В первый раз...

1

Ира знала – у родителей не клеилось. Ещё с весны. А может, и раньше, но весной точно всё стало плохо. Совсем плохо.

Тогда отец впервые «загулял». Как ушёл седьмого марта утром на работу, так и вернулся только вечером девятого. А про международный женский день, про мать и про неё, Иру, совсем забыл. Потом оправдывался, но вяло, по привычке, а не потому, что и правда совестно.

Ира злилась на него. Даже на пять рублей не купилась, которые он сунул ей в карман болоньевой курточки, мол, вместо подарка. Гордо выложила на трюмо в прихожей. Потому что не нужны ей подачки.

Он лишь устало вздохнул – уговаривать, доказывать и извиняться не стал. А она ждала. Виноват же!

Ведь раньше провинившись даже немного, отец из кожи вон лез, чтобы мама его простила. На руках её носил. По дому помогал. Подарками задабривал. И Ире с маленьким Юркой перепадало. В выходной он куда-нибудь их водил: в кино, в цирк, на аттракционы. И обязательно заходили в кафе, где отец покупал им с Юркой сразу по двойной порции мороженого.

А вечерами, уже дома, доставал фильмоскоп, и они смотрели по несколько диафильмов за раз. Он ещё и читал их на разные голоса, чем смешил обоих до слёз. Но не это главное, важно то, что она чувствовала – он её отец. Он их любит.

Теперь не так. Он как будто с ними и как будто нет его. Даже когда дома – ни о чем не спросит, не поинтересуется. Смотрит на тебя, но не видит. Потому что мыслями не здесь, не с ними. Это было невыносимо.

Ира надеялась, что всё само собой наладится и заживут они как раньше, но становилось только хуже. Всё чаще отец то совсем не приходил ночевать, то исчезал на все выходные.

Мама ходила как в воду опущенная. Или, наоборот, вся на взводе. Однажды даже сорвалась на Юрку, когда тот вернулся из булочной, надкусив хлеб с краю. Мать на него кричала страшно, даже замахивалась, как ещё не стукнула. Даже Ира опешила, хотя сама терпеть не могла эту дурацкую Юркину привычку. А перепуганный брат почти час ревел, Ира насилу его утешила.

На отца же мать ни разу и голоса не повысила. Наоборот, ещё усерднее, чем раньше, утюжила ему брюки и рубашки, варила борщи, пекла пироги и лепила пельмени, потому что больше всего он любил борщ, пироги и пельмени.

Но и этого ей показалось мало – с каким-то сумасшедшим рвением она взялась осваивать новые рецепты из «Книги о вкусной и здоровой пище» – этот увесистый талмуд с множеством красочных картинок давным-давно подарила им бабушка. Прежде мама этими замысловатыми рецептами никогда не пользовалась, а теперь по воскресеньям готовила настоящие кулинарные шедевры, наполняя квартиру умопомрачительными запахами.

И с собой тоже творила немыслимое. Взяла зачем-то и постригла волосы, да еще и сделала дурацкую химию. Ире не понравилось, а отец даже не обратил внимания.

А в апреле Ира увидела отца с другой. Встретила случайно в парке. Он её не заметил – так увлечён был той, рыжей, в тёмно-зелёном плаще. А Ира не окликнула. Отчего-то вдруг стало стыдно, как будто это её застукали за чем-то плохим, а вовсе не его. И обидно было до жгучей боли в груди, аж слёзы на глаза навернулись.

Сначала хотелось опрометью броситься прочь, чтобы не видеть их, его, её. Но что-то словно держало, не давая уйти.

Что на неё нашло тогда – Ира сама не знала, но следовала за ними по пятам, неотступно, прячась то за голыми кустарниками и деревьями, то за киосками и фонарными столбами.

Они шли медленно, время от времени останавливались, иногда женщина кокетливо смеялась, запрокидывая рыжую голову. Ира сжимала кулаки, испепеляя взглядом её спину. Пару раз женщина оглянулась, будто почувствовала, что на неё смотрят. Мазнула рассеянным взглядом по прохожим и пошла дальше.

На город наползали холодные синие сумерки, в домах зажигались огни, но эти двое всё так же не спеша брели, ничего вокруг не замечая. В конце концов свернули с оживлённой улицы во дворы. Ира крадучись шла за ними, понемногу сокращая расстояние – в полутьме она могла легко потерять их из виду.

Они остановились у крайнего подъезда сталинской четырёхэтажки. Видимо, прощались. Отец воровато заозирался по сторонам и торопливо ткнулся к ней лицом. Поцеловались.

