Grazie—2. Лучевые

— Грация, — ласковый голос у самого уха, холодное прикосновение кожи заставило меня немедленно выйти из фантазий, вернувшись в реальность денег, алчности и похоти. Или это не фантазии? Парень взял меня под локоть, останавливая танец вечности, как назвал его Анхель и повёл к трону, протянув бокал с виски. Глоток обжёг горло, наполняя тело теплом, расслабляя и возбуждая — прошло четыре года со дня смерти Анхеля, а те мужчины, что пытались броситься на меня, плывут у берегов Стикс.

— Будь ты моим откровением, я стала бы лишь твоим искушением, — шептала я, грациозно извиваясь в худощавых руках.

— Уверена, моя кровавая богиня? — страстный выдох в шею, морозные пальцы пробегали по коже, разогревая напряжение. Дразнили, внушая забыть о мире и поддаться.

Хуго ухватил меня за бёдра, усадил к себе на колени, и волна напряжения пробежала по телу — так же сильно, как и его возбуждение. Я скользила по его коленям, избегая беззащитного места, но он не выдержал — вцепился губами в шею, притянул к себе, оставляя влажный след к ключицам.

— Хуго, — начала я с издёвкой, ловко развернувшись и уткнувшись в его лоб — в этот пьяный зелёный взгляд, — неженка мой, — мягко взяла его за скулы, приподняв подбородок. Он дьявольски улыбнулся и чуть прикусил губу, — вспомнил, как было?

— А ты чертовски хороша, милая Грация, — прошептал он, пытаясь приблизиться, — но ты не моя, и я не твой, — и поцеловал меня в лоб, бережно отпуская, — поэтому остановимся прямо сейчас.

— А что дальше? — кошачьи искры блеснули в моих глазах.

— Если бы ты захотела, я бы трахал тебя без устали, — усмехнулся он, расстёгивая рубашку, обнажая торс, — но ты не захочешь, как бы тело не требовало, — бросил рубашку в сторону и встал, уперевшись руками в стол по обе стороны от моих ног.

Он смотрел в мои чёрные, словно мгла, глаза.

— Ты прав, — вздохнула я, — ты невероятно сексуален. А если… — задумалась, но Хуго словно прочёл мысленный вопрос.

— Грация, не в первый раз мы вдвоем, — ухмыльнулся он, взяв меня за подбородок, касаясь губ.

— Не в первый, — ответила я смело, улыбаясь, упёрлась коленом в пах — тогда ещё такой желанный.

— Было дело, — улыбнулся Хуго, поворачиваясь спиной. Я провела когтями по его бледной спине.

— Это мне очень нравится, — рассмеялся он, слегка присев, — залезай, танцовщица, отнесу тебя спать.

Я тепло рассмеялась и забралась на спину к высокому вампиру.

Мы направлялись к двери, но внезапно я спрыгнула, крикнув:

— Хуго!

Он устало посмотрел на меня, пробормотал что-то непонятное, — «китель» — но заметил, как я улыбаюсь со злостью:

— Ох, неженка моя, да ещё и ворчливая?

— Ну, ворчливая, — согласился он, опуская глаза.

— Ничего, неженка мой, — мягко сказала я, — я тебя очень сильно люблю. Подставляй лоб.

По-детски звонко рассмеялся, и он наклонился, принимая поцелуй.

— Хуго, — строго сказала я, — время пришло. Мне нужно вспомнить всё.

Я развернулась к нему, увидев задумчивый взгляд.

— Как скажете, госпожа Велес, — твёрдо произнёс он, давая понять: он готов к этому дню. Ведь я стала главой гильдии наёмных убийц.

Глава 6

— А может, стоит оставить всё как есть?

— Да, оставь всё. Сравни себя с землёй и гнилью.

И если тебе не нравится — перестань злоупотреблять своим заземлением, продолжая валяться на дороге к кладбищу. Ведь мы все туда рано или поздно придём. Ты стремительно превращаешься в отродье, никуда не стремясь и ничего не делая. Быть может, тебе нравится быть среди гнилых и быть частью этой гнили.

