В первый раз...

От грустных мыслей отвлёк Виталик, который зачитал вопрос, который выпал ему: «Поступок, которым ты гордишься». Он заговорил не сразу, вспоминал, наверное.

– Этой зимой, – начал он, – я ездил на каникулы в деревню к бабушке. Там есть озеро, куда мы с пацанами ходили кататься на коньках. Бабушка не разрешала, предупреждала, что тепло нынче и опасно. Но мы всё равно почти каждый день ходили, пока взрослые на работе.

Он помолчал. Никто его не торопил.

– Короче, нас было четверо. Я, Лёха и Серёга с младшим братом, Толиком. Тот в первый класс пошёл. Мы не хотели его с собой брать, он и на коньках-то толком кататься не умеет. Но Толик увязался, сказал, что матери наябедничает, если не возьмём. Значит, катаемся мы, и вдруг лёд как начал трескаться... Мы скорее к берегу. Толик упал и ногу подвернул. Серёга кинулся к нему, взял на руки… Мы с Лёхой до берега почти добрались, тут слышим – шум, треск, крики. Обернулись, смотрим – оба, и Серёга, и Толик, провалились в воду. Держатся за лёд, кричат. Я… скинул коньки, лёг на живот и пополз к ним. Думал, Лёха со мной. Дополз до дыры, поймал Толика за воротник, кое-как вытянул. Он откатился и лежит, как неживой. Я стал тянуть Серёгу, а он тяжёлый, пальто намокло. Я кричу Лёхе: «Ползи сюда! Не могу один». Но потом всё-таки вытянул. Сам не знаю, как. Доползли потом до берега. Вижу – Лёха убегает. Струсил, короче. От бабки мне влетело, конечно, по первое число, а потом и от родителей, когда домой вернулся, но…

– Виталик, да ты – молоток! – присвистнул Сеня.

– Да, ты – молодец, – согласился Денис. – Не струсил, не бросил друзей в беде. Это очень похвально.

– Ого, в нашем отряде есть свой герой! – подхватил Сашка то ли шутя, то ли всерьёз, но все остальные одобрительно загалдели.

Ире тоже стало неловко за то, что она так плохо о нём думала. Виталик, конечно, не подарок, и съязвить может, и обидеть – будь здоров, но в критический момент вон как показал себя. Ему даже похлопали.

Или «свечка» в целом, или именно рассказ Виталика, или все вместе как-то особенно подействовали на девчонок, так что после отбоя никто никого не задирал и не высмеивал. Девочки полушёпотом – чтобы не разбудить Антонину Иннокентьевну – продолжали делиться историями своих и чужих жизней. Ира ничего не рассказывала, но слушала с интересом.

Хороший получился вечер. Но это ничего значит. Она всё равно не останется в лагере. Вот только дождётся родительского дня…

12

Но мать не приехала. Ира настолько уверовала, что с ее приездом прекратится, наконец, эта каторга и она сможет вернуться домой, что в первую минуту даже глазам не поверила, когда увидела, как из автобуса вместе с чужими родителями выпрыгнул отец. Один.

Он нёс сумку. Наверняка, сладости. Но Ире даром не нужны были конфеты, печенье и пряники. Ей нестерпимо хотелось домой, но жаловаться папе, просить его о чём-то после того, как он предал их… ну уж нет.

Ира нахмурилась и сухо поздоровалась.

– Мама не смогла приехать, – виновато сказал отец. – Но в следующие выходные приедет обязательно.

Ира молчала. В следующие выходные! До них ещё дожить надо. А она не то что часы – минуты считала. Обидно стало до слёз. Еле сдержалась.

– Тут яблоки, пряники, конфеты шоколадные. «Маска», как ты любишь, – отец протянул ей сумку.

Ира молча взяла и даже спасибо от расстройства забыла сказать.

Остальные родители разбрелись со своими детьми кто куда. Только они вдвоём так и стояли у ворот.

– А ты всё такая же, – заметил отец, – угрюмая и молчаливая. Ты хоть с кем-нибудь подружилась?

Его слова почему-то вдруг уязвили Иру. Что значит – хоть с кем-нибудь? И тон этот его жалостливо-грустный. Как будто он сокрушается, что дочь у него какая-то не такая, хуже других, даже нормальными друзьями обзавестись не может.

– Подружилась, со многими, – с вызовом ответила Ира. – И вообще, мне пора идти. У меня дел много. Всяких.

– А с ногой что? – заметил отец повязку.

