Первая борьба за МИР. Книга третья

Вот стерва, думала Аришат. Одновременно похвалила Карталона и оскорбила всех карфагенян, пытаясь к ним примазаться. Да кто она вообще такая! Но давать волю эмоциям было совсем не время.

— Это просто великолепно, что ты так подошла Карталону, — медовым голосом заметила Аришат. — А твоя мать, какая она?

Пунийка не без удовольствия отметила, что в глазах ее собеседницы промелькнул огонек. Ага, проняло тебя. Аришат считала, что достойно ответила, показав иберийке ее место — рядом с Карталоном, который не мог считаться полноценным карфагенянином. Но голос Роханы, когда она отвечала, оставался спокойным.

— Моя мать любила повторять, что место женщины — подальше от мужских дел. Она мудрая женщина.

Аришат поняла, что подобным разговором она ничего не добьется. Эта, с позволения сказать, родственница приспособилась ловко болтать и уклоняться от опасных вопросов. Следовало скорректировать направление разговора.

— Скажи, Рохана, — спросила она, — тебе ведь приходили письма от родных из Испании. Не хочет ли кто из них погостить в Карфагене? Мне кажется, что, например, твоей сестре или кому-либо из братьев было бы интересно увидеть наш город.

— Увы, они побаиваются путешествий, — всплеснула руками Рохана. — Надеюсь, ты простишь их за это. К тому же мои братья сейчас на войне, надо же победить проклятых римлян, которые высадились в Испании. Тогда и у Гасдрубала Баркида, распоряжающегося там, не будет поводов писать новые письма, о которых мы говорили.

Аришат почувствовала злость на невестку. Та не просто вывернулась из ловушек, но и показала ей, что письма не прошли даром. Индебил не позволил изобразить себя врагом Республики. Впрочем, этого было достаточно. Раз воины Индебила, в том числе сыновья, пополнили карфагенскую армию в Испании, то и нападки на Карталона становились бездоказательными. Тем более Аришат поняла для себя главное. Те упорство и готовность к борьбе, которые проявила Рохана, говорили о том, что если ее отец и планировал восстание против карфагенской власти, то она не была вовлечена в его подготовку. Скорее она чувствовала себя заложницей его верности, а потому и была столь осторожна. У Аришат стало легче на душе.

Но раз уж Рохана не планировала стать царицей в Испании, ее следовало аккуратно посвятить в желание Аришат не уезжать на лето из Карфагена. Осторожно намекая, Аришат поняла, что и ее невестка также опасалась высадки римлян в Африке. Ну что же, значит, на Бомилькара они смогут надавить совместными усилиями — уже не зря разговаривали. Ну и, конечно, стоило подумать о сыне — Гасдрубал совсем распоясался. Воображал себя воином, кромсающим римлян. Еще чего не хватало. Тут не успеешь добраться до Италии, как сгинешь в какой-нибудь стычке. Рисковать собой — удел наемников и подчиненных народов. В крайнем случае простолюдинов. А ее сын должен быть вдалеке от всего этого.

Впрочем, у Аришат оставалось еще немало поводов для беспокойства. То, как вел себя и в разговоре с Роханой, и в ходе обсуждения подложного письма из Испании глава торговой партии Гасдрубал, неопровержимо свидетельствовало — он прекрасно знал содержание реального послания. Он не стал поднимать скандал, Совет даже согласился с тем, что временные перебои с поставками серебра ввиду римского нашествия допустимы, но глава торговой партии наверняка понял и подмену, и ее виновников. А это означало то, что отец Адгербала видел письмо либо до того, как оно попало в руки Бомилькара, либо Баркид направил второе донесение ему лично. То, что старик показал Рохане ее настоящее место, Аришат полностью устраивало. Дикарка должна была понять, что никогда не станет ровней в цивилизованном обществе, как бы с ней ни любезничали в спокойной ситуации. Но поводом для волнений была неопределенность в том, что предпримет Гасдрубал в дальнейшем. Аришат не сомневалась, что глава торговой партии не оставит подмену письма без последствий. Что же он мог бы сделать, что?