Я умываю руки. Пусть ты останешься с той серой массой, которую мы топчем.

Какое-то тихое сопение, переходящее в почти беззвучный храп, доносилось от моей ворчливой неженки, валявшейся на второй половине кожаного дивана. Картина была бы весьма умиротворяющей, если бы не жёсткая реальность: после виски Хуго хотелось немедленно пристрелить от заносчивого и громкого храпа — совершенно непривычного для его телосложения. Развалившаяся звезда почти вытеснила меня, легко подталкивая к краю и в конце концов столкнув на холодный пол.

— Чёрт, Хуго! — зашипела я, лёжа на плотно остывающем полу, словно пытаясь охладить голову, — и хоть бы что! Сопит, храпит, ещё и меня скинул! — недовольно добавила, упираясь в диван и пытаясь пару минут подняться.

— И кто из нас здесь ворчливая неженка? — пробурчал парень глухо, переворачиваясь на другой бок.

— Ох, и свалился же ты мне на голову, — чуть грустно выдохнула я, присев рядом и разглядывая его дремлющее лицо, замечая иногда дрожащие ресницы.

— Я не просил, чтобы меня спасали, — злобно рыкнул он, зарываясь с головой под одеяло. — Может, и не надо было нас спасать… — глубоко вздохнул. — Возможно, мы были бы где-то далеко, но вместе. Вместе с ней. — Лёгкое шевеление, и он снова отвернулся.

— Любящий ты мой мальчишка, — по-доброму усмехнулась я, снимая одеяло с его головы и запуская пальцы в золотистые кудри, вспоминая, как я пыталась спасти каждого из них по-отдельности, вновь подтасовывая ветки реальности. Хотя можно ли назвать спасением то, что я ушла однажды ночью из гильдии для того, чтобы не подвергать никого опасности?

— Я запутался, — с досадой признался он, всё ещё лежа ко мне спиной.

— Мы выберемся. Мы обязательно выберемся, чего бы это нам ни стоило, — ласково прошептала я, губами касаясь острой лопатки.

— Обещаешь? — наивно прозвучал вопрос, жаждущий такого же простого и искреннего ответа.

— Обещаю, милый. Обещаю, — твёрдо ответила я, понимая, что это обещание сложно исполнить.

Я встала с дивана, направляясь к открытой двери, чуть расправив слишком большую мужскую футболку, которую надела совсем недавно.

— Я больше к ней ничего не чувствую, — равнодушно пробормотал Хуго, но у меня вспыхнуло острое дежавю: сцена моего побега по лестнице и Витторио, взволнованно кричащий, что больше не любит Аллегру.

— Какие знакомые слова, — горько усмехнулась я, повернувшись к нему.

— Может, я и ошибаюсь, — продолжал Хуго, но я не вслушивалась в его слова, — но знаю одно: было. И никуда от этого не убежишь. И перестань вспоминать этого ублюдка, Грация.

— Ты как никогда прав, — твёрдо сказала я, улыбаясь, — и смеюсь до сих пор с тех слов, — в сердце не осталось ни царапины.

Кажется, всё зажило.

Лунный отблеск отражался в окне в полный рост. Я стояла у большого окна, прислушиваясь к треску камина, который мы оставили, чтобы кому-то было уютно. Лёгкий ветер задувал сквозь щелочку, пробуждая мурашки на коже, словно пытаясь вырвать меня из зыбучего сна. Вдохнув запах дыма, я драматично взглянула на сияющую луну.

Сигарета изящно покачивалась между пальцами, готовая упасть. Голова постепенно освобождалась от мрачных мыслей и старалась принять новую реальность. Но успокаивало лишь тихое сопение с дивана — надежда, пусть и чёртова.

Но поможет ли она? Поможет.

Вздохнув, докурила бесшумную чёрную сигарету, ту самую, что когда-то принадлежала Ему. Оставив свои печали, я двинулась к своей судьбе. Отворив массивную дверь, я скользнула в длинный каменный коридор с множеством пустующих комнат. Темнота перестала быть страхом — здесь было моё спокойствие и вера, что со мной те, кто принадлежит тьме. Я шла вперёд и остановилась у двери — с болью и треском открыла её, не колеблясь. Запах парфюма — идеального, контролирующего всё до мельчайших деталей, но с видимой попыткой удержать контроль. Комната напоминала о нашем пребывании здесь, о счастливых временах.