– Ничего страшного. Просто прыгнула неудачно и подвернула.

– Точно ничего страшного?

– Точно.

– Ну хорошо… а тебя не обижают? Тебе здесь нравится?

– Очень!

– Правда? – удивился отец.

Ира рассердилась еще больше. Вот зачем он так? Заранее считает, что она не может никому понравиться, что другие её не примут. Считает ее изгоем. Может, это и так, и ей действительно здесь плохо и никто ее не любит, но мать хотя бы надеялась, а он-то ей даже шанса не даёт. Крест поставил.

– Конечно! – звонко ответила Ира и даже скроила беспечную улыбку. – Ну всё, мне надо идти.

– Куда ты так спешишь? Ты все еще на меня обижаешься?

– Говорю же, у меня дела.

Ира развернулась и пошагала в сторону корпуса настолько бодро, насколько позволяла нога.

***

Отец её не окликнул, он видел, как сильно дочь отдалилась. Да что там? Между ними – пропасть! И всё она врёт, про друзей и про нравится, он же знает её как облупленную. А врёт потому что замкнулась, отгородилась от него. Ничего не хочет – ни сочувствия, ни поддержки, ни советов. Ирина мама, которая вдруг разболелась в последний день, наказала ему: если ей там плохо, если будет проситься домой – забирай.

Но как «забирать», если дочь утверждает, что ей здесь нравится? А начнёшь расспрашивать – только ощетиниться, мол, не верит ей. И вообще, что бы он сейчас ни сказал, она всё воспримет в штыки. Потому что он для неё… предатель. А в её возрасте компромиссов и полутонов не признают.

Отец вздохнул. Даже полчаса не поговорили. Дела какие-то выдумала, сбежала. Ждать родительские автобусы он не стал, пошёл к трассе поймать попутку.

13

К слову, у Иры и вправду было дело. И важное.

Ей поручили обновить оформление столовой. Что-то там неожиданное приключилось с художником-оформителем, и в лагерь он не приехал. Вот Римма Михайловна и спросила, не попробует ли Ира свои силы. То есть не совсем так было.

Началось всё с того, что Павлик случайно наткнулся на Иру, когда она снова грустила в одиночестве. Её отряд тогда готовился к смотру песни и строя. Маршировать она не могла, потому сидела без дела в уголке, неприметная и ненужная. Никто и не обратил внимания, когда она вышла из зала, где они репетировали. Ира и в школе особенно нигде не участвовала, но там она не чувствовала так остро своей ненужности – мероприятия ведь проходили лишь время от времени, да и дом был отдушиной. А тут все – даже застенчивая Вита, даже толстый Юра и маленький Витя – вовлеклись в общее дело, где Ире единственной места не нашлось.

Вот она и забрела подальше. А тут вдруг Павлик появился словно ниоткуда.

– Привет! – он обрадовался ей как подруге. – Ты чего тут? Только не говори, что опять сбежать надумала. Мы ведь договаривались, помнишь?

– Да куда я сбегу, – улыбнулась Ира.

Ему она икренне обрадовалась. С ним одним она говорит запросто и с удовольствием, и почти на равных, хоть он и старше её лет на семь. Даже осмелилась спросить:

– А где твои?

Она с самого завтрака не видела Вадима, и ей очень хотелось знать, где он, что делает.

– С воспитателем. Песню к смотру разучивают. А меня отпустили на полчасика подышать. Ну а ты чего здесь скучаешь?

И Ира неожиданно для себя самой выложила ему, как ей тоскливо и одиноко, как попросту нечем заняться, как нелегко всё время сидеть в стороне, когда другие заняты и увлечены общим делом. А она словно пустое место, такая никчёмная и бесполезная.

Павлик выслушал внимательно, затем смешно надул щёки и шумно выдохнул:

– Эк тебя понесло. И всё же зря ты так! Сказала бы Денису, наверняка он что-нибудь бы и для тебя придумал.

– Что тут придумаешь? Там маршировать красиво надо, а я еле-еле ковыляю. А до этого соревнование с вашими по волейболу проходило, там тоже без ног никак. Ещё о какой-то «Зарнице» все твердят…

– Ну давай поразмыслим вместе. Вот что ты любишь делать, кроме как бегать, прыгать и маршировать?

Ира усмехнулась, потом задумалась.

– Рисовать люблю.

– Ну так это здорово! И хорошо рисуешь? – заинтересовался Павлик.

– Не знаю, – смутилась Ира.

