Grazie—2. Лучевые

— Замёрзнешь, — немногословно заметил он.

— Замёрзну, может, умру. Но в этом и весь смысл, не так ли? — улыбнулась я, уходя под воду, а он остался на берегу.

— Смысл играть со смертью? — бархатный голос оглушил пространство, сдавливая перепонки, когда я очутилась под водой. — Забава, — добавил он, мгновенно сняв грубые берцы, не замечая холода, и шагнул в воду. Он выловил меня на мелководье, взял за руку и вывел на берег.

— Отпусти меня! — разъярённо закричала я, пытаясь вырваться.

Мёртвая хватка не позволила, и я сдалась, выругавшись себе под нос. Его пальцы скользили по моему влажному телу, укрывая меня чёрной мантией. Солнце уже почти спряталось, оставив тонкий отлив на горизонте, который прожигал горизонт — сжигая и надежды тоже.

Я смотрела на это небо, куталась в полупрозрачную одежду, бережно отложив мокрую майку возле костра, который он развёл. Огонь не согревал тело, скорее — тревожил чем-то глубоким. За жестокостью его поступков просвечивал необъяснимый интерес и забота. Быть может, мы действительно похожи друг на друга, но это осознание придёт позже. А сейчас — я просто наблюдала.

— Как ты выжил? — спросила я уверенно, глядя прямо в его глаза.

По белому кружеву стекали капли воды и отчаяния, создавая между нами дополнительное напряжение, вторя вслед за желаниями.

— Меня не убить клинком, Верддизотти, — хмыкнул он с самонадеянной лёгкостью, бросая пару веток в огонь и усаживаясь рядом.

— Так просто понять? — робко поёжилась я, поглаживая плечо.

— Я видел тебя пару раз на кладбище, — спокойно произнёс он, снимая плащ и оставаясь в облегающей футболке, подчёркивающей рельефы. Я чихнула — неуклюже улыбаясь.

— Спасибо, — пробормотала я. Казалось, он улыбнулся в ответ.

— Почему не убил меня?

— Я знал, что тебя поймают, — его голос стал стальным, — и что ты не умрёшь от одного удара.

— Ты мог убить меня! — воскликнула резко, вскочив на ноги, бросив на него недовольный взгляд.

Мужчина смягчился, тихо усадил меня обратно, плотнее укутывая в мантию.

— Я не убил и не убью, — спокойное утверждение. Он достал из плаща атласный шарф и накрыл меня с головой.

— Не очень эротично выглядит, — отметила с улыбкой, проводя рукой по влажным волосам и стараясь расправить ткань, чтобы она больше напоминала похоронный платок.

— А ты знаток эротики? — заглянул мне в душу глазами, которые томили и соблазняли.

— Любитель, — призналась я, позволяя себе лёгкую улыбку.

— Ничего не спросишь? — удивлённо смотрел он на меня.

— Давай помолчим. Просто посмотрим друг другу в глаза, — предложила я мягко.

И мы молчали. Души переплетались так тесно, что не требовалось ни слова. Мы не пытались понять друг друга, не стремились убить, не прерывали эту громкую тишину, где хранится намного больше смысла, чем во всём этом безумии жизни.

— Я здесь вырос и прожил всю жизнь, — тихо сказал он, не отводя взгляда, ловя каждую мою эмоцию. — Здесь жестоко растерзали моих родителей.

Его глаза потемнели от тоски и горечи, крича о помощи. Я без слов обняла его крепко и нежно, порывисто и неожиданно — потому что чувствовала, что именно так должно быть.

В тот миг я поняла: нужно чувствовать и действовать, а не пытаться слишком много узнавать. Ценить каждый момент, потому что именно эти мгновения остаются воспоминаниями и становятся прошлым, к которому мы непременно возвращаемся.

И я призываю вас чувствовать и делать, меньше узнавать и больше жить.

Моменты ценны пока ты их проживаешь, ведь потом они становятся твоим воспоминанием и далеким прошлым.

Глава 15

Пустота — словно смерть, громко затмевающая твою грешную душу.

Я ушла в тот момент, когда этого не хотелось больше всего — когда причины путались в голове вместе с приятным, почти неудержимым покалыванием внизу живота и учащённым сердцебиением. Когда заглядывала в эти глубокие глаза, блуждающие внутри меня, едва ли не пытаясь найти в них ответы.

