Полная версия
Без фигурной насадки они получались гладкими, похожими на морские камушки или маленькие купола. Но они были ровными, блестящими и бесконечно аппетитными.
Дуняша смотрела на это как на представление в театре.
— Красота-то какая… — шептала она.
Когда масса в тазу закончилась, вся кухня была заставлена досками. Сотни белоснежных полусфер подсыхали, покрываясь тончайшей сахарной корочкой.
Я разогнула спину. В позвоночнике что-то хрустнуло.
— Всё, — выдохнула я. — Теперь не дышать на них. Пусть сохнут. Сутки.
Вечер навалился внезапно.
Мы сидели за столом — грязные, уставшие, но абсолютно счастливые. Я была вся в муке и сахарной пудре. На щеке Миши засохла сладкая клякса. Дуняша выглядела так, будто боролась с медведем, но победила.
Мы пили чай — пустой, жидкий, заваренный на травах, которые Дуняша нашла на чердаке (зверобой и мята). Желтки от яиц мы пустили на омлет — роскошный ужин по нынешним временам.
На кухне было тепло, пахло ванилью и яблоками. Уют, которого этот дом не знал годами, вернулся.
— Мам, — Миша сонно моргал, прихлебывая чай. — А мы продадим это за миллион?
— За миллион — вряд ли. Но на дрова и мясо хватит. И Белозерову нос утрем.
При мысли о Дмитрии внутри что-то екнуло. Я представила его лицо, когда принесу ему деньги. Он удивится? Разозлится? Или снова посмотрит тем темным, тягучим взглядом, от которого у меня мурашки по коже?
«Не думай о нем, Полина. Он враг. Он хищник. Ты для него — дичь».
Вдруг тишину вечера разорвал яростный лай дворовых псов (прибившихся дворняг, которых я вчера велела подкормить).
Следом послышался стук колес и фырканье лошади.
Кто-то подъехал прямо к черному ходу.
Мы переглянулись.
— Приставы? — одними губами спросила я. — Белозеров?
— Не, — Дуняша метнулась к окну, протерла запотевшее стекло. — Барин бы в парадное поехал. А тут… Ох ты ж, матушка пресвятая!
Она отшатнулась от окна, лицо её побелело.
— Кто там? — я вскочила, опрокинув кружку.
— Марья Гавриловна! Соседка наша, помещица!
— Ну и что? — не поняла я паники.
— Да вы что, барыня! Это ж главная сплетница губернии! Её сам губернатор боится! У неё язык что помело — разнесет по всему свету! Она ж, змея подколодная, наверняка пронюхала, что слуг нет, вот и приехала разнюхать, как вы тут помираете!
Стук в дверь кухни стал настойчивым, требовательным.
— Открывай, Дунька! Я вижу, свет горит! — донесся глухой, властный голос с улицы. — Знаю, что дома вы!
Я оглядела себя.
Платье в пятнах. Фартук грязный. Лицо в пудре. Волосы выбились из косы.
Вокруг — сотни зефирок. Кухня похожа на цех.
Если она увидит меня в таком виде — это конец репутации. «Баронесса опустилась до стряпни! Готовит как кухарка! Нищая!». Завтра об этом будут знать в каждом салоне. Меня поднимут на смех. Кредиторы (другие, кроме Белозерова) налетят как коршуны. Дядя получит козырь для опеки — «мать не в себе, играет в песочницу на кухне».
— Не открывай, — шепнула я. — Притворимся, что нас нет.
— Так собаки лают! И дым из трубы! — зашептала в ответ Дуняша. — Она не уйдет. Она сейчас в окно полезет, она такая!
Стук повторился, уже ногой.
— Пелагея Андреевна! Голубушка! Неужто вы старую соседку на морозе держать будете? Я вам гостинчик привезла, наливочки!
Паника накрыла меня ледяной волной.
Прятать зефир некуда — он везде. И запах… этот запах не спрячешь.
Что делать? Что делать?!
Взгляд упал на Мишу. Он сидел спокойно и доедал омлет.
— Мам, а чего ты боишься? — спросил он громко. — Ты же говорила, это стартап. Презентация.
Презентация.
Слово щелкнуло в голове, как затвор.
Если ты не можешь скрыть преступление — сделай его подвигом. Если не можешь спрятать бардак — назови его инсталляцией.
Я выпрямилась.
В 21 веке крафтовые продукты, сделанные руками хозяйки, стоили дороже заводских. «Домашняя кондитерская», «Эксклюзив», «Ручная работа».
Почему я стыжусь? Я делаю уникальный продукт.
Я не кухарка. Я — творец.
— Дуня, — скомандовала я, срывая грязный фартук. — Открывай.
