Первая борьба за МИР. Книга третья

Муж внимательно посмотрел на нее и решил усилить уже сказанное:

— Ты всегда должна учитывать то, что за нашими неудачами, за промашками соратников по партии может стоять Фабий. Его козни могут нарушить наши планы. В то же время он может и переманивать кого-то из политиков на свою сторону. Никогда не забывай об этом. Думай о нем, когда что-либо идет не по плану.

— Странно, что ты не упомянул его благочестие, — едко прокомментировала Помпония.

— Ты права, я об этом забыл. Так что не забывайте с Публием демонстрировать почтение к богам. И делайте это максимально публично. Можно согнать наших клиентов на Форум, когда Публий будет приносить жертвы. Ну а потом, увидев толпу, и сторонние плебеи потянутся. Они весьма охочи до зрелищ.

— Может, все-таки оставишь Клеона здесь? — сделала Помпония последнюю попытку повлиять на решение мужа. — Он будет хорошим помощником для Публия. Да и мне при случае даст грамотный совет.

— Нет-нет, — Сципион-старший оставался непреклонен. — Клеон будет нужен мне. Ну а Публий должен не иметь возможности оглядываться на меня. Сейчас он может попасть под влияние Клеона, в то время как любой советник должен быть лишь помощником ему, а не господином. Пусть и скрытым.

— Как думаешь, это еще долго продлится? — на какой-то миг Помпонии захотелось побыть просто слабой женщиной, проблемы которой скоро решатся.

— Не будем загадывать, — ответил Сципион со все тем же самодовольным спокойствием, которое столь раздражало его жену. — Но сохраним надежду на то, что эта война с Карфагеном продлится не столь долго, как предыдущая.

— Почему ты так думаешь? — вскинулась Помпония. — Очевидно же, что все только начинается.

— Безусловно, ты права. Но прошлая схватка была по большей части локализована на Сицилии. И непосредственной угрозы Риму пунийцы создать не смогли. Мы же также за двадцать с лишним лет только раз были близки к уничтожению Карфагена — во время экспедиции Регула. Сейчас же я отправляюсь отбирать их кладовую. Ну а если Ганнибал завязнет в Италии или, что еще лучше, погибнет вместе с войском, то высадка в Африке станет реальной.

— Но ты можешь не вернуться, — демонстративно всхлипнула Помпония.

— Эту возможность всегда нужно учитывать, когда борешься за власть. В подобную борьбу можно вступить, но завершается она лишь с твоей смертью. Но не надо делать скорбное лицо. Мы здесь одни, а публика, могущая оценить все это, отсутствует.

Сначала Помпония хотела обрушиться на мужа с обвинениями в бесчувственности за жестокие слова. Но быстро смекнула, что ими он как раз попытался отвлечь ее от главного — Сципион-старший явно показывал, что допускает возможность того, что Испания станет его могилой. А ведь действительно, подумала она. Пусть прошлый год в Испании сложился удачно для римлян, однако карфагеняне уцепятся за страну, дающую им огромные прибыли. Из Африки к ним прибудет подмога. Так что успех мужу совсем не гарантирован.

Трясясь в подпрыгивавшей на дороге, ведущей в Рим, повозке, Помпония продолжала размышлять. Все муж, конечно, хорошо продумал. С мужской точки зрения, разумеется. А мужчины бывают так глупы. Вот и Сципион при встрече неприятно удивил ее своим самодовольством. А самодовольство и тщеславие — лучшие союзники на пути к неудаче. Испанские рудники — это, конечно, очень хорошо. Но их еще надо завоевать, преодолевая яростное сопротивление карфагенян. А те, судя по тому, что творится в Италии, совсем не дураки. Разберутся, что к чему, и погонят римские войска в Испании так же, как в Италии. На варваров-то, населяющих эту дикую страну, надежды нет и быть не может. Хорошо хоть, что есть флот, с помощью которого можно будет убраться обратно в Италию. Но как в Риме отнесутся к полководцу, вернувшемуся с очередным поражением? Могут и последовать примеру карфагенян. Помпония слышала о том, что у врагов имелся обычай распинать неудачливых полководцев на крестах. Ее даже дрожь пробила при мысли об этом. Нет, римляне на такое не пойдут. Но вполне вероятным может оказаться изгнание. Тем более что и совсем недавние примеры имелись.