Ире стало противно. Думала уже уйти. Зачем дальше себя мучить? И так всё яснее ясного. Но тут отец развернулся и пошёл прямиком в её сторону.

Покорёженный остов детской горки, в тени которого Ира затаилась не дыша, служил слабым прикрытием. Отец запросто мог ее обнаружить. Но он, видать, все еще думал про свою рыжую, потому что прошёл совсем рядом и не заметил.

Ира уходить не торопилась. Прочла адресную табличку – Аптечная, 38. Обошла дом, всматриваясь в жёлтые квадраты окон. Какое из них? Не понять. Ничего, пообещала себе, придёт в другой раз и обязательно вычислит, в какой квартире живёт эта рыжая, и тогда… а что тогда – сама не знала. Не придумала ещё.

Дома Ира терзалась: сказать – не сказать матери? Решила не говорить. На ней и так лица нет. Глаза постоянно красные. Да и вдруг эта рыжая у папы ненадолго.

Хоть бы ненадолго! Может, эта рыжая вскоре разонравится отцу? И вообще ничего ведь в ней особенного нет, разве что моложе матери. Но зато мать гораздо красивее. У нее красота тонкая, изысканная. Рыжая ей и в подмётки не годится. Даже непонятно, что отец в ней нашёл...

2

После встречи в парке Ира и вовсе не могла с отцом разговаривать. Увидит его – и сразу стучит в голове: предатель, предатель, предатель.

Когда он был дома, в квартире повисало тягостное удушающее молчание. Давило, словно каменной плитой. Даже мелкий Юрка не приставал к отцу с беспечной болтовнёй, как раньше.

А «рыжую» Ира возненавидела. После того случая она ещё трижды караулила её у дома, прячась на детской площадке. И в третий раз повезло, хоть и пришлось сидеть дотемна. Через освещённые окна подъезда увидела, как та поднялась на второй этаж и вошла в квартиру справа. Выждав несколько минут, Ира поднялась следом. Обычная дверь, обитая чёрным дерматином. Латунный ромбик с цифрой 5.

Теперь известно, где живёт рыжая. Только что с этой информацией делать? Узнала и узнала. Как будто это что-то могло изменить. Позвонить ей и наговорить гадостей? Но чем это горю поможет?

Настроение у Иры вдруг испортилось, вернее, стало ещё хуже. Она почувствовала себя измотанной и опустошённой. Словно цель – выследить, где живёт та женщина, – помогала ей держаться, придавала какой-то смысл. А сейчас опять всё стало тоскливо и беспросветно.

Ночами Ира подолгу не могла уснуть. Обида и злость рвали душу. Слезы жгли веки, но плакать было нельзя – Юрка мог проснуться, он спал чутко.

Утром Ира сама себе не нравилась, даже в зеркале, которое висело в ванной. А в нём она всегда казалась очень хорошенькой. Особенно если встать полубоком и слегка улыбнуться. Теперь как ни вставай – лицо серое, какое-то больное, глаза припухшие, тусклые и улыбка вымученная.

В школе тоже скатилась. Вообще, она и раньше не сильно блистала, однако и в хвосте не плелась. Числилась в середнячках, но крепких, тех, что ближе к хорошистам. Ей вечно говорили: вот если бы старалась… Но старания ни при чём, это всё из-за химии и физики. Они не давались ей никак, хоть исстарайся до смерти.

А теперь даже и по тем предметам, по которым никогда не было проблем, Ира умудрилась нахватать троек. Ещё и классная, Людмила Константиновна, на неё взъелась. На последнем уроке минут десять ее отчитывала.

"Сплошные тройки!"

Как будто у неё одной. Полкласса таких, а то и хуже.

"Постоянно не готова!"

А как тут готовиться, когда откроешь учебник, а вместо параграфа так и видишь ту рыжую с папой под ручку.

"Пассивная, инертная, в жизни класса никакого участия не принимает!"

Жизнь класса, жизнь класса… тут в своей бы жизни разобраться.

***

Как Ира ни щадила чувств матери, скрывая от неё ту рыжую, как ни тешила надежду, что папина блажь вскоре пройдёт – всё зря.

Отец увяз в этих новых отношениях так, что ему, похоже, было уже на всё плевать. Если поначалу он придумывал для матери какие-то отговорки, пусть и шитые белыми нитками, то сейчас уходил и приходил, когда вздумается, не утруждая себя и малейшими предлогами. И появлялся со своей рыжей везде, больше не скрываясь.