На самом деле карфагенянка отдавала себе отчет в том, что применять к ней или к ее семье какие-то репрессии Гасдрубал бы не стал. Вдруг слух о них дойдет до Карталона, а тот на войне вместе с Адгербалом. Кто знает, что может случиться в такой ситуации. Но то, что глава партии будет проявлять еще большую, нежели обычно, подозрительность, бессмысленно было подвергать сомнению. Следовательно, Аришат должна была со своей стороны проявлять еще большую осторожность. Ну и двигать Бомилькара на как можно более высокие должности — тогда Гасдрубал мог бы и не решиться нанести удар.

* * *

Публий Корнелий Сципион-младший следил за тренировкой легионеров, но мысли его были далеко от лагеря консула Сервилия. После того, как отец передал свои войска Сервилию, Публию пришлось расстаться с ним, а также с Клеоном и Тиберием Фонтеем. Эти двое сопровождали Сципиона-старшего в Испанию, где тот в качестве проконсула должен был продолжать борьбу с карфагенянами, столь успешно начатую в прошлом году его старшим братом Гнеем Корнелием Сципионом. Разлука с отцом, бывшая неизбежной, расстраивала Публия, ведь теперь все свои действия он должен был планировать лично и рассчитывать только на себя и двоих своих столь же юных друзей — Гая Лелия и Масция. Но и то, что больше нельзя было обратиться за советом к Клеону и Тиберию Фонтею, также расстраивало младшего Сципиона. В конце концов, жизненный опыт Клеона позволял раскрывать интриги как политических противников, так и соратников по партии. Это было тем более важно, что армией теперь командовал Гней Сервилий Гемин, а в его лояльности отцу у Публия были определенные сомнения. Да и Тиберий Фонтей… Всегда важно, когда рядом находится опытный офицер, связывающий свое будущее с тобой. А теперь и сам Публий стал офицером — в армии Сервилия, большей частью составленной из малоопытных новобранцев, прошедших лишь зимний курс подготовки, он был военным трибуном. Младшими офицерами стали Лелий и Масций. Впрочем, какие они все офицеры, горько усмехался про себя Публий.

Если задуматься, то военный опыт Публия и его друзей исчерпывался подготовкой в лагере отца, морским путешествием к Массалии, сидением в лагере у Родана, трясучкой от холода в Галлии, постоянными переходами с места на место да зимовкой в Кремоне. Единственным исключением из этого ряда стала стычка у Тицина, не принесшая славы римскому оружию. И даже это неудачное сражение уже делало их ветеранами. Впрочем, меланхолично отмечал Публий, они уже сталкивались с пунийцами, могли оценить характер действий Ганнибала и его военачальников, а также ощутили всю силу жуткой нумидийской конницы. Так что, наблюдая за командами Масция, указывавшего легионерам правильный характер движений, который впоследствии необходимо будет применять в сражениях с карфагенянами, Сципион-младший понимал, что даже такой опыт уже дает многое. Те из новобранцев, кто сможет быстро впитать его, сохранят шанс на выживание. Те же, кто отнесется к тренировкам с прохладцей, погибнут, останутся калеками на всю жизнь или попадут к пунийцам в плен. Последнее виделось самым страшным, поскольку разведчики докладывали, что пленных римлян стерегут галлы. Эти варвары оказались самыми худшими надзирателями, которых только можно было представить — они не стеснялись вымещать свою дикость на беззащитных пленных. И почему Ганнибал так поступает с римлянами, думал Публий. И сам же отвечал себе на этот вопрос — Баркид делает ставку на привлечение союзников из коренных народов, на разрушение италийского союза. Именно поэтому италики получали свободу, а римляне содержались в ужасающих условиях.

Однажды на военном совете о судьбе римских пленных вспомнил и консул Сервилий. Это было неудивительно. Скорее удивляло то, что военачальник позволил себе уделить внимание этому вопросу лишь единожды. Все-таки его родной брат Гай Сервилий находился в галльском плену еще со времен восстания бойев и инсумбров, которое столь бездарно пытались подавить преторы Манлий и Атилий. Брат консула вел переговоры с варварами, но те, презрев все обычаи, захватили римских парламентеров и до сих пор удерживали их. О судьбе бывшего претора ходили разные слухи, и консул распорядился провести тщательную разведку. Вдруг получилось бы организовать побег пленным римлянам, в том числе его родственнику. Увы, разведка вернулась с крайне неблагоприятными известиями. Даже если бы пленники смогли бежать, уйти от преследования нумидийской конницы, которая наверняка кинулась бы в погоню, было нереально. А в такой ситуации за жизнь пленников никто бы не поручился. Разгоряченные преследователи могли попросту изрубить их всех. От этой идеи пришлось отказаться, и Сервилий больше не возвращался к вопросу о пленных. Впрочем, он регулярно собирал совет и даже совещался с Публием. Консул делал ставку на тот опыт, который приобрели легионеры, бывшие в армии Сципиона-старшего.