– Пойдём, – вдруг позвал он её куда-то и снова руку подал, чтоб ей легче шагалось.

Они вернулись в клуб, где всё ещё шла репетиция. Под дружное: «Главное, ребята, сердцем не стареть. Песню, что сложили, до конца допеть…» они прошмыгнули мимо актового зала в боковую комнатку, совсем крохотную, где от двери до окна всего каких-нибудь два с половинойметра.

Почти впритык здесь уместились стол, два стула и узкий шкаф, покрытый облезлым жёлтым лаком, в углу – рулоны ватмана. Павлик по-хозяйски распахнул створки шкафа, забитого сверху донизу бумагой, коробками, баночками с кистями и мастихинами. Оглядел все это добро, потом выдернул из неровной стопки чистый лист. Пошарил в большой жестяной банке из-под зелёного горошка с надписью Globus, достал карандашик.

– Вот. Сможешь что-нибудь изобразить на скорую руку?

Ира молча села за стол, придвинула к себе лист, разгладила примятый уголок, повертела в пальцах карандаш. Что изобразить? Она оглядела комнату. Ничего интересного. А она не могла рисовать так просто, ей надо было чувствовать интерес.

– Да необязательно вырисовывать. Просто сделай небольшой набросок. И сразу будет понятно.

– Хорошо, – улыбнулась Ира.

Вот же интерес – прямо у неё перед носом.

Павлик взгромоздился на подоконник по-турецки. В такой позе она его и изобразит.

Несколько штрихов, и вот уже на бумаге проступил овал лица, затем чуть оттопыренные уши, задорные вихры. Линии скул и подбородка заострились. Нос у Павлика коротковат, но на рисунке можно сделать его и немного длиннее – ничего, художник имеет права слегка приукрасить внешность. Теперь губы – их и приукрашивать не надо. Самое сложное – глаза. Вернее, то, что в них таится. Вот у него – любопытство, азарт, беспечность.

Ира любила рисовать эмоции, не всегда, правда, получалось, но выражение Павлика передать удалось. Немного теней. Готово.

Ира протянула рисунок Павлику, и он аж присвистнул:

– Да ты настоящая художница! Нет, честно. Можно я себе его заберу? На память.

– Конечно, – засмеялась Ира.

– Спасибище! Это мой первый в жизни портрет. – Павлик как-то по-новому оглядел её. – И ты с таким талантом ещё и прибедняешься! Да тебе цены нет.

Вот так всё и получилось. Уже после обеда к ним заглянула Римма Михайловна и попросила помочь с оформлением. Только зря она Денису шпильку вставила, мол, не сумел под носом разглядеть талант. Тот и без того Иру крепко недолюбливал – она это чувствовала. А теперь и вовсе испепелил взглядом.

Но всё равно жизнь стала интереснее. Всё-таки быть полезной и нужной – очень приятно. К тому же ей дали ту комнатку в клубе, оформительскую, пусть тесную, но отдельную и очень светлую. Никто не мешает, не цепляется. Выдали ватман, гуашь, кисти – сиди себе и рисуй в своё удовольствие.

Ира и рисовала: довольные щекастые мордашки, уплетающие румяные пирожки и булочки, улыбчивых дородных поварих в белых колпаках и с поварёшками в руках, горы всевозможной снеди.

Так что чем слушать папины сомнения на её счёт, лучше она дорисует начатое. А там ещё за что-нибудь возьмётся. И уж как-нибудь протянет эту неделю. Тем более девчонки от неё отвязались, перестали задирать. В общем, терпеть можно.

14

Второй отряд ликовал, и было из-за чего: первое место за смотр песни и строя, да ещё и флаг достался им по результатам прошлой недели. И пусть накануне в турнире по футболу они проиграли первому отряду, флаг всё равно важнее и почётнее. Его вставили в кронштейн, вбитый в дощатую стену корпуса.

Вообще-то, флаг был совсем небольшой – скорее, флажок, но зато какая честь и гордость! Даже вечно хмурый Денис снизошёл до улыбки.

А Павлик с виду ничуть не огорчился, даже поздравил их радостно, правда, пообещал Денису, что через неделю флаг будет у них.

Однако прямо в понедельник у первого отряда случился крупный залёт: мальчишки ночью залезли через окно в палату девочек, а потом еще и прятались в девичьих кроватях. Вообще-то такими вылазками грешили многие, даже младшие отряды. Но обычно пробирались к девочкам ради шуток: зубной пастой измазать или попугать страшными рассказами про какую-нибудь черную руку и гроб на колесиках. Но парни из первого отряда, по слухам, с девчонками целовались. И пойманы были у них под одеялами. Причем пойманы физруком, тогда как сам Павлик где-то гулял.