Ну и конечно, сразу нашлись добрые люди – увидели и доложили.

Ира как раз вернулась с первомайской демонстрации. Устала так, что с ног валилась.

Юрка, глядя на сестру, фыркнул и протянул:

– Поду-у-умаешь. Устала она. Вот я устал – я в комнате убрал, пока тебя не было. И мусор вынес. Мама велела.

Ира снисходительно улыбнулась, ласково потрепав его по вихрам: глупенький. Первоклашки на демонстрацию не ходили, но попробовал бы он отшагать семь километров до главной площади, да ещё и с транспарантом, сделать круг, а потом обратно полпути так же – пешком. Потому что из-за праздника дороги перекрыли, и автобусы доезжали только до кольца и сразу обратно, а троллейбусы и вовсе не ходили. Так что четыре остановки пришлось идти самой, да и потом в автобус еле втиснулась. Впрочем, настроение всё равно было приподнятое, в кои-то веки.

Пока шли по празднично украшенным улицам города огромной пёстрой колонной с шарами, плакатами, флагами под звуки бравурных маршей, льющихся из динамиков, она и думать забыла про отца и вообще про всё плохое. Одноклассники смеялись и шутили. Одуряюще пахло черемухой – весна в этом году выдалась ранняя. И даже солнце светило как-то радостно и безмятежно. Все вокруг заряжались друг от друга бодрым ликованием, и в душе откуда-то взялась легкость и почти уверенность, что всё будет хорошо.

Однако стоило прийти домой, как весь этот запал моментально угас. Дома было тоскливо. Казалось, сами стены уже впитали в себя унылый дух и тягостное ожидание беды.

А ближе к вечеру к ним примчалась соседка со второго этажа, Лариса. Как всегда заполошная, она звонила, не отпуская кнопку, будто пожар. И ворвалась в тесную прихожую вихрем, запнулась о Юркины кеды и чуть трюмо не свернула, толкнув его широким бедром, так, что мамины богатства – «Дзинтарс»* и «Быть может»**, и Ирина «Прелесть»*** – попадали, как раненые бойцы.

Затем они с матерью закрылись на кухне.

Раньше Ире и в голову бы не пришло подслушивать, даже неинтересно было бы, о чём там эта Лариса так спешила сообщить, но сейчас дурное предчувствие буквально взвыло сиреной, и Ира не смогла удержаться. Отправила Юрку гулять во двор, а сама прильнула к стене, поближе к кухонной двери, даже дышать перестала, чтобы ничего не упустить.

– Мы с нашими возвращались после демонстрации. Зашли в пельменную на Карла Маркса…

И тут засвистел чайник. Так некстати! Впрочем, пока мать разливала чай, Лариса молчала.

– …а там твой сидит с какой-то девицей. Нет, ну ничего такая. Рыженькая. Молоденькая. Но знаешь, из тех, что сами на мужиков вешаются. Я эту породу прекрасно знаю. Хотя и твой, конечно, тоже хорош. Сидит такой поплывший, за руку её держит. У всех на виду, ты представляешь? И поздоровался со мной как ни в чём не бывало. Нет, смутился, конечно. Поерзал немного, но даже руку ее не выпустил. Другой бы на его месте вообще сквозь землю провалился, а твой – хоть бы что…

Мать молчала. Ира и сама онемела.

– Что будешь делать? – деловито спросила Лариса после продолжительной паузы.

– Да, теперь, конечно, придётся что-то делать, – глухо сказала мать и всхлипнула.

Ира стиснула зубы до боли в челюсти – слушать было невыносимо, как мать плачет.

– Ты погоди, не раскисай. Все ведь мужики такие. Думаешь, мой подарок? Куда там! Твой хоть не пьёт, не выступает... Да не плачь! Ты вот что – ты ему на производство напиши. В партком. Он ведь у тебя партийный.

– Ну что ты, – всхлипывая, отозвалась мама. – Это ж такой позор. Да и времена сейчас другие.

– Какие другие? Вот у нас, в конструкторском, тоже один завёл себе любовницу. Даже из семьи собрался уходить. А он – начальник отдела, между прочим. И тоже партийный. И что ты думаешь? Жена его пожаловалась: так, мол, и так, семья распадается, дети без отца остаются, и какой, дескать, своим аморальным поведением он пример подаёт другим, своим подчинённым… В общем, его на заседании парткома пропесочили как следует, пригрозили, что с должности снимут, может, даже из партии выгонят – так тот как миленький домой вернулся и налево теперь даже не смотрит.