Найти себе место после стольких откровений оказалось невероятно трудно, отчего хотелось кричать в пустоту — ведь я не понимала своих чувств. По большому счёту их и не было. Было лишь лёгкое волнение, встречный интерес, но никаких настоящих эмоций — словно их вовсе не положено было возникать. Изнурительно поглощала грохочущая пустота, уменьшая вокруг меня пространство, оставляя один на один со своими тусклыми, бездонными и невзрачными мыслями.

Ноющая пустота охватила и город, пробуждая свирепых убийц, что держат в страхе всё это небольшое поселение. Однако в его взгляде не было злости, коварства или лжи — той беспрекословной лжи, которой пронизан этот мир, давно утративший человечность. Его глаза источали нежность и вселенскую заботу, словно были впитаны в лоскутный шарф, что продолжал согревать меня — то ли от зарождающихся чувств, то ли от пронизывающего холодного ветра, пробирающего до костей.

Мы попрощались молча. Разговор был немым, но всё читалось во взглядах: в моём страхе и сожалении, сталкивающихся с его печалью и заботой, которая не желала уступать. Казалось, я узнала то, чего не должна была — то невероятно личное и сокровенное, скрытое глубоко в человеке, почти недосягаемое. Хотелось броситься ему на шею, обнять со всей силой и прошептать слова благодарности и поддержки, потому что так нужно было — потому что это было лучше для нас обоих.

Гробовщик не терпит слабости — ни своей, ни чужой, и вместе с ложью, притаившейся на каждом шагу преступного мира, он молча принял моё решение — уйти, пусть и с мыслями о том, что хотелось остаться. Его семья, возможно, была тёплой и уютной, хоть временами и жесткой. Родной дом для того, кто был дорог. Мне казалось, что это — единственное, что ему дорого. Но я ошибалась. За этой оболочкой скрывалось гораздо больше — и людей, и чувств, больше, чем просто скованная холодом семья.

Я бродила по небрежно убранным улицам, чувствуя как внутренняя пустота наполнялась далёким эхом нецензурной брани, разливавшейся среди мёртвых, холодных, словно стенающих стен. Морозных — не просто от холода, а от смерти и глубокого безразличия — того красноречивого равнодушия, что царит здесь сильнее, чем сама гниль.

За каждым прячется маска — эпицентр личных мук, затаскивающий всех медленно, неумолимо в ад.

В своём замкнутом замке разума я иногда находила убежище от навалившейся боли, от слабаков внутри меня — демонов, что вырываются из плоти. Слезы и горечь подступали, словно часы экзорцизма. Этот каменный ком в груди перекрывал дыхание, заставлял рычать на себя самого, или растворяться в блаженном ощущении, как будто только пусть ноющая, но приятная пульсация могла унять тоску и дать сил двигаться дальше.

Со временем я научилась принимать эту бурю эмоций, позволяла себе теряться в этом бурлеске чувств, заглушая внутреннюю пустоту — ту самую, что уже начинала настораживать. Но ничто из этого не влияло на суровую реальность — где я разношу сладкие вещества этим гнилым уродам, мечтающим обладать всем, что движется.

Луна, словно тайная наблюдательница, появлялась из-за крыш домов, разбрасывая тени — высокие и низкие, смертельно опасные. Эти тени были самыми страшными существами, владычествующими за горизонтом, гнетущими и опьяняющей свободы ощущения. Их боялись сильнее всего — и пытались бороться специальные службы, только усиливая поток смертей по городу.

Каждый, кто осмеливался выйти ночью — был готов к собственной смерти, к жестокой кончине, где плоть растерзают до последней капли, оставляя тело обезглавленным на пути… том самом пути — на кладбище.

Они. Следят. За. Тобой.

Точно ли ты готов остаться?

Твоя кровь уже закипает, а ее аромат разнесся по улицам, лишь завлекая их — убийц твоей жизни, никчемной и никому не нужной.

Так хочешь ли ты посмотреть, каково это быть практически убитой, быть на волоске от смерти, жить среди ублюдков и убийц, влюбиться в одного и доставлять траву, хочешь?

Будешь.

Ты идешь со мной.

Одни тени следят, страстно желая отгрызть нам голову.

Другая идет за нами, проходя свой путь вечности.