Широкая мягкая кровать с чёрными краями и ножками, роспись которых всё ещё ворочалась внутри меня, была покрыта разглаженным красным бархатом — поверх привычной мне мглы.

Я не включала свет. Не искала торшер. Только смотрела на пушистые тёмные облака, пытающиеся поглотить бедную Луну.

Или, может, это рождение новой эпохи.

Камень под руками холодный, и я медленно ощущаю собственное тело, приближаясь к оставленной одежде. Единственного — золотистого кителя — не было рядом. Я замерла, поглаживая вещи, некогда принадлежавшие Господину. Глаза загорелись, будто показывая то, что потеряно. Тело не двигалось, пока взгляд не упал на кинжал — мрачный, украшенный узорами и тяжёлыми цепями, с кроваво-красным рубином в центре. Последний раз я видела его на свадьбе, во время последней битвы.

— Не может быть! — воскликнула я, ощущая ледяной холод и тяжесть стальных цепей, внезапно сковавших меня.

— Может, — твердо ответил голос сзади.

Я резко отпрянула, обернувшись.

Тень.

Она снова здесь. Снова со мной. Высокая, длинная.

— Ты знаешь, что нужно сделать, Грация. Время пришло, — тихо сказал чёрт, приближаясь, указывая на капли крови, стёкшие по острому лезвию.

Я кивнула — оставалось только одно: неглубоко вонзить кинжал в запястье и дать крови медленно разлиться по телу, как бы мерзко это ни звучало.

— Грация! — раздался крик Хуго, врывающегося в комнату, с удивлёнными глазами, не понимающего происходящего.

Я замахнулась, почти безболезненно сделав удар — он вскрикнул и бросился ко мне, но тень мгновенно перегородила путь.

— Вы! — злостно воскликнул Хуго, пытаясь вырваться из смертельной хватки.

— С того измерения? — рассмеялся чёрт. — Мы — из этого, и нам велено быть рядом с ней. Хотя, признайся — мы уважаем её не меньше дьявола, и потому верны. Не смей мешать тому, что должно случиться!

— Грация! — снова закричал Хуго, пытаясь вырваться, но я уже вонзила кинжал.

Вены налились мглой, когти выросли, а вокруг меня воцарилась злостная аура, тысячи теней прильнули, вселяя новую силу и повинуясь молча. Ветер набирал силу, поднимая мои блестящие стальные волосы, ослепляющие даже в темноте. Глаза потемнели, оставляя лишь небольшой свет и кроваво-красный ободок.

— Грация! — пытался всё остановить Хуго, но раздался гром, и сила внутри меня пронеслась по всему городу, оставляя тени и бордовую ауру с глазами океанов.

— Ты готова? — улыбнулся он.

Чёрт отпустил Хуго и вышел, оставив нас наедине.

Но в дверном проёме появился высокий мужчина в бордовом костюме с взъерошенными волосами и лазурными глазами, устремлёнными прямо в меня.

— Анхель! — вскрикнула я, пытаясь броситься к нему, но внезапная боль в висках и головокружение заставили упасть. Не удержавшись, я прочертила линию по полу и начала терять сознание. Я опиралась на дверной косяк, мои глаза медленно закрывались от слабости. Анхель, заметив это, шагнул вперёд, осторожно обнял меня за талию, крепко поддерживая.

— Грация… (тихо, почти шёпотом) — говори со мной, пожалуйста, — его голос дрожал от тревоги. В каждом слове — любовь и страх потерять.

Я медленно открыла глаза, встретив его взгляд — солнце и тьма одновременно. Не нужны были слова, в его глазах горела преданность и бессловесное обещание: «Я с тобой до конца». Он улыбнулся сквозь тревогу, наклонился и поцеловал меня в лоб — нежно, почти благоговейно.