Помпонии вновь вспомнился Марк Ливий Салинатор. Он совместно с Луцием Эмилием Павлом командовал римскими войсками в Иллирии. А после войны консулов обвинили в тяжких преступлениях. Эмилий смог оправдаться, пусть и не без труда, а вот для Ливия все сложилось крайне неудачно. Собственный военный трибун Гай Клавдий Нерон дал против Ливия показания по делу о расхищении военной добычи. Какая низость — свидетельствовать против собственного командующего! В результате Марк Ливий, уже съездивший в составе посольства в Карфаген для объявления войны, был вынужден удалиться в изгнание и теперь жил на своей вилле в деревне. А ведь его помощь очень пригодилась бы Помпонии. Да и то, что собственная партия оказалась не способна его защитить, вполне могло озлобить Салинатора. Кто теперь поручился бы за его доброе отношение к семье Сципионов? Да и другие союзники вполне могли опасаться того, что и с ними возникнут аналогичные ситуации. И так уже ходили слухи, будто на место ведущей политической силы в Риме могут выйти Клавдии, что они потеснят и своих противников Сципионов, и Фабиев, с которыми до последнего времени вынуждены были ситуативно группироваться. Нет, даже думать нельзя о таком!

Внезапно Помпонию пронзила совсем уже неприятная мысль. А если и против мужа выдвинут похожие обвинения? Отвоюет он серебряные рудники для Республики, а потом его за это же и обвинят. А находясь в Испании, он не сможет противостоять этой интриге. Значит, нужно будет предупредить о такой возможности. Супруги договорились, что Клеон будет курсировать между Испанией и Римом. Вот через него и надо будет передать, что мужу следует быть аккуратнее в своих решениях. Ну а Клеон также смотрит на все с осторожностью, так что пусть ищет необходимые аргументы, чтобы убедить главу семьи действовать разумно. Ох уж эти мужчины, всему их приходится учить!

А вообще неплохо получилось. Перед выездом Помпония разыграла публичную сцену трогательного прощания. Скорбящая жена через силу сдерживает себя, чтобы не разрыдаться, поскольку понимает важность задач мужа для Республики. Муж также был неплох — суровый взгляд, легкие объятия, нахмуренные брови. Настоящий полководец! Красивая получилась сцена и весьма полезная для будущего.

* * *

Аришат недовольно хмурилась, глядя на солнечные лучи, заливавшие сад, раскинувшийся рядом с домом. Казалось бы, пришло время радости — можно было покидать городской дом и перебираться в загородное имение. Именно там и она сама, и дети воспользовались бы тем прекрасным временем, когда еще не наступила удушливая летняя жара, но при этом прекратились зимние дожди. А на душе было неспокойно, и совсем не хотелось покидать Карфаген. При этом Аришат отдавала себе отчет в том, что уже совсем скоро в городе из-за жары станет совершенно невыносимо. И даже ветер, дующий с моря, не поможет чувствовать себя лучше.

Каждый год карфагенские аристократы пытались по мере возможности покинуть Карфаген в летний период и провести это время года в своих загородных имениях. У Аришат это уже вошло в привычку. Конечно, гораздо лучше оказаться за городом, где дети смогут самостоятельно занимать сами себя, не беспокоя ее. Она же сможет выбирать моменты, когда оставаться в доме, а когда приказать организовать затененный уголок в саду или на побережье. Боготворящие ее рабы будут с радостью исполнять каждое приказание своей хозяйки. Еще бы им не радоваться — они прекрасно понимают, что с ними станет в случае малейшего недовольства госпожи. Нет, Аришат никогда на них не кричала, разговаривала исключительно спокойно и тихо, вызывая тем самым еще больший страх. Однажды в отцовской библиотеке она прочитала практики управления рабами от какого-то мудрого древнего историка. И применила одну из них в имении. Нет, она не стала устраивать публичных и мучительных казней, как Ганнон. Просто вызвавший ее неудовольствие раб как-то ночью пропал, и больше никто его не видел. Подобная тихая расправа привела к тому, что остальные рабы стали бояться свою хозяйку и воспринимать ее строгой и справедливой богиней. Ну а поскольку она вовсе не стремилась в дальнейшем самоутверждаться, подобно глупым мужчинам, то эта боязнь сплелась воедино с обожанием. К сожалению, в городе так поступить было нельзя, там всегда нашлись бы свидетели. А это заметно снизило бы эффект, оказываемый на остальных рабов. Так что Аришат любила выезжать еще и поэтому — здесь рабы нередко выполняли ее указания еще до того, как она их озвучивала.