— Допускаю, юноша, что тебя удивляет то внимание, которое я уделяю полученному тобой опыту, — сказал однажды консул, совершая обход лагеря в компании Сципиона-младшего. — Но здесь нет ничего удивительного. Любой опыт нужен. Все-таки на чужих ошибках научиться чему-либо невозможно. Наши предки дважды были разбиты Пирром, но те сражения научили их его тактике. И с третьей попытки мы разгромили его. Ганнибалу мы уступили дважды. Но, учитывая грамотные действия твоего отца, можно считать, что и единожды. Так что у нас в запасе есть еще одно поражение для приобретения опыта.

— Вы хотите сказать, консул, что это поражение потерпит Фламиний, а третье сражение с Ганнибалом проведет уже наша армия, — не остался в долгу Публий.

— Да, это было бы самым удачным стечением обстоятельств, — заметил Сервилий. — Именно поэтому я приказал разбить лагерь в холмистой местности, в которой пунийцы не решатся нас атаковать. Здесь решающее слово будет за пехотой, а не за конницей, так что честь первым встретить Ганнибала на подступах к Этрурии выпадет Фламинию.

Вымолвив последние слова, консул жестко и даже хищно улыбнулся. Публий же подумал о том, что расчет Сервилия читался слишком легко. И если его прочитал еще Сципион-старший, когда получил приказ выводить войско из Кремоны в Аримин, то и Ганнибал вполне мог читать мысли римлян с той же легкостью. Впрочем, Публий не стал поднимать эту тему в разговоре с консулом. Кто мог знать, каковы амбиции Сервилия. Вдруг он рассчитывал потеснить отца в партии и самому возглавить ее. В таком случае проницательность младшего Сципиона могла сыграть против него самого. К тому же Публий помнил, что, принимая войска, Сервилий вел себя с отцом несколько надменно.

Еще по мере приближения весны Сципион-старший выражал недоумение из-за того, что Сервилий присылал очень сухие письма, содержавшие множество высокопарных слов на традиционном официальном языке, но не позволявшие обеспечить координацию действий между консуляром, который должен был передать армию консулу и отправиться в Испанию, и самим консулом.

— Я понимаю, — говорил Публию отец, — что Сервилий ни в коем случае не будет объединять свою армию с Фламинием. Более того, он принципиально не пойдет на совместные действия вместе с ним. Но то, что он фактически не интересуется состоянием дел в Галлии, говорит о том, что он повторяет нашу ошибку — относится к Ганнибалу свысока. Эта ошибка была непростительна и для нас, но в нашем случае она была объяснима. Все-таки Ганнибал еще молод для полководца столь крупной державы, как Карфаген. Да и осаду Сагунта он провел крайне неудачно, пусть итогового результата и смог добиться. Но теперь-то. Ганнибал одержал уже две победы над нашими войсками. С учетом того дерзостного перехода через горы, который он совершил, относиться к нему таким образом будет страшной ошибкой.

— Возможно, консул не хочет доверять важные сведения письмам, — предположил присутствовавший при разговоре Тиберий Фонтей.

— Брось строить из себя прямолинейного служаку, Фонтей, ты ведь знаешь, что я этого не люблю, — отмахнулся Сципион-старший и обратился к Публию: — Ну а ты что думаешь?

— Предположу, что консул Сервилий рассчитывает на то, что карфагенская армия тяжело перезимовала, понесла большие потери в лошадях и лишилась своего главного преимущества — конницы, — ответил Публий. — Теперь он предполагает разбить Ганнибала и использовать эту победу в своих политических интересах. Видимо, припишет ее только себе.

— Вот я тоже так думаю, — отметил отец. — Но это ошибка. Если пунийская армия сохранила такую страшную боеспособность, перейдя Альпы практически зимой, то какая-то зимовка в Галлии ее не сломит. А ты что думаешь, Фонтей?