— Ты моя жизнь, — шептал он, проводя пальцами по моей щеке. — Я всегда буду рядом, что бы ни случилось.

Внутри меня что-то отозвалось, тепло распространилось по венам — несмотря на усталость и тьму в душе, я ощущала опору и любовь, способные удержать мою разрушающую силу. Только он, только он был для меня всем, самым ценным, самым желанным в этой жизни.

— Я… не боюсь, — едва слышно сказала я, слегка сжав его руку. — Пока ты рядом, мне ничего не страшно.

Анхель крепче прижал меня к себе, будто хотел влить в меня всю свою силу и защиту. Я чувствовала себя дома, по-настоящему дома, ощущала, как он заваривал мне лавандовый чай, а я терялась в его крепких руках, державших меня с самой сильной любовью, которую я когда-либо видела. Без слов, лишь взглядами и прикосновениями, мы обменивались обетами, которые были сильнее любого клятвенника:

Наступило молчание — но в нём звучала музыка глубокой любви, которой не нужны слова.

Были ли мы вместе счастливы?

Никто не знает. Абсолютно никто.

К сожалению или к счастью, мы можем лишь догадываться, но время пришло. Пора действительно всё вспомнить. То, как это было на самом деле. Пора окунуться в омут событий и расставить всё по местам, а тебе, дорогой читатель, приготовиться погрузиться в хронологию событий этой интересной книги. Начнём с начала.

А что насчёт тебя, Витторио? Ты тот, про кого я написала этот роман, который сейчас у тебя в руках. Скажи — ты помнишь меня? А как называл меня ласточкой?

Ты готов всё вспомнить, Витторио?

Глава 7

Смакуешь вкус свободы, Грация?

Будь готова пожинать плоды смерти.

Не получилось. Ни выйти сухой из воды, ни принять происходящее, ни перестать питать отвращение. Оно, как тонкий слиток яда, скиталось внутри моего сердца, так и не наложив заживляющую заплатку — ту, что была мне так нужна.

Ведь кто, если не он, способен предать и убить? И кто, если не я, может влюбиться в убийцу и отправить его прямиком к берегам Стикс — туда, где кроваво-красные, извилистые реки текут, бесконечно слыша истерзанные души, запечатанные навек в камень. Теперь его лицо украшает притон грешников.

План рабочий.

Удовлетворённость присутствует.

Вы знаете, где меня искать.

Так вот, где я проснулась, когда меня убили?

На кладбище.

И да, на нём я буду много и много раз. Но сейчас моя избитая горем сущность, так искренне подавленная самозванцем, ворвавшимся в мою жизнь, радостно хохочет, оказавшись среди мёртвых. Довольно прохладная и влажная, на первый взгляд, земля придавала ясность моему сознанию. Будем честны: когда в тебя вонзают клинок, более отрезвляющей ситуации не придумаешь.

Время неслось вперёд, но для меня оно стало чем-то обыденным — стоило ли куда-то торопиться после стольких слов и откровений, после беспрекословной лжи и предательств, после нахального вранья самой себе? Пора пересмотреть приоритеты и насладиться моментом покоя вместе с холодными. Я солгала ему тогда: так и не простила, но чувства охватили меня, и было сладостно отказываться признать это.

«Омерзительно», — вторила я, лежа среди могил.

Бесконечное красивое небо, на котором медленно плыли тёмные, чуть томные, но такие притягательные облака…

А что, если попадая в новую эпоху, ты меняешь всю свою жизнь?

Тучи, постепенно нагнетающие мрак, собирались в одном месте, нависая друг над другом, скрывая свет — и я поняла: мир снова погрузился во мглу.

Добро пожаловать в свою новую жизнь.

Под моим телом чувствовалась живность, изредка щекоча, вызывая тёплые эмоции, несмотря на неизвестный скрежет и хриплый баритон, что изо дня в день петлял здесь уже многие годы.

Этот город был мне не родным — отвратительным, как я и представляла его.

«Надо было подумать о чёрном коте», — пробурчала я, фантазируя о своей жизни, будучи грациозной кошкой.