Конечно, ее несколько раздражало, что ее братца рабы любили больше. Но это была очень опасная любовь для него. Карталон в свойственной ему неприхотливой манере никогда не наказывал никого из них, даже если случались некие провинности. Поэтому Аришат очень удивилась, когда ее осведомительница из служанок Роханы поведала, будто бы в собственную брачную ночь Карталон повелел высечь одного из испанских слуг. Что же тот сделал такого, что спокойный брат вышел из себя? Ну да ладно, будем считать, что этот слуга набрался дурных манер в услужении у Роханы. Но Карталон ошибался в том, что к рабам можно относиться снисходительно. Тогда они посчитают своего господина слабым и при первом удобном случае поднимут бунт. Или же причиной этой снисходительности было происхождение брата? Впрочем, Аришат было все равно. Карталон болтался вместе с Ганнибалом в Италии, а здесь она сама решала, как все обустраивать.

Но в этом году перспектива направиться в собственное имение Аришат совсем не улыбалась. Наоборот, как только Бомилькар в первый раз поднял тему отъезда жены, она даже вышла из себя и накричала на мужа. Тот аж перепугался. Еще бы. Привык к тому, что верная супруга нежным голосом подсказывала ему идеи, которые он затем на полном серьезе считал собственными, а тут выслушал поток брани и упреков. Но засовестился, решил, что действительно был чем-то виноват. Затем все искал, чем бы искупить свой промах. Тупица! Впрочем, от этого тоже был определенный прок. Муж раскошелился на прекрасное ожерелье, которое при других обстоятельствах Аришат ни за что бы себе не позволила. Не будь этой небольшой размолвки, карфагенская аристократка сумела бы найти в себе силы и отказаться от подобной красоты, но не теперь. Она приняла подарок с холодным и надменным видом, дабы укрепить в Бомилькаре уверенность в том, что он действительно был виноват. Ну и, соответственно, более внимательно относился к потребностям супруги в дальнейшем. А причиной недовольства Аришат на этот раз были римляне.

Аришат не зря была дочерью военного аристократа, который дал всем своим детям достойное и даже несколько углубленное по сравнению с другими семьями образование. И она отдавала себе отчет в том, что в войне столь сильных противников, которыми были Карфаген и Рим, вопрос военной инициативы выступал на первый план. Запомнился ей разговор с отцом, состоявшийся незадолго до его смерти. Старик Гисгон очень плохо себя чувствовал и регулярно рассуждал о том, что скоро воссоединится со своей супругой и матерью Аришат в лучшем мире. Чтобы его отвлечь, дочь завела разговоры о походах македонского царя Александра, рассуждать о которых отец очень любил. Тем более понимая, что шансов для разговора с ним осталось уже совсем немного, Аришат озвучила давно интересовавший ее вопрос:

— Скажи, отец, а почему Александр отказался от руки дочери персидского царя Дария, когда тот предложил ее ему? Ведь он все равно потом женился на девушке из царского дома. А так ему не нужно было бы рисковать собой, он вошел бы в персидскую аристократию. И, вполне возможно, после его смерти государство, объединившее Персию и Грецию, не распалось бы, поскольку его в таком случае скрепляла бы аристократия с вековыми традициями государственности.

Гисгон усмехнулся и, как всегда, неторопливо рассудил:

— Ответ на твой вопрос, дочка, следует разделить на две части. Начну с того, стал бы македонский царь подвергать себя риску или нет. Хоть македонцы и не греки, но религия у них общая. В ней есть место стране загробного счастья, они называют ее Островами блаженных, но попадают туда на самом деле лишь весьма заурядные люди. Может быть, из выдающихся людей только философы имеют некий шанс оказаться там. Цари, полководцы, да и все воины вообще по их понятиям грешат в земной жизни, а потому их души бродят по Полям асфоделей всю вечность, теряя память о мирской жизни. Если же они совершали совсем страшные грехи, то души этих бедолаг попадают в Тартар, где их опять же в течение вечности пытают. Поэтому эллин стремится прожить свою жизнь максимально ярко, вдруг ему потом придется вечно бродить заблудшей душой по унылым полям. Они и умирать стремятся с улыбкой на лице. Поэтому Александр не мог отказаться от риска, тот был обязательной составляющей его жизни.