— Полностью согласен, господин, — браво ответил офицер. — Разведка докладывает, что при помощи галлов пунийцы обустроили себе неплохой лагерь. Если бы мы не могли воспользоваться городом, то наш был бы организован примерно на том же уровне.

— Вот видите, друзья, мы продолжаем свысока смотреть на врагов. Эта ошибка будет очень дорого стоить, — заключил отец.

Вот так, не получая никаких официальных указаний от нового консула, которому в результате жеребьевки досталась армия Сципиона-старшего, римское войско едва не упустило пунийцев за Апеннины. Впрочем, здесь следовало благодарить Фортуну. Армия карфагенян легко бы перешла горы, если бы не была застигнута страшной и достаточно редкой для этого времени года снежной бурей. Но отец и тут нашел, чему расстроиться.

— Понимаешь, сынок, — говорил он Публию. — Пунийцы потеряли только слонов. Они весьма организованно вышли из ситуации и теперь приходят в себя в Лигурии. Неудачный переход лишь разозлит их, а мы упустили немало времени для собственных действий.

Но наконец консул Сервилий проявился. Отец получил приказание перевести войско в Аримин, куда должен был прийти и Сервилий с вновь набранными легионами. Опасения Сципиона-старшего, что пунийцы постараются им помешать, не оправдались — армия без помех преодолела весь путь и успела даже подготовить лагерь, в который вскоре прибыли уставшие с непривычки длинных переходов воины Сервилия. Во время их ожидания отец поделился тревогой с Публием:

— Не могу понять, почему Ганнибал так просто отпустил нас. Ведь наши воины усилят Сервилия. Он мог обрушиться на нас на переходе или попросту преградить путь — мы бы не рискнули прорываться в такой ситуации.

Но Публий уже понял образ мыслей пунийца. И хоть ему не хватало опыта предугадывать решения Ганнибала, он вполне мог объяснить их логику собственному отцу:

— Да, но тогда мы бы оставались недалеко от его расположения. Баркид делает ставку на внезапность и стремительность своих действий. Наши армии же занимают пассивную удерживающую позицию. Ранее Галлию покинул Семпроний, теперь мы. Следить за перемещениями Ганнибала стало гораздо сложнее. Он планирует что-то неожиданное.

Отец задумался, слегка помял нижнюю губу и согласился.

— Думаю, ты прав. Но не показывай своей проницательности Сервилию. Он может решить, что ты хочешь направлять его действия. А это опасно.

Публий и сам понимал, что демонстрировать свои дарования было опасно. Никто не любит умников, а тут и отец вынужден уехать в Испанию, оставляя его без своей защиты. А сторонники по партии вполне могли постараться и устранить не по годам прыткого конкурента. Поэтому Публий заранее сформировал тот облик, который он собирался демонстрировать Сервилию. Сын своего отца, эдакий младший Фабий — именно таким ему следовало выглядеть перед консулом. Тогда Сервилий и умеренно опасаться его будет, и не бояться конкуренции. Да и отошлет поскорее в Рим, как того хотел отец. Конечно, отъезд в столицу приближал женитьбу на Эмилии Терции, но на фоне военных превратностей судьбы свадьба со скучной патрицианкой уже не казалась Публию ужасной перспективой.

После формальной передачи войск Сервилий уединился вместе с отцом, и Публию оставалось лишь гадать, что же они обсуждали. Он предполагал, что были и вопросы, касавшиеся его самого. В конце концов отец должен был убедить Сервилия под благовидным предлогом отпустить сына в Рим. Но наверняка рассматривались и политические аспекты, и вопросы, касающиеся военных действий. Наконец отец вышел из претория и, увидев Публия, целенаправленно двинулся в его сторону.

— Ну вот и пришло нам время расстаться, мой мальчик, — с неожиданной дрожью в голосе сказал Сципион-старший. — Учитывая то, что наша разлука может затянуться вплоть до встречи в загробном мире, надеюсь, что я не слишком доставал тебя своими нравоучениями.

Публий в глубине души чувствовал грусть, но понимал, что демонстрировать ее сейчас было нельзя. Слишком много глаз наблюдало за ними. И многие люди из лагеря с радостью растрепали бы о слезах молодого патриция, расстроенного расставанием с отцом. Возможные преувеличения расстройства младшего Сципиона могли бы существенно осложнить ему будущую политическую карьеру. Поэтому он предпочел отшутиться:

— Молодым всегда кажется, что старшие отстали от жизни. Старшие же считают, что молодые лишь плодят ошибки в собственном нетерпении жить. Будем считать, что ты был не худшим из старших, а я не худшим из молодых.