Пожиратели плоти. Так их и называли в быту, не имея ни малейшего представления о том, кто они на самом деле.

Парадокс в том, а кто такие эти тени, и что еще хуже, кто эти люди, так жаждущие смерти? Может, именно они находятся в поиске своего собственного покаяния. Мне же оставалось только опасаться, безусловно зная, что я смогу так или иначе защититься, даже я бы сказала, противостоять этому грядущему судному дню, вот только гнусные легенды не давали мне покоя, так же, как и суеверия и мысли о том, что это дело рук Гробовщика.

Дьявола, чье имя он носил.

Буду честна, меня разрывало на части от одной мысли, что скоро проявится правда, та самая правда, которая вонзит тебе в спину копье, копье правосудия — как только наступит ночь. В порыве своих чертовых мыслей, в надежде встретить своего чёрта, я добралась до первых грязных, так я называла приемщиков этой несусветной дряни.

Вокруг было действительно паршиво, а потому хотелось вновь попросту сбежать, и не за предел, не на великую свободу, а в определенные объятия, в которых я чувствовала себя настолько уютно, словно уже была в небольшом доме, с тихим счастьем и бездонными глазами, заполняющими шторм моего душевного кошмара.

— Нет! — воскликнула я, отвесив себе смачную пощечину, — сердцу слова не давали, мы работаем, на этом точка.

Я постучала себя легонько в области груди для уверенности, да и в надежде успокоить бушующие чувства, растекающиеся медленно, словно дикий мёд по моему телу. И снова, снова упав в эту пропасть, я прислонилась к ледяной стене, охлаждая разум среди никчемных мертвецов (так я звала тех, кто не живет, а существует), собирая душу по осколкам, в ожидании еще одного грязного.

Встреча должна была состояться в узком переулке, неподалеку от логова наркоторговца, воспоминания о котором прожигали насквозь. И только сейчас мне стало до боли в животе интересно узнать реакцию Гробовщика на то, что я в пророческом рабстве с царем грязи. Быть может, это мне и предстоит узнать, а пока стоит остановиться и выдохнуть, готовясь как к мирной сделке, так и к бою, медленно поглаживая кинжал, припрятанный в области ложбинки, свисающий дальше по линии груди. Он висел на мраморных шарах, сравнимых с планетами, бескрайними и в какой-то степени идеальными.

Единственное, с чем остаюсь я в размышлениях, так это откуда эти самые космические бездны, крепко державшие кровавое орудие. Не помню их в руках Священника — быть может снова мистика, так сладко и быстро опьянившая меня, с того самого дня.

— Эй, ты, девчонка! — позвал кто-то сзади, голос был резким, почти рычанием.

Я едва успела обернуться и увидела перед собой мутное, полупрозрачное существо в черных лохмотьях, похожее на человека, но иное — словно тень, вынырнувшая из ночи. Лицо было скрыто под полупрозрачной шалью, но с первых мгновений меня пронзили знакомые ярко-изумрудные глаза — глаза, которые я видела не раз, глаза, скрывающиеся за масками и тьмой. Эти глаза манили и одновременно вызывали тревогу — настолько они были живыми и непроницаемыми.

Высокий рост и невесомая худощавость, привычная походка — всё это складывалось в единую картину. Я узнала Хуго — не сразу, но интуиция, цепкая и острая, как лезвие, не дала мне усомниться. Определяющим был именно взгляд — этот мерцающий изумрудный огонь, холодный и одновременно живой, с оттенком иронии и скрытой угрозы.

Я сделала шаг ближе, не выпуская из рук бархатный мешочек.

— Как договаривались? — прогремел его голос, тёмный и глубокий, почти рычание, которое лишь добавляло напряжения.

— Как положено, — ответила я, с вызовом смотря прямо в те глаза.

В ту же секунду товар выхватили у меня словно вихрь, исчезая в тени.

— Чёрт тебя подери, Хуго! — вырвалось у меня вслед, злость и облегчение смешались в душе.

Глава 16

Принятие неизбежного Забыть, простить, расстаться, право Ты так ничтожен в омуте своем Глупцы такие мне по нраву Смакую с дьяволом вдвоем. А вы кричите о пощаде, И на коленях ты стоишь И молвишь мне, что вы женаты Хоть ты уже в аду горишь. И пламя кожу обжигает, Так сладко, словно ты малец, И мир твой вечный погибает Ведь ты беспрекословный лжец. А я смакую, наслаждаясь И дьявол за плечом царит Мне шепчет, а я искушаюсь Убить тебя он мне велит. Но твои вопли как в тумане В болотном склепе пропадут Ты в катафалке одурманен И тело твое не найдут.