— Барыня, вы что? Срам-то какой!
— Открывай! — я быстро пригладила волосы, вытерла лицо влажной тряпкой (надеюсь, пудра стерлась, а не размазалась). — Миша, сядь ровно. Улыбайся. Мы принимаем гостей.
Я встала посреди кухни, приняв самую гордую позу, на которую была способна. Спина прямая, подбородок вверх. Пусть я в муке. Это не грязь. Это звездная пыль.
Дуняша, крестясь и всхлипывая, отодвинула засов.
Дверь распахнулась.
В кухню вплыла (иначе не скажешь) гора мехов. Марья Гавриловна была женщиной монументальной. Три подбородка, маленькие глазки-буравчики, соболья шуба, которая стоила, наверное, как вся моя усадьба.
Она втянула носом воздух, как гончая, почуявшая дичь.
— Mon dieu! — прогудела она басом. — Я думала, тут пожар, дым валит… А тут…
Её взгляд метнулся по столам, уставленным белоснежными рядами зефира. Потом уперся в меня.
Она ожидала увидеть заплаканную вдову в трауре. А увидела женщину с горящими глазами, стоящую среди сладкого изобилия.
— Пелагея? — она моргнула. — Что это такое? Вы… вы что, наняли полк кондитеров?
— Добрый вечер, Марья Гавриловна, — я улыбнулась. Улыбка вышла хищной. — Простите, что принимаю на кухне. У нас… творческий процесс. Эксперимент.
— Эксперимент? — она подошла к столу, сняла перчатку и, не спрашивая разрешения, ткнула пальцем в крайнюю зефирку. Та спружинила. — Что это? Пастила? Но она белая, как снег!
— Это не пастила, — сказала я, чувствуя, как внутри дрожит струна напряжения. — Это французский зефир. По старинному рецепту… моей прабабушки из Парижа. Я решила возродить традицию.
Соседка подцепила зефирку наманикюренным пальцем и отправила в рот.
Я замерла.
Она жевала медленно, прикрыв глаза.
Вкус. Тот самый вкус, который должен был покорить или убить меня.
— Ммм… — протянула она. — Нежно. Воздушно. И кислинка… Антоновка?
— Она самая.
Марья Гавриловна открыла глаза. В них больше не было насмешки. В них был жадный интерес сладкоежки и сплетницы, которая нашла сенсацию.
— И вы… — она оглядела мой наряд, — вы сами это делали?
— Разумеется, — я вскинула голову еще выше. — Настоящее искусство не терпит рук прислуги. Это… хобби. Для души.
— Хобби, — повторила она, потянувшись за второй штучкой. — Голубушка, да это же прелесть! У губернатора на балу подавали какое-то французское безе, так оно и в подметки этому не годится! Сухое, как подошва! А это… тает!
Она съела вторую. Потом третью.
— Знаете что, Пелагея Андреевна, — сказала она, облизывая палец (плевать на этикет). — У меня в субботу салон. Будет сам вице-губернатор. Я хочу угостить их этим… как вы сказали? Зефиром?
— Зефиром, — кивнула я, чувствуя, как сердце начинает биться в ритме победного марша.
— Я куплю у вас всё, — заявила она безапелляционно. — Сколько здесь? Два пуда? Я заберу всё. Прямо сейчас. Мой кучер погрузит.
Я посмотрела на Дуняшу. Та стояла с открытым ртом.
Я посмотрела на Мишу. Он показал мне большой палец под столом.
Я посмотрела на соседку.
— Прямо сейчас нельзя, Марья Гавриловна, — мягко, но твердо сказала я. — Технология. Ему нужно сохнуть сутки. Иначе он помнется в коробках. Но в субботу… я могу прислать вам свежайшую партию. В красивой упаковке.
— Договорились! — она хлопнула в ладоши. — И цену обсудим. Я плачу щедро за эксклюзив. А то эти городские кондитеры совсем распустились, дерут три шкуры за черствые пряники.
Она еще полчаса ворковала, пытаясь выведать, правда ли, что Белозеров меня выгоняет (я ушла от ответа, намекнув, что у нас с Дмитрием Игнатьевичем «сложные деловые отношения»), и наконец уехала, оставив на столе задаток — хрустящую десятирублевую бумажку.
Десять рублей! Жалованье Дуняши за пять месяцев!
Когда дверь за ней закрылась, мы стояли в тишине.
— Она купила… — прошептала Дуняша. — Она купила воздух!
— Она купила эксклюзив, Дуня, — я взяла купюру, поцеловала её и спрятала в корсет. — Мы в игре.
Миша зевнул:
— Мам, ну теперь-то мы прошли уровень? Я спать хочу.