В свои двадцать один я жила иначе, чем обычно живут люди в современной эпохе — вокруг готика, почти исчезнувшая, в этом гнилом городке с такими же гнилыми, гневливыми людьми, чья злость выплёскивалась в звериных поступках. Они ненавидели и разрушали друг друга словами и оружием, ощущая себя королями мира. Но сейчас, в полном умиротворении, я была в собственном покое — искала ответы у смерти, которая стремилась направить меня по своему пути. По пути смерти или пути тьмы?

Морозный ветер. Перепутье. Моя лёгкая кофта, словно старая тряпка, почти дырявые брюки, в которые старались проникнуть существа. Пока холод не пробрался внутрь, я имела право лежать здесь, любуясь теми, кто крестился при входе. О тех местах ходили слухи: о жестоких убийствах, выживших вампирах, а порой и о самом Дьяволе.

Во что верить — решайте сами. Я предлагаю окунуться в загробный, такой особенный и прекрасный мир на этой кровавой земле. Я никогда не уходила дальше десяти метров от ворот. И всегда пряталась у толстого дерева, которое меня скрывало от потускневших гнилых. Хотя они избегали таких мест, местные стражи всегда были начеку. Об этом народ говорил с ужасом: люди, работающие «на благо» города, патрулировали улицы круглосуточно, опечатывали территории — бесконечное кладбище, замок Дьявола, игральные дома, кабаре и все выезды.

Массивный каменный забор с чёрными решётками и ядовитыми пиками удерживал всех, кто пытался сбежать.

Близ кладбища ржавые цепи давали мне надежду, но мою семью безжалостно растоптали, не давая взглянуть на тех, кто, возможно, живёт иной жизнью. Люди не стремились, не спешили, молчали, теряясь в грязи вечного забвения. И вот казалось, что всё стало понятным. Но тогда бы я не лежала среди холодных могил, не размышляя…

Взгляд острый — я резко поднялась, отряхнула тряпки, что тошнили меня сначала, но теперь стали частью образа нищенки. Моя смешливая живность выползала из больших дырок, словно напоминая: «Можно не двигаться, и будет всем хорошо».

Счастливо улыбнувшись, я осмотрела пространство мёртвых.

Тишину резал крик чёрного ворона, возможно, вещавшего истину.

Я, почти потерявшись в размышлениях, скрылась за воротами.

В нужном районе царила беднота: никто не замечал рядом стоящего, не понимал, что ты не человек, здесь убивали с грохотом, грабили, убаюкивали плач младенцев. Мне было выгодно посещать эту гниль, пробираться к мощным воротам с тугими цепями, готовыми сдавить тысячи смельчаков.

К сожалению, бойня случилась. Чёртовы нелюди. Сегодня я пришла домой — роскошный особняк на севере города. Без энтузиазма. В планах не было разбивать стаканы, затуманиваться виски и вспоминать прошлое. Настроение — серое, душа — тяжёлый камень, не отпускает лжец. Я проскользнула мимо охраны, оказалась в своей просторной пустой комнате. Буржуи воюют с бедными, бедные с буржуями, преступники — сами с собой.

Я ни в чём себе не отказывала, но так и не знала, где отец, а сердце рвалось на части — я хотела вернуться и изменить прошлое.

«Он ушёл на работу» — холодно сказала мать, когда я пыталась узнать что-то.

Практически не пыталась выяснять дальше, разговаривала с гувернёром, светлым человеком, который пытался дать мне образование — но оно в этом мире страшное зло. В один знойный вечер, когда мысли утомили меня, я бросила все попытки сосредоточиться и просто смотрела в потолок.

— Ох, нравоучительный Виктор, — акцент на последнем слоге — отдаёшь ли ты себя профессии так же, как я этой жизни?

Ответов не было — только наставления родителей, которые пытались оградить меня, но оградить от истины не смогли.

Иная форма гениальности или безумия? Любовь или забота?

Идите к чёрту.

Не сомневайся — и он придёт за твоей совестью. Обернись! Сейчас же!

Тихий шелест. Робкий шёпот убаюкивает чёрт.

Я же знаю, он в отчаянии.

Он не вы, и мне не врёт.