— Ну а вторая часть ответа? — не унималась Аришат. Рассуждения о религии эллинов показались ей не слишком интересными, более того, она понимала, что отец попросту отдал дань своей старческой болтливости. Но на всякий случай она запомнила этот рассказ — вдруг пригодится в будущем.

— Экая ты нетерпеливая, — усмехнулся Гисгон. — Ну да ладно. Александра потому и сравнивали с божествами, что он видел гораздо дальше прочих. Большинство сподвижников его отца, а это были опытные полководцы, которые и выстраивали прекрасную македонскую армию, советовали ему принять условия Дария, который не только отдавал ему в жены дочь, но и был готов поступиться многими землями на западе своей огромной державы. Александр же понимал, что его сила была в инициативе. Он диктовал Дарию, где и когда сражаться, какие земли оставлять без боя, а за какие сходиться в смертельной схватке. Небольшое, но дисциплинированное и прекрасно оснащенное македонское войско во всем превосходило огромную толпу рабов, которых царь Персии нагнал из всех уголков своей страны. А если бы Александр принял условия Дария? Его небольшая армия рассеялась бы по новым землям, утратила стремление к успеху, потеряла бы ту мечту, что гнала македонцев вперед. И через несколько лет Дарий, у которого, к слову, было много дочерей, начал бы реваншистскую войну. И сам бы завладел инициативой. И македонцы бы проиграли.

Аришат навсегда запомнила наставления отца о важности инициативы, особенно на войне. И вот теперь она с досадой размышляла о том, что римляне были очень близки к тому, чтобы перехватить эту самую инициативу в схватке с Карфагеном. Безусловно, Ганнибал, отправившись в Италию, наверняка огорошил своим решением не только союзников в Карфагене, но и самих римлян. Но ведь те высадились в Испании и смогли нанести тяжелейшее поражение тем ослам, которые остались командовать в этой стране. Гасдрубал Баркид даже сразу бросился писать подметные письма в Карфаген. А теперь Бомилькар разболтал, что донесения конфидентов весьма тревожны: римляне собрали новые армии взамен тех, что были разбиты Ганнибалом, и резко усилили свой и без того огромный флот. Аришат считала, что тем самым враги готовились захватить стратегическую инициативу. Ту самую, о которой рассказывал отец. Она знала, что в ходе предыдущей войны, разгоревшейся между претендентами на гегемонию, римляне, как только почувствовали себя достаточно сильными на море, высадились в Африке. А если они и сейчас направятся сюда, пока Ганнибал с братцем прохлаждаются на севере Италии? Хороша же она будет, если станет отдыхать на вилле, а рядом пристанет римский флот. Перспектива римского рабства совсем не вдохновляла Аришат. Тем более что римлян могли вновь поддержать местные ливийцы. А уж злоба этих варваров не знала границ. Тут уж начнешь молить о том, чтобы попасть в рабство к римлянам, но не оказаться в руках бывших подданных. В Карфагене было в любом случае безопаснее, тут есть и стены, и войска. Как присланные Ганнибалом из Испании, так и набранные из местных народов.

Но с другой стороны, Аришат понимала, что если она останется в Карфагене на лето, тем более если допустит публичное проявление опасений, то и над ней, и над ее детьми нависнет серьезная опасность. Как могут столь знатные карфагеняне не излучать уверенность в будущей победе. И старик Гасдрубал, возглавляющий торговую партию, и пытающийся занять в этой партии ведущую роль Гасдрубал, сын Гисгона, в один голос заверяли граждан Республики, что бояться нечего, что больше никогда на землю Карфагена не ступит нога захватчиков, а тут знатная аристократка не решилась выехать за городскую стену. А ведь она жена члена Совета! Да вся партия торговцев обрушилась бы в таком случае на несчастную Аришат, порицая и ее трусость, и душевную слабость ее мужа, не сумевшего приструнить собственную жену. Как будто они сами многое могли против своих жен, усмехнулась Аришат. Но ухмылка немедленно померкла, как только она задумалась о том, как поступить самой. Наверное, следовало уговорить Бомилькара побороться за какую-нибудь должность, которая требовала бы его постоянного присутствия в городе. И тогда его верная супруга ни в коем случае не смогла бы его оставить. Разумеется, в обычной ситуации у Аришат не возникло бы ни малейшего сомнения уехать в имение и предоставить Бомилькару самостоятельно копаться в бумажках, бывших неизбежными спутницами ответственных должностей. Но во время трудной войны ее гражданское самосознание не вызвало бы никаких кривотолков. Решено, надо будет обязательно поговорить с Бомилькаром!

