяшки побелели.

И вдруг… снова хлопок двери.

Тишина — и шёпот.

— Анвар, я не знаю, как мне теперь одной растить ребёнка, — голос за стеной дрожит, будто держится из последних сил, — Мне так страшно… Я проснулась — и просто плакала…

Мурашки поднимаются по спине, медленно, как будто кто-то провёл ногтем от поясницы к шее.

Я замираю.

— Слушай, — перебивает он её жёстко, — ты думаешь, ты одна такая? Миллионы женщин рожают и сами детей тащат. Это вообще не трагедия.

Она всхлипывает. Почти шепчет:

— Но…

— А я тебе что говорил? Я сразу сказал все. Сама знаешь. Никто тебе предложение не делал, намерений серьезных не показывал.

— Ты… ты сможешь хоть как-то помогать? Я не прошу многого… просто хоть немного…

— Если будет время — помогу. У меня вообще-то жизнь есть, не только твоя беременность, — раздражённо бросает он.

Словно плюнул в лицо.

Мурашки сменяются холодом внутри.

— Прости, что заявилась с утра, просто… мне плохо. Я не могу поверить, что отец моего ребёнка просто… бросил меня.

И он, без паузы:

— Бросил? Да у тебя, может, гормоны, а может, крыша поехала. Ты взрослая баба — сама знала, на что идёшь. Угомонись, Люся.

Мир чуть не переворачивается.

Он сказал это вслух.

Так, чтобы было слышно всем.

И ей.

И мне.

И, наверное, даже небесам.

— Спасибо, что выслушал… — её голос совсем тонкий, как ниточка. — И… как бы то не было, я верю, что для своего ребенка ты будешь хорошим отцом. Пусть и на расстоянии.

Щёлк.

Щёлкает что-то внутри меня.

Я даже не знаю — злость это, отчаяние или омерзение.

Но всё в груди стягивает. До боли. До горечи.

Он такой же, как был.

Нет — хуже.

Он даже не притворяется теперь.

Он просто есть таким.

Без маски. Без фильтров. Без совести.

И я больше не сомневаюсь.

Это его ребёнок.

И он — чудовище.

Дорогие читатели, приглашаю вас в новинку нашего литмоба от Евы Стоун

Вернуть жену, когда уже поздно

ссылка: https://litnet.com/shrt/PgPD

Аннотация: — Я решил, что мне нужен развод и свобода от этого брака еще несколько месяцев назад.

— Погоди, стой, Рома. То есть, — ловлю кончиком языка сбегающие по губам горячие слезы, — то есть ты несколько месяцев только делал вид, что у нас все хорошо, а сам хотел…

— Развода. Да. Но не хотел, чтобы ты расстраивалась и поэтому тянул.

— Кто она?

— Не понимаю вопроса, — муж на мою провокацию никак не реагирует.

— Я спрашиваю, кто она, Рома. Разве так тяжело ответить? Ты не сможешь вечно скрывать от меня личность той, что ждет тебя за воротами нашего брака.

— Ты права. Шило в мешке не утаишь, — рассуждает он и замолкает.

— И?

— Этого шила нет. Я ухожу не к кому-то, Амалия, хотя понимаю, что в такое легче поверить. Я ухожу от тебя, — делает акцент на последних словах он. — И только не унижайся, спрашивая меня, почему.

Глава 8

Рая

Утро продолжилось без крика.

Без шума, дери и мыслей о нем.

Я выдавила из тюбика крем с лёгким SPF, заварила зелёный чай с лимоном и села красить ресницы перед зеркалом.

Странно… но внутри впервые за несколько дней было чуть тише. Не спокойно — нет.

Просто тише.

Я собираюсь и еду в ресторан.

С окнами во двор, где лето пахнет не клубами и брошенными женщинами, а тёплой выпечкой с розмарином, мокрым базиликом в ящичках у окна и звоном бокалов по стеклянным столам.