Во вторник на утренней линейке Римма Михайловна устроила им всем грандиозную выволочку, ругала и позорила, а потом пригрозила мальчишкам, что отправит домой за такое безобразие. Те лишь пытались изо всех сил сдерживать улыбки и казаться серьезными. Но явно считали себя какими-то бравыми гусарами.

Ире же было неприятно до горечи. Она украдкой взглянула на Вадима – как и все, он старательно и фальшиво изображал раскаяние. Наверное, к той «белобрысой дылде» лазал. Вон и она стоит, вся из себя довольная.

К ним в палату мальчишки тоже пару раз совершали набеги. Один раз ещё на той неделе. И этой же ночью опять забрались и тоже через окно. Как будто пример первого отряда подстегнул их на подвиги. Девчонки зашипели на них, но те уверили – просто поболтать. Но потом начали хватать девчонок за ноги через одеяло, и в палате поднялся визг.

Иру не хватали. И Виту. И толстую Соню, хотя та всё равно визжала, как будто хватали и её. Видимо, мальчишкам не всех было интересно пугать. И конечно, их застукала Антонина Иннокентьевна, разбуженная шумом за стеной. Разогнала всех и отругала, но ни директору лагеря, ни Римме Михайловне докладывать, конечно же, не стала.

Когда всё стихло, девчонки принялись обсуждать ночной визит.

– Ну что у нас за пацаны?– хмыкнула Света. – Детский сад, ясельная группа. Вот в первом отряде пацаны целоваться лазили.

– Правда? – встрепенулись девчонки. – А ты откуда знаешь?

– Мне одна девочка из их отряда рассказала. Кстати, та, белобрысая дылда, которая с Вадиком на дискотеке крутилась. Её Региной зовут. Я с ней, можно сказать, подружилась. На театральном. Надо же было узнать, что там у неё с ним.

Девчонкам тоже захотелось узнать про дылду с Вадиком, а заодно и кто с кем целовался. Иру же точно скрутило в болезненном спазме. Даже вдохнуть больно. И немедленно на глаза навернулись слезы. И что с ней такое? Никогда ничего подобного не случалось, даже когда ей Витя Кудряшов из параллельного нравился. Хотя он, конечно, не лазил к девочкам целоваться. Но тут просто как болезнь. Помешательство. И кажется, чем твёрже себе Ира приказывала забыть, не видеть, не думать, тем острее терзало её это непонятное, мучительное чувство.

– Да ничего такого, как я поняла, – отмахнулась Света. – Он, вообще, то с одной, то с другой. Но ни с кем ничего серьёзного.

– А целовался с кем? – спросила Гуля.

– Да там все со всеми перецеловались, – усмехнулась Света.– Они в бутылочку играли. Вот это, я понимаю, развлечение. Регина говорит, Вадик очень классно целуется. По-взрослому. Хотя… с нашими пацанами целоваться… фи…

– Ага, – подхватила Лидка, – представляешь, попадётся тебе этот жиртрест Юра. Бр-р.

– Я его Соньке передам, они друг другу подходят, – засмеялась Света. – Кстати, Сонька, ты-то чего визжала? К тебе же никто даже не подходил!

– Она за компанию, – захохотали девчонки, но сразу смолкли – на пороге снова возникла сердитая Антонина Иннокентьевна. Пригрозила, что если сию секунду не настанет тишина, завтра вместо купания продлит им тихий час. Девчонки понемногу угомонились и затихли. А у Иры так и стучали в голове слова Светки: Вадик очень классно целуется... по-взрослому...

"Больше на него никогда не взгляну. Ни разу. Ни за что. Даже если вдруг подойдет и заговорит..." – клялась сама себе Ира.

15

Римма Михайловна размышляла: не напрасно ли она затеяла это соревнование на лучшего вожатого. Нет, идея встретила полное одобрение и персонала, и Пал Сергеича – директора лагеря, и особенно вдохновились сами вожатые. Все вместе разработали целый перечень критериев, по которым будут выбирать лучшего.

Прежде всего, это, конечно, показатели отряда. Здесь, во всяком случае, пока, вырвался вперёд Денис. Его ребята и первое место в смотре заняли, и за прошлую неделю флаг отхватили, и за эту, похоже, опять им достанется.