– Нет, нет. Не хочу позориться.

– Глупости какие! Ну, можешь пока не писать сразу на службу, просто пригрози ему, что напишешь. Может, придет в себя. А если нет, то тогда уж жалуйся. Ну что ты мотаешь головой? Позорно ей! А разведёнкой с двумя детьми остаться лучше, что ли?

Ира дождаться не могла, когда эта Лариса уже уйдёт. Кто её вообще просил приходить и докладывать?

Наконец, соседка убежала, оставив на кухне недопитый чай и мать – всю в слезах. Ира думала утешить её, но тоже расплакалась.

_________________________

* Латвийская парфюмерная фабрика. В советское время входила в объединение Союзпарфюмерпром. В данном случае одноимённое название духов.

** Легендарные польские духи.

*** Лак для волос.

3

Отец пришёл поздно. Впервые мама не вышла его встречать. И ужинать не позвала. Потом, ночью, они, конечно, говорили.

Ира дождалась, когда уснёт брат, и тихонько выскользнула из комнаты. Однако почти ничего разобрать не удалось – родители разговаривали очень тихо.

Тогда отец от них не ушёл, хотя Ира была уверена – уйдёт. Прямо с утра. Но когда встала, отец брился в ванной, а мать возилась на кухне. С виду было всё, как обычно. Даже мелькнула надежда: может, они помирились?

Отец ещё и добриться не успел, как к ним заявилась классная. Он так и выглянул из ванной в майке и домашних трениках, с гудящим чёрным рожком электробритвы в руке. Потом, правда, юркнул в спальню и показался оттуда уже в рубашке и приличных брюках.

– У вашей дочери наплевательское отношение к школе, к учёбе, к своим обязанностям, – выговаривала Людмила Константиновна. Высокая и грузная, она, казалось, занимала собой практически всю прихожую. Пройти в комнату отказалась, не захотела разуваться. – Сегодня она не готовится к урокам, обманывает учителей и родителей, а что будет завтра? Ведь всё начинается с малого.

– Давайте не будем строить прогнозы, – недовольно буркнул отец. – Какие конкретно к Ире претензии?

Людмила Константиновна недовольно поджала губы.

– Конкретно? Хорошо. Во-первых, она скатилась почти по всем предметам. За последнюю контрольную по алгебре – двойка. За самостоятельную по физике – тоже двойка. По литературе – куча долгов по стихам. А по моему предмету так вообще: когда ни спросишь – вечно не готова. А ведь уже конец года. Осталось всего ничего. С какими оценками она в десятый класс перейдет? Во-вторых, ваша дочь абсолютно безразлична к делам школы и класса. Жизнь коллектива её не волнует. Она нигде не участвует. Ни в смотре самодеятельности, ни в чём…

Людмила Константиновна сделала паузу, ожидая реакции Ириных родителей, но те молчали как партизаны. Тогда она продолжила:

– Она у вас вообще единоличница. Все в классе чем-то увлекаются, посещают какие-то спортивные секции, многие в музыкальную школу ходят. А Ира? Нет, я знаю, что она у вас талантливо рисует, но талант её пропадает даром. Даже стенгазету от неё не допросишься. Какой тогда прок обществу от ее таланта?

Ира, и правда, с самого детства любила рисовать, и маленькую все её нахваливали. Но художественную школу она бросила, не проучившись и года, потому что там рисовали одни вазы, а ей было скучно рисовать вазы. Ей нравилось писать лица, ну или картины с сюжетом, с людьми, но уж точно не букет осенних листьев в кувшине. Даже на пленэре она акцентировала внимание на людях – рассеянных, влюбленных, озабоченных, куда-то спешащих, а природа и архитектура становились лишь смазанным фоном.

Ну а стенгазеты – это вообще не художество, а ерунда какая-то, считала Ира. Выписывать тушью лозунги и рисовать карикатуры на одноклассников – это… это даже хуже, чем вазы.

Вот Ира и отказывалась. Зато с преогромным удовольствием оформляла стенд у мамы на работе – в детской городской библиотеке. От её Пушкина и Льва Толстого все были в восторге.

Людмила Константиновна ещё долго перечисляла Ирины грехи, припомнив все моменты, где она «отличилась». А мать с отцом всё так же молча слушали с постными лицами, не споря и не соглашаясь, как будто просто стояли и ждали, когда уже классная закончит свою речь и оставит их в покое.