Отец улыбнулся, давая понять, что оценил и шутку, и тот характер беседы, который задал Публий.

— Пройдемся немного, — не то предложил, не то приказал он.

Идя по пыльной дороге вдоль ограды римского лагеря, Публий отметил, что неподалеку промелькнул Тиберий Фонтей. Вроде бы должны были быть поблизости Лелий и Масций. Это хорошо, думал он. Все-таки в любой момент рядом с лагерем могли оказаться пунийские разведчики, которых бы прельстила перспектива устранить двух римских офицеров. При наличии неявной охраны подобная опасность становилась гораздо менее реальной.

— Я уже говорил тебе, что всему тебя научил, — начал отец. — Но теперь тебе надо быть еще умнее, еще прозорливее и еще хитрее, чем раньше. Не позволяй вину или женщинам затмить твой разум. Лучше наскоро найди рабыню для утех, прежде чем желание займет тебя всего. Ты должен думать о будущем семьи. Конечно, есть я, есть дядя. Но мы будем в Испании. Фактически же главой семьи здесь остаешься ты. Но никогда не показывай этого публично — Фабий немедленно использует это. Пока я жив, ты почтительный сын. Постарайся хотя бы демонстрировать это.

— Конечно, отец, — ухмыльнулся Публий. — А как мне вести себя с моим будущим тестем Луцием Эмилием Павлом?

— Думаю, ты сам все прекрасно знаешь, — без тени улыбки сказал Сципион-старший. — Вот и озвучь.

— Думаю, я должен быть с ним предельно почтителен. Но вот его указания скорее пропускать мимо ушей. Его традиционная ненависть к плебеям сейчас усилена судебными разбирательствами относительно его дел в Иллирии. Так что ярость мешает ему рассуждать здраво. Я же должен сохранять трезвую голову и требовать того же от своих советчиков.

— Совершенно верно. И хорошо, что ты упомянул про советчиков. Лелий и Масций выросли. Ты должен полагаться на них. Из них выйдет толк. Но помни все то, что я говорил тебе про твоих близких. Они твои помощники, но не господа. Они не должны оспаривать твое первенство, но и ты должен не позволять им ни лебезить, ни всегда соглашаться с тобой. Это трудная наука, но ты уже добился в ней немалых успехов. Не сверни с этого пути.

— Отец, чего ты планируешь добиться в Испании?

Сципион-старший мечтательно посмотрел на раскинувшееся над головой ослепительно-голубое небо, которое, казалось бы, отвергало любую мысль о войне, и улыбнулся.

— Программа максимум заключается в том, чтобы выбить карфагенян из этой богатой страны и поставить ее богатства под наш контроль. Тогда я вернусь в Рим героем. Ну а что будет на самом деле — рассудят боги.

А затем отец обнял Публия и уехал. Теперь младшему Сципиону оставалось надеяться только на себя и своих не менее молодых советчиков.

С этого момента постоянная тревога не оставляла Публия. Клеон однажды сказал ему, что это чувство — непременный спутник всякого, кто борется за власть. Вступив в эту самую выматывающую, самую бесконечную, но и самую сладкую борьбу в жизни, ты оставляешь позади такие чувства, как верность, преданность, сочувствие и им подобные. Все это хорошо в назидательных трудах историков, которые сами редко выходили за пределы своих домов, не говоря уже о городах. Но в реальной жизни, посвященной власти, подобные чувства могут лишь мешать. Так говорил грек. А вот тревога становится постоянным спутником. И теперь Публий понимал всю правоту Клеона. Теперь Сципион-младший должен был думать не только за себя, но и за своих сподвижников и противников. Причем противников как явных, так и тайных. И учитывать при этом их образ мыслей. Отец предупреждал, что Сервилий обещал отпустить Публия в Рим. Но пока консул не торопился выполнять это обещание. Сам Публий также не стремился напоминать Сервилию о необходимости своего отъезда. Он понимал, что Сервилий бы не отказал, но консул вполне мог выставить отъезд наследника Сципионов в таком свете, что политические перспективы Публия оказались бы весьма туманными. Кроме того, во власти Сервилия было отправить Публия в Рим одного, задержав в войске Лелия и Масция. Таким образом консул смог бы, формально не нарушая обещания, данного главе партии, максимально ослабить своего будущего политического конкурента. Оставалось только ждать.