А ведь надо было что-то делать еще и с женой брата. Эта Рохана становилась очень опасной гостьей. Особенно в свете того письма, что прислал в Совет Гасдрубал Баркид. Этот олух, не получивший и сотой доли талантов своего отца, умудрился обвинить Карталона в собственных неудачах в Испании. Еще хорошо, что письмо попало в руки Бомилькару, который немедленно отнес его Аришат. Читая подобное донесение, дочь Гисгона испытывала возмущение вперемешку с презрением. Презрение вызывал этот Гасдрубал, который жаловался и ныл, как баба. Впору было усомниться, что и его отец Гамилькар Барка обладал какими-то талантами. Более того, льстецы описывали его весьма твердым и непреклонным человеком. Ну и как у него мог получиться такой женоподобный сын? Впрочем, Ганнибал показывал себя совершенно иначе, так что Аришат решила, что все таланты отца передались старшему сыну. Нельзя было, конечно, исключать того, что на руку Гамилькару играло присутствие рядом с ним отца Аришат и Карталона — возможно, именно Гисгон помогал Барке одерживать его удивительные победы на Сицилии, затем над восставшими наемниками, а позже в Испании. Но главным чувством, которое испытала Аришат, внимательно прочитав донесение Гасдрубала, оказалось возмущение.

Средний из Баркидов утверждал, будто бы не смог одержать уверенную победу над римлянами исключительно из-за предательского поведения иберов и конкретно Индебила, отца Роханы. Причем виноватым в этом назывался Карталон. Якобы именно брат Аришат специально женился на дочери одного из крупнейших вождей иберов, чтобы впоследствии с его помощью отделиться от Карфагена и править Испанией в качестве едва ли не царя. Поэтому-то, исполняя замыслы зятя, Индебил и отказался присоединиться к войску Гасдрубала. Воспользовавшись этим, римляне закрепились на севере полуострова. Подводя итог своему высокохудожественному донесению, Гасдрубал обещал собрать большие армию и флот и в новой кампании разгромить римлян. Но для нужд вновь подготавливаемых сил он удержал в Новом Карфагене весь запас добытого за последнее время серебра. На этом месте Аришат не выдержала и фыркнула. Ну, конечно, ради этого все и затевалось. И даже если бы Гасдрубал смог одержать победу и по Испании бродил бы десяток случайно оставшихся в живых римлян, Баркид со свойственной ему жадностью наложил бы лапу на серебро. Уж в этом-то можно было не сомневаться. Тем не менее письмо было очень опасным.

В условиях знаменательных побед, одержанных Ганнибалом в Италии, к словам его брата вполне могли прислушаться. А ненависть, которую вызывал своей биографией Карталон, стала бы отличным подспорьем к подметному письму. Конечно, если покопаться, то у многих аристократов можно было найти сомнительные моменты в биографии, но ведь основой их ненависти на самом деле была зависть к положению брата. Особенно теперь, когда все ждали победы над Римом. Было очевидно, что Ганнибал и его окружение в таком случае станут первыми людьми в Республике. Так что Совет вполне мог назначить официальное расследование, которое при любом итоге подорвало бы позиции Бомилькара и, следовательно, Аришат и ее детей. Ведь она Карталону сестра! Так что требовалось срочно что-то предпринять. Просто избавиться от такого письма было невозможно, ведь, не получив серебра из Испании, карфагенские богачи затребовали бы объяснений, и версия Гасдрубала все равно бы выплыла наружу. Да и сам испанский командующий, если бы не дождался ответа, направил бы новое донесение, возможно, еще более подлое. Поэтому Аришат была вынуждена призвать на помощь весь свой ум и силами умелого писца составить несколько иное письмо, изображавшее положение дел в свете, более выгодном ей. К сожалению, от помощника пришлось затем избавиться, но что было поделать — такова жизнь. Письмо же было направлено в Совет и было встречено весьма сочувственно.