В конце концов, отец пообещал, что проследит, чтобы Ира взялась за ум и вытянула последнюю четверть. Ну а насчёт коллектива…

– Насчёт коллектива… – попытался объяснить отец. – Ира никогда и не была компанейской. И вовсе не плевать ей, просто характер такой. Замкнутый. Ей сложно раскрыться. Но мы работаем над этим.

Ира поморщилась. Как же, работаем. С «рыжей» своей он работает, это да. Лицемер.

И ничего ей не сложно раскрыться. Неохота, вот и всё. Перед кем ей раскрываться? Перед Людмилой Константиновной, что ли? И главное, зачем?

Однако вслух Ира ничего не сказала. Ждала реакции родителей. Неужели будут ругать? Нет, не ругали. Разбрелись молча: мама – на кухню, отец – в ванную добривать недобритое.

4

До конца учебного года отец жил дома.

Жить-то жил, но прежним, родным так и не стал. Чувствовалось, что мыслями, душой он не с ними. И мама больше не хлопотала вокруг него, пытаясь задобрить. Казалось, она каждый день обречённо ждала, когда он решится уйти. Они и не разговаривали почти. Словно не муж и жена, и даже не соседи, а совершенно посторонние люди.

Ира кое-как вытянула на тройки химию и геометрию, расквиталась со всеми долгами и с горем пополам перешла в десятый класс.

Отец по этому поводу расщедрился: где-то умудрился достать ей новые импортные кроссовки и кассетный магнитофон «Соната». Хотя, может, и по другому поводу. Потому что вскоре принял «нелёгкое для себя решение» – его слова. И сразу радость от подарка обернулась горечью. Ведь не подарил, получается, а откупился.

***

Вскоре после ухода отца приехала из деревни бабушка. Приехала всего на два дня, чтобы увезти Юрку на лето к себе. Иру тоже звали, но она отказалась наотрез. Это маленькой ей в радость было носиться с деревенскими дотемна, купаться в речке, есть спелую малину прямо с куста. Но сейчас-то она уже почти взрослая.

Пол-июня Ира промаялась в городе – с утра ходила в школу на летнюю практику. Её, как художницу, определили красить в школе батареи. Ну а днём она изнывала с тоски. Иногда ходила к маме на работу, помогала расставлять книги на стеллажах, поливала цветы, рисовала портреты. А потом родители огорошили: они решили развестись. Причем мать настояла.

Вот странно, думала Ира, сначала мама через себя готова была переступить, да что уж – переступала много раз. И вдруг как отрезало. Никаких «может быть», никаких «подумай ещё раз». Раз ушёл, значит, навсегда.

Положа руку на сердце, вот такой, гордой и категоричной, мать нравилась Ире гораздо больше. Потому что сама она уж точно не простила бы предательства. Как бы плохо без отца ни было.

Она и не простила. Наверное, поэтому, встретив его случайно на рынке и опять с этой проклятой рыжей, Ира как взбесилась. Не подошла к нему, не поздоровалась в ответ, когда он нерешительно махнул ей рукой, только сверкнула гневным взором и умчалась прочь.

Ноги сами собой принесли на Аптечную. Не постеснявшись малышни в песочнице и бабулек на приподъездной лавочке, Ира подобрала с земли камень побольше и запустила в ненавистное окно. Стекло разбилось вдребезги, и после секунды внезапной тишины поднялся невообразимый гвалт. Старушки заголосили, дети помладше – заплакали, постарше – возбуждённо загалдели. Тут же к Ире подскочил какой-то толстяк в летних белых брюках и светлой рубашке с короткими рукавами, схватил её за руку и куда-то потянул.

– Ах ты, хулиганка! Сейчас в милиции с тобой разберутся.

– Отпустите! – взвизгнула Ира, пытаясь вывернуться.

Но сознательный гражданин только крепче сжал её руку.

– Воровку защищаете! – зло выкрикнула она.

Толстяк на секунду растерялся, и Ира тотчас вырвалась, он и сообразить не успел. И припустила со всех ног прочь. Однако отец всё равно узнал. Может, соседи рыжей её описали, может, сам догадался, чья это работа. Пришёл вечером, хотел "серьезно побеседовать", но Ира даже слушать не стала. Только огрызнулась:

– Подумаешь, окно разбила! А ты нам жизнь разбил!