Комендантский час — жесткий и суровый — введён после тщетных попыток сбежать. Дети бы смеялись над неуклюжими попытками беглецов. Но мне не до смеха. Я смотрю из большого окна, увитого тёмной листвой, ответвления которой стремятся обвить треснувшее стекло — как моё сердце.

Народ бросается бежать по улицам, игнорируя площадь, где служба держит в страхе всех гнилых. Контроль ужесточен, въезды и выезды почти закрыты. По местным — пришлые из столицы, чтобы навести порядок.

«Моральные ублюдки» — фыркнула я и зашторила окно в своей спальне. Комната наполнилась тяжёлой тишиной, которая гудела между нами громче любых слов. Мать, сжав губы, стояла, глядя на меня словно на чужого человека — но глаза её давно не слепы, и в них скользила старая, едва скрываемая тревога. Мать бросила на стол записку, где говорилось о том, что мои похождения на кладбище больше не тайны, а отвечать за этот проступок будет глава семьи, то есть мой отец.

— Ты даже не думаешь, какую боль причиняешь нам всем, Грация… — голос дрогнул, будто сломленная сталь, — никогда не думала, что дойдёт до этого.

Я встретила её взгляд твёрдо и холодно — не из-за жестокости, а потому, что годы научили меня отгораживаться от этих ран.

— Боль пришла не от меня, — ответила я тихо, — она накапливалась с каждым твоим молчанием, каждым безжалостным упрёком, каждой ложью, спрятанной за твоей заботой. Её глаза чуть расширились, в них мелькнуло что-то похожее на сожаление, но тут же оно растаяло, уступив место привычной горечи.

— Я делала для тебя всё, чтобы уберечь от той жестокости мира, которая поглотила меня… И скажи, чего ты добилась? Погрязла в этом хаосе и падаешь всё ниже.

Я смотрела на неё и вдруг поняла — она тоже тонула, пытаясь защититься от собственных страхов, прячась за строгость и слова, чтобы не показать, как боится потерять меня.

— Ты никогда не видела меня такой, какая я есть, — голос стал почти шепотом — больной и уязвимой, — может, страх был слишком велик, чтобы понять, что я просто хотела… чтобы ты была рядом, а не против меня.

Она дрогнула, будто поймала меня за руку в темноте.

— Время прошло, — сказала она, — и всё слишком сложно, чтобы вернуться назад. Но я не хочу потерять тебя.

Я сжала кулаки, пытаясь удержать слёзы — не от слабости, а от осознания, как много между нами сломано.

— Мама, быть может, мы обе были пленницами своих страхов… Но если хочешь, чтобы я осталась — начни смотреть на меня иначе. Не с обвинением, а с надеждой.

Её глаза нашли мои, и впервые за много лет в них заблестел свет — не идеальный, не безупречный, но живой. Она не ответила ничего, снова, просто развернулась и покинула комнату, оставляя меня вновь в борьбе со своими острыми страхами, и нескончаемыми мыслями.

Признай, знакомо, когда за свои поступки головой отвечают другие.

Признай, как тебе было горько умирать из-за чьей-то опрометчивости.

Просто признай это, Грация.

Почувствуй, как это принятие так и растекается по твоему телу, вновь впуская в тебя кислород.

Теперь ты можешь дышать.

Глава 8

Ангел, мой?

Где столько чести потеряли?

Ангел, мой?

Где мне спастись от бед своих?

До сегодняшнего дня всё шло довольно обыденно: я скрывалась в скудных улочках, проникая на кладбище, разговаривая с мёртвыми. Это было место, где моя душа оказалась, прежде чем начать новую жизнь — уже с багажом прошедших уроков, тех, что нам предстоит усвоить, иначе — умереть и не переродиться вновь.

День за днём, свернувшись в клубок мыслей, с каждым годом становясь старше, я не ощущала себя взрослеющей — скорее призраком двадцати двухлетней, но с памятью, домыслами и переживаниями, в сотни раз превосходящими человеческие мерки. Я называю этот лишний год запасным, потому что обрела себя настоящую уже сейчас, помня до мельчайших деталей своё мнимое прошлое.