А вот для самой Аришат полученное письмо стало поводом серьезно задуматься. А был ли Гасдрубал Баркид столь далек от истины? В том, что Карталон не испытывает особых симпатий к родине, карфагенянка не сомневалась. Мысленно она в очередной раз сравнивала Рохану с женами Ганнибала и Адгербала. Она серьезно отличалась от них. Причем в лучшую сторону. Она оказалась достаточно умна. По варварским меркам, конечно. При этом Рохана неплохо говорила на пуническом языке и явно была проинструктирована Карталоном, как ей следовало вести себя в Карфагене. Несколько разволновавшись, Аришат заставила мужа найти сведения об испанских племенах и их вождях. Полученная информация усилила ее опасения. Индебил оказался гораздо более влиятельным вождем, нежели отцы Имильки и Ипульки. Неужели Карталон действительно мог замыслить подобное предательство? Но затем Аришат заставила себя успокоиться. Насколько она знала брата, тот всегда старался все тщательно просчитывать. И даже при благоприятном стечении обстоятельств он не стал бы надеяться на совместное выступление всех иберов под его руководством. Эти варвары постоянно враждовали между собой. И объединиться под началом чужеземца, пусть и женатого на дочери одного из их вождей, не смогли бы. Тем более против Рима или Карфагена. Да и не прислал бы в случае столь амбициозных замыслов Карталон жену и дочь в Карфаген, где они находились заложниками верности Индебила. Но что же на самом деле происходило? Аришат пыталась подкупить одного из охранников Роханы, прибывшего с ней из Испании, но этот Кормак оказался туповат и не понял, чего от него хотели. Аришат могла бы надавить сильнее, учитывая тот факт, что сын Кормака также жил в Карфагене, но не решилась действовать столь напористо. Пришлось завести разговор с самой Роханой.

— Дорогая, я так часто разговаривала с тобой о Карталоне, о твоих сестрах и об Испании, что даже никогда не интересовалась твоими родителями, — радостно прощебетала Аришат, улучив удобный момент для разговора.

— Многого о них не расскажешь, — коротко ответила Рохана с самым приятным выражением лица. При этом Аришат сразу почувствовала напряженность в голосе жены брата. Вообще с момента своего визита в дом главы торговой партии Гасдрубала, бывшего отцом Адгербала, Рохана все время явно держалась настороже. Аришат путем осторожных расспросов выяснила, что старик Гасдрубал буквально заставил Рохану написать письмо отцу с просьбой об оказании помощи Баркиду в Испании и с приглашением родственников в Карфаген. Впрочем, прошло уже немало времени, а из Испании так никто и не прибыл.

— Надеюсь, ты простишь мне такую невнимательность, — с легким смешком сказала Аришат. — Но я всей душой хочу исправить этот пробел. Расскажи мне о твоих родителях, какие они.

— Мой отец является одним из крупнейших вождей среди иберов, иначе Карталон никогда не взял бы меня в жены. Не может карфагенский аристократ породниться с низкородной семьей.

Кого ты пытаешься обдурить, подумала Аришат. Да для карфагенян любой ибер всегда был и останется варваром. И не надо пытаться льстить, будто бы Карталон был столь разборчив и выбрал тебя. У него был приказ от Ганнибала, вот он его и исполнял.

— Это так замечательно, — отметила пунийка. — Именно поэтому ты смогла быстро адаптироваться в Карфагене. Видимо, сказывается влияние твоего отца.

Это была ловушка, призванная понять, насколько инструктировал дочь Индебил, прежде чем отправить к карфагенянам. Но Рохана на нее не поддалась.

— Здесь нужно благодарить скорее не отца, а Карталона, — залившись почти естественным смехом, ответила она. — У меня на родине отцы редко вмешиваются в воспитание дочерей, отдавая его на откуп матерям. А уже Карталон помог мне приблизиться к тому, чтобы считать себя почти карфагенянкой.