Но мать Ирину выходку тоже осудила. Наказывать не стала, но высказала, что вот так себя вести – глупо и стыдно. А спустя два дня заявила, как обухом по голове огрела:

– Ты едешь в лагерь. Я уже и путёвку взяла. С двадцать восьмого начинается вторая смена.

– Лагерь? Какой лагерь? Мам, ты что? Не хочу я ни в какой лагерь! – запротестовала Ира.

Но мать не уступала:

– Что значит – не хочу? Я путёвку свыбила, договаривалась, а она... Прекрасный лагерь. Отдохнёшь там на свежем воздухе, с другими детьми подружишься…

– Не хочу я на свежем воздухе, не хочу с другими детьми!

– А что ты хочешь? Пыль городскую глотать? Носиться как дикарка по улицам и окна бить? Права ваша Людмила Константиновна – ты всегда сама по себе. Единоличница. А так нельзя. Ты живёшь в обществе, а значит, должна с его правилами считаться.

Ира тотчас ощетинилась. Вот уж от матери она никак не ожидала, что та встанет на сторону классной. Можно подумать, она только и делает, что с утра до вечера бегает по городу и окна разбивает.

Ира сердито поджала губы. Когда с ней вот так разговаривали – она вообще отвечать отказывалась.

Глядя, как дочь упрямо молчит, как светлые ниточки бровей сошлись на переносице, мать смягчилась. Знала, что «кнутом» её и вовсе не переубедить.

– Ирочка, ведь там будет много ребят, много девочек. Ты обязательно с кем-нибудь подружишься. Будет интересно, весело. Ты ещё потом уезжать не захочешь.

Ира укоризненно взглянула на мать – нет, она её совершенно не знает. Ну какие девочки, какие ребята? Ни за что и ни с кем она не подружится. Потому что… Ира и сама не знала почему. Вернее, знала, но выразить доходчиво не могла.

В классе она ни с кем не дружила. Общалась на уровне «привет-пока-что задано-дай списать», и на этом всё. Прежде у неё была лучшая подруга Анечка Лисичникова, но они ссорились чуть ли не каждый день, по всякой мелочи, и уступать друг другу не желали. Правда, и мирились быстро. Но в шестом классе Анечка стала ходить с более покладистой Любой – с ней Лисичникова верховодила, и это ей нравилось. Поэтому дружба с Ирой быстро сошла на нет.

Ира тогда очень страдала. И скучала даже по их ссорам невыносимо. Однако виду не показывала. Считала, что это унизительно. Даже на вопрос матери, почему Анечка перестала к ним заходить, Ира заявила, что та ей надоела и дружить больше неохота.

Мать с ней тогда очень долго и строго беседовала. Объясняла, как это непорядочно, как некрасиво, втолковывала, что дружбу надо ценить и ради друга многим жертвовать. У Иры сердце разрывалось от её слов, но в ответ она лишь хмурилась и упрямо твердила одно: «Не хочу с ней дружить. Надоела». Считала – лучше пусть мать её не понимает и даже осуждает, лишь бы она не знала, что это Иру на самом деле отвергли, бросили, задвинули подальше, как вещь, которая больше не нужна.

Ну а когда Анечка, ко всему прочему, разболтала её секреты Любе, в том числе и про Витю Кудряшова из параллельного, который когда-то нравился Ире, она разозлилась не на шутку. И пусть Кудряшов уже давно разонравился, всё равно – какое вероломство.

На другой день Ира пришла в школу пораньше, до уроков, и изобразила мелом на доске бывшую подругу. Очень похоже – Ира умела улавливать и передавать не только черты, но и выражение лица, – только изо рта у нарисованной Анечки торчал длинный и раздвоенный язычок, как у змеи. И уж конечно, все недостатки её внешности Ира выписала с особым тщанием. Аня увидела рисунок и расплакалась.

Мальчишкам портрет пришелся по душе, они смеялись и просили Иру изобразить еще кого-нибудь. А вот девчонки встали на сторону Лисичниковой. Даже ходили на нее жаловаться к председателю совета дружины, правда, тот отмахнулся. Тогда привлекли Людмилу Константиновну. Та оставила весь класс после уроков. Лисичникова опять принялась всхлипывать, наверное, чтобы показать, как сильно ранил ее портрет, хотя до этого на переменах уже и болтала, и смеялась с другими, и гадости выкрикивала Ире. Но тут, конечно, вспомнила, что она – невинная жертва.

Классная сначала ругала Иру, а девчонки хором поддакивали, а потом все они стали требовать, чтобы «карикатурщица» публично извинилась перед Аней за свои художества.