Я смеюсь тебе прямо в лицо, хотя на самом деле хочу лишь взвыть и прокричать о том, что мы продолжаем верить. Верить во что? Людям, которые нам недоговаривают? Тем, кто нечестен с нами? Или тем, с кем ты всегда будешь третьим?

Да пошли к чёрту всех, кто боится правды. В ней сила — какой бы горькой она ни была!

Пусть твоя душа бунтует. Разве в тебе вдруг проснулось это кривое чувство сострадания? Или, может, ты стал борцом за добро и справедливость?

Перебой тех самых сокровенных мыслей проникал под кожу, заставляя кровь бурлить изящнее, а незримое сердце биться чаще. Не стоит удивляться людям, которых ты не знаешь. Неизвестность — вот что это есть. Если ты разочарован — это плод твоей искушенной фантазии.

Меня уже не зомбировала новость, что один из наших клиентов — Хуго. Некто некогда известный как костлявый парень с изумрудными глазами и щедрой горстью таинственности. Всё больше хотелось покинуть этот злосчастный переулок, вспоминая нож, приставленный к хрупкому горлу девушки с невинным взглядом — взглядом, умоляющим изменить реальность, изменить этот проклятый мир. Для меня это тогда стало сигналом, позывом завершить дела поскорее, встретиться с остальными заказчиками. Но я и не подозревала, что квинтэссенция дьявола ждёт впереди.

Вернувшись в дряхлое место, пропитанное болью и сладкими препаратами, я смогла на мгновение выдохнуть. Искренне верила, что рано или поздно выберусь из этого чудовищного логова. Но там, сидя перед дверью наркобарона, уткнувшись в колени и разрывая губы зубами до крови, пытаясь заглушить ком в горле, я вновь оказалась бессильна. Тревога нарастала, охватывая разум и тело, сковывая меня целиком. Ноги затряслись, будто я снова переживаю пытки какого-то мелкого человека — но для остальных здесь царила чарующая и привычная атмосфера.

— Паршивые ублюдки, — выругалась я, с силой сжимая колени, стараясь остановить дрожь в теле, — но это мне на руку, — добавила, сдавливая свои кости до хруста.

Хотелось выть от этой растущей паники, от мимолетных страданий, на которые я себя обрекла.

— Насколько удивительна эта жизнь, — заговорила я тихо, запрокидывая голову вверх и рассматривая мрачный потолок. — Кто бы мог подумать, что я окажусь на обрыве своих чёртовых, никчемных мыслей? Этот бушующий шторм рвёт меня на жгучие куски правды, вырывая последнее, самое живое, сладостное и горькое чувство — порыв любви.

Я не желаю вас любить и не желаю продолжения. Но мечтаю выжить среди смуты всех моих страданий, на которые обрекла себя сама, позволяя тянуть меня вниз этому грязному, щемящему прошлому, что раскрывается в моменты горьких слёз.

Это моё возмездие.

Возмездие за слабость.

Больше не осталось слёз и эмоций, что рвали меня на части — лишь пустота, поглощающая меня с каждой минутой всё глубже. Может, мне суждено умереть так рано?

— Вос, живо помоги мне! — сквозь пелену сознания виднелись силуэты короля, рядом с которым мне вдруг стало как-то подозрительно спокойно.

— Выполнила? — отрезвляющим броском трости по полу заставил меня собраться Авитус.

— Остался ещё один, — пробормотала я, раз за разом забывая, как эти моменты торжества передала другим — видимо, машинально.

— Кабаре? — прищурившись, как будто заглядывая прямо в моё сердце, спросил Авитус.

— Будь осторожна, — шепнул он мне на ухо и исчез вглубь комнаты.

— Чай, дорогая? — насмешливо протянул блондин рядом, пригласив шагнуть ближе.

— Я тебе не дорогая! — вспылила я внезапно, замахнувшись, но он с лёгкостью усадил меня на диван и втиснул в руки маленькую чашку — странной формы, как бокал, матово-черного цвета.