Хотя всё ещё может сто раз измениться. Вон на следующей неделе «Зарница», главное мероприятие смены. Там можно сразу кучу баллов заработать и за спортивные состязания, и за викторину, и за главное сражение. И, в итоге, всех обскакать.

К тому же кроме объективных цифр, они примут во внимание и личностные качества вожатого. Его находчивость, его авторитет среди детей и, конечно, его умение сплотить и создать душевную атмосферу в отряде. А тут уж бесспорный лидер Павлик.

И вообще, соревнование, по сути, получилось между ними двумя. Потому-то Римма Михайловна и терзалась сомнениями. Хорошо ли это? Не будут ли эти двое выгрызать победу друг у друга зубами? Уж слишком серьёзно оба к этому отнеслись.

Павлик хоть и старается не подать виду, но заметно уязвлён и расстроен. Ну а Денис... для него эта победа – словно цель и смысл всей жизни. И всё это явно портит и так непростые отношения между ними. Но что еще хуже – их отряды теперь воспринимают друг друга как врагов. Римма Михайловна сама слышала, как Виталик из отряда Дениса докладывал ему, мол, Ирка, которая рисует, уж слишком дружна с Павликом, а они ведь враги. И печальнее всего, что Денис никак его не поправил, не растолковал, что о вражде не может быть даже речи. И еще эта "Зарница" чертова на носу...

Римма Михайловна очень не любила «Зарницы». То есть против самой идеи она ничего не имела: воспитание патриотизма в детях – дело, конечно, нужное. Но для нее это была, прежде всего, огромная ответственность.

«Зарницы» проводились за территорией лагеря. Они, конечно, старались всё предусмотреть и свести возможные риски к минимуму, но всегда оставался страх – вдруг кто-нибудь заблудится в лесу или угодит в яму и сломает себе что-нибудь, или же попросту покалечат друг друга. Они ведь, мальчишки эти, настолько вживаются в роль и с таким остервенением рвутся в бой с условным врагом, начисто забывая, что этот враг – всего лишь такой же мальчик из другого отряда.

Именно поэтому решено было «Зарницу» разбить на несколько этапов. Для младших и средних – викторина, эстафета, полоса препятствий и минное поле. А на следующий день – движение по азимуту и боевая часть со всеми этими штабами-лазаретами-боями для первого и второго отрядов.

Пусть уж лучше только старшие воюют между собой. Во-первых, пятьдесят человек в лесу – это не триста, уследить всё же легче. А во-вторых, они как-никак взрослее, а значит, разумнее и не станут безумствовать. Наверное.

Сами дети, конечно, от «Зарницу» в восторге, и многие ребята из отрядов помладше ужасно расстроились из-за того, что им не доведётся побегать с самодельными автоматами по кустам. Даже плакали некоторые.

Что же до первого и второго отрядов – так там, по словам Павлика и Дениса, подготовка шла полным ходом. Их подопечные учились разбивать палатки и вязать узлы, строгали себе макеты оружия, девочки – те, которые пойдут в медсестры, – шили повязки. Физруку и Аркаше-поплавку поручили оборудовать в лесу два секретных штаба, где будут спрятаны знамёна отрядов, и один генштаб, где будет заседать комиссия и где было решено устроить походную кухню.

С утра ребятам выдадут маршрутные листы, по которым они должны будут пройти все контрольные точки. А уж там, на последнем пункте, вручат карты, каждому свою. На них будет отмечено местонахождение их штаба, где хранится знамя.

Сначала ребята должны будут найти по карте свой штаб и поставить там часовых охранять знамя, затем часть бойцов – разведчики – отправятся на поиски штаба противника.

Тот отряд, что первым найдёт и сумеет захватить чужое знамя, считается безоговорочным победителем боевой части «Зарницы», даже если набрал меньше очков по числу «убитых и раненых врагов».*

(* прим. автора: в "Зарнице убитым считает противник, у которого оторвали оба погона, раненым - тот, у кого оторвали только один погон).

Но всё просто лишь на словах. Дерутся-то они вполне себе по-настоящему, с ожесточением, а не только рвут друг у друга погоны. Могут захватывать в плен и «пытать». Такое тоже проходили. Конечно, до совсем уж явных истязаний не докатились, но бывали нехорошие моменты. Пленным мальчикам выкручивали до нестерпимой боли руки или стегали по голой спине крапивой. С пленными девочками и вовсе вели себя по-свински. Пытались раздеть или сунуть под одежду мышь, паука или ящерицу.