И вот как раз это самое ожидание и усугубляло тревогу юного военного трибуна. Кроме ощущения общей неготовности спешно собранного римского войска к жестокому испытанию, которое представляла собой борьба с Ганнибалом, Публий видел и открытое нежелание консулов действовать сообща, и странное поведение пунийцев, которые как будто бы затаились.

Сам факт разрозненных действий Фламиния и Сервилия не вызвал у Публия ни малейшего удивления. В конце концов, они представляли не просто две противоборствующие политические партии, но принципиально разные слои общества. Выдвинуты на высшие государственные должности они были разными социальными стратами и, соответственно, имели разные задачи. Это само по себе уже исключало сотрудничество между консулами. Учитывая же особенности их характеров, можно было предположить, что друг другу они являлись большими врагами, нежели пунийцам. И это предположение было не так уж далеко от истины. Собственно, подтверждение такой мысли Публий получил уже вскоре после обустройства армии Сервилия в лагере. К консулу прибыли гонцы от его коллеги. Фламиний предлагал организовать сотрудничество и продумать совместные действия против Ганнибала. Сервилий же в присутствии своих офицеров направил откровенно хамский ответ, будто бы его войско слишком устало после долгого перехода из Рима и нуждается в отдыхе. Ну а уже после отдыха он будет готов обсудить координацию действий.

Разумеется, Публий и сам не испытывал ни малейшей симпатии к Фламинию. И дело было даже не в низком происхождении этого выскочки — в конце концов, Лелий и Масций также не могли похвастаться какой-либо знатностью. Но яростные нападки на патрициев и знатных плебеев вызывали у Сципиона-младшего зевоту. Он прекрасно видел всю фальшь борьбы Фламиния за так называемую свободу. Подлый демагог лишь рвался к власти, нападая на сильных мира сего и завоевывая подобным образом дешевую популярность среди черни. Но, к сожалению, с ним приходилось считаться. Опасность, которую представлял для правящего класса Фламиний, усиливалась трудной войной с Карфагеном, которая, казалось, могла поколебать все общественное устройство Республики. Ну и зачем в этой ситуации было самостоятельно давать ему преимущества. Ведь ответ Сервилия Фламиний наверняка использовал бы в политической борьбе. И не отпереться было бы ставленнику Сципионов, не обвинить своего коллегу во лжи, когда даже часть собственных офицеров крайне негативно отнеслась к высокомерному ответу. Слишком многие опасались Ганнибала и считали, что надо было объединить все силы против пунийцев. И если даже собственный штаб Сервилий умудрился во многом восстановить против себя, то нетрудно было представить, как на подобное поведение отреагируют в Риме. Учитывая же, что Сервилий был ставленником партии Сципионов, то весь негатив априори переносился и на них. Мысленно Публий проклял Сервилия за его тупость, но внешне ничем не показал своего отношения к случившемуся.

Но кроме конкурентов в борьбе за власть Публия крайне тревожили пунийцы. Он гораздо лучше, нежели новые консулы, понимал, насколько опасным врагом являлся для Рима Ганнибал. Вновь и вновь его мысли возвращались к пунийскому эмиссару, посетившему однажды скромный дом Сципионов в Риме. Да уж, слушая его циничные речи сквозь занавеси, скрывавшие младшего Сципиона от посторонних глаз, нельзя было и подумать, насколько хитрым и безжалостным окажется этот враг. Тогда казалось, что молодой карфагенский офицер в чем-то опьянен успешным устранением Красавчика и захватом власти в Испании, а потому и относится ко всем свысока. Виделось, что можно было использовать эту самоуспокоенность. Но пунийцы оказались очень опасными врагами. И если этот Карталон, как показалось Публию, и командовал карфагенской конницей при Тицине, то он не просто хитрый и умный политик, но и талантливый военачальник. Ну а то, что карфагенский офицер постарался не вступать в сражение лично, лишь укрепляло уважение к нему со стороны Публия — он и сам не планировал рисковать жизнью попусту. А для исключения ненужных рисков следовало подниматься гораздо выше, нежели должность военного трибуна. Впрочем, и этот трамплин был неплох — он позволял отлынивать от множества изнурительных занятий в лагере.