Поэтому Римма Михайловна строго-настрого наказала Павлику и Денису, чтобы ни рукоприкладства, ни унижений не было. И чтобы всё проходило по-честному: в прежние «Зарницы» ребята жульничали, и девочки-медсёстры, наделав стопку лишних погон, пришивали их всем своим без разбору – и «раненым», которые должны были полчаа отсидеться в "лазарете", и даже «убитым», которые, по правилам, вообще должны были выйти из игры насовсем.

Последние игры Римма Михайловна поручала делать эти самые погоны для всех оформителю. Он же рисовал и карты, и маршрутные листы, чем сводила на нет такое жульничество.

Вот только этот самый оформитель их подвёл. Уехал после первой смены в город на пару дней, и с концами. Потом позвонил, сказался больным. Может, оно и так, но всё равно, как ни крути, подвёл. И столовую не успел дооформить, и вот теперь с «Зарницей» надо на кого-то лишнюю и причём немаленькую нагрузку повесить. А на кого? У всех и так, помимо текучки, дел под завязку.

Правда, Павлик предложил привлечь эту девочку из отряда Дениса. Мол, всё равно она со своей ногой не может участвовать в игре. При этом так страдает от своей бесполезности, что будет только рада помочь.

– Но она же, как бы это сказать, заинтересованное лицо, – возразила Римма Михайловна.– Нет мысли, что она может как-нибудь своим помочь?

– Как? – добродушно усмехнулся Павлик. – Лишних погон наклепает? Или сделает копию карты?

– Ну хотя бы…

– А мы с неё слово возьмём. Честное пионерское. Ну и растолкуем, конечно, что дело важное, серьёзное. Что никакой помощи, никаких подсказок с её стороны быть не должно. Кроме того, никто ведь об этом знать не будет. Ну там Денис и ребята из его отряда. Им не скажем, чтобы к ней не приставали, не подбивали, не давили. Рисует она в оформительской, туда никто и не заглядывает. Кто знает, чего она там рисует. Ну и оформительская закрывается на ключ, без неё никто туда не проникнет, а выносить с собой хоть что опять же строго-настрого ей запретим. По мне, она такой ответственности только рада будет. Ну и, если честно, я все же мало-мальски понимаю людей. Она не такая, не станет хитрить и врать. Хорошая, искренняя девчонка.

– Ну не знаю, – с сомнением пробормотала Римма Михайловна.

– Да я за нее ручаюсь! И потом, кто, если не она? Никто так здорово рисовать не умеет. Да и не успеет уже.

– Ладно, Паш. Я подумаю, – начала сдаваться Римма Михайловна. – В любом случае, пока никому ничего не говори.

– Я – могила!

По правилам такие приготовления следовало поручать лицам нейтральным. Но их в лагере раз-два и обчёлся. И у каждого, действительно, своих забот невпроворот.

Римма Михайловна взвесила все за и против. Вздохнула.

В конце концов махнула рукой: «Господи, это ж всего лишь игра, а не чемпионат мира».

Иру она нашла на месте, в оформительской, та старательно выводила красной тушью: «Хлеб – наше богатство. Береги его!». Над аккуратной надписью красовался аппетитный каравай на расшитом полотенце. Рисовала девочка и правда очень талантливо.

– У тебя отлично получается, – похвалила её Римма Михайловна. – Ты – молодец!

Ира застенчиво улыбнулась, пробормотала смущенно:

– Спасибо.

– А у меня к тебе дело. Очень важное и секретное…

__________________

Дорогие читатели, ближе к полуночи по Мск выложу еще одну главу) Приятного чтения!❤️

16

Девчонки с азартом обсуждали грядущую «Зарницу».

Правда сначала все перессорились. Никак не могли решить, кто будет сидеть в лазарете, а кто отправится «воевать». Кроме полненькой Сони и тихони Виты, все отказывались быть медсёстрами .

– Их же три должно быть, – возмущалась Света. – Вот пусть хромоножка и будет третьей медсестрой. От не все равно никакого толку!

Ира молчала, на «хромоножку» отзываться она не собиралась. Но тут и Вита стала её уговаривать:

– И правда, Ир, давай ты тоже будешь медсестрой. Мы тебя начальником лазарета назначим. Да, Соня?

Света и её подпевалы прыснули. Ира, сделав вид, что не слышит их, повернулась к Вите:

– Нет, извини. Я вообще в «Зарнице» не буду участвовать.