— Прошли, сынок. Идем спать.
Я задула свечи, оставив сохнуть наше сладкое сокровище.
Месяц. У меня есть месяц. И кажется, я только что сделала первый шаг, чтобы не вылететь на снег.
Но главное — я представила лицо Белозерова, когда он узнает, что «блаженная вдова» стала поставщиком десертов для лучшего салона города.
О, это будет слаще любого зефира.
Глава 6 (Белозеров)
от лица Дмитрия Белозерова
Ноябрьский ветер на Волге — это не просто погода. Это зверь, который ищет любую щель в твоей одежде, чтобы впиться ледяными зубами в кожу.
Я запахнул бобровый воротник шубы плотнее, но холод пробирал даже через мех. Сани летели по тракту, взметая полозьями грязную снежную крошку. Игнат, мой кучер, что-то бурчал себе под нос, погоняя лошадей, а я мрачно смотрел на чернеющую стену леса, за которой скрывалась усадьба «Отрадное».
Какого черта я туда еду?
Этот вопрос я задавал себе всю дорогу от города.
У меня были дела. У меня был клуб, где ждали партнеры и горячий пунш. У меня, в конце концов, был теплый дом и покой.
Но вместо этого я трясся в ночи к женщине, которая должна мне пятьдесят тысяч и которую я обещал вышвырнуть на улицу через двадцать восемь дней.
«Проверка залога», — так я сказал себе.
Ложь. Залог никуда не денется. Дом не убежит, земля не испарится.
Меня тянуло туда другое. Непонятное, зудящее чувство, похожее на занозу, которую не вытащить. Я хотел увидеть, сломалась ли она. Сдалась ли? Или эта вспышка дерзости в гостиной была не случайностью, а… чем?
Впереди, на узком повороте дороги, показались огни встречного экипажа.
— Тпр-р-ру! — гаркнул Игнат, осаживая коней.
Мы едва разминулись. Дорога была узкой, колеи глубокими. Свет моего фонаря выхватил герб на дверце проезжающей кареты. Золоченая лилия и медведь.
Марья Гавриловна.
Главная сплетница уезда, владелица соседнего имения и женщина, которая чуяла чужую беду за версту, как акула кровь.
Я проводил взглядом её карету.
Что она там делала? В такое время?
Марья Гавриловна не ездила с визитами вежливости к разоренным вдовам. Она ездила только туда, где можно чем-то поживиться.
Подозрение, холодное и липкое, шевельнулось в груди.
Неужели Пелагея начала распродавать имущество?
Фамильные драгоценности? Картины? Серебро?
Всё, что было в доме, по закону и по совести принадлежало мне как главному кредитору. Если она сейчас, под покровом ночи, сбыла этой старой перекупщице остатки роскоши за бесценок, чтобы купить себе билет до Петербурга…
Я почувствовал, как скулы сводит от злости.
— Гони! — крикнул я Игнату. — Живее!
Сани рванули с места.
«Ну, баронесса, — думал я, сжимая набалдашник трости. — Если я найду хоть один пустой сундук, ты пожалеешь, что не ушла в монастырь добровольно».
***
Усадьба встретила меня тишиной.
Окон в главном доме не светились. Темный, угрюмый фасад с облупившейся штукатуркой смотрел на меня пустыми глазницами. Лишь где-то сбоку, в районе кухонного флигеля, дрожал слабый желтый отсвет.
Ни лая собак, ни суеты слуг.
Словно вымерло всё.
Я выпрыгнул из саней, не дожидаясь, пока Игнат поможет.
— Жди здесь, — бросил я ему.
— Барин, может, с вами? Темно ж, не ровен час…
— Жди.
Я взбежал на крыльцо. Ступени скрипнули под сапогами, как старые кости.
Дверь была не заперта. Опять.
Эта беспечность выводила меня из себя. В доме — женщина и ребенок. Вокруг — леса, полные лихих людей, да и волки зимой подходят близко. А у неё — проходной двор.
Я толкнул тяжелую створку и шагнул в холл.
Я ожидал удара спертого, затхлого воздуха — запаха бедности, пыли и нетопленых печей, который запомнил с прошлого раза.
Но меня встретило нечто иное.
Запах.
Густой, теплый, одуряюще сладкий. Он накрыл меня с головой, как пуховое одеяло.
Пахло печеными яблоками. Карамелью. Ванилью. И чем-то неуловимо уютным — так пахнет в доме, где живет счастье, а не долги.
Я замер, втягивая носом воздух. Этот аромат сбивал с толку. Он обезоруживал. Моя злость, с которой я влетел в дом, начала таять, сменяясь недоумением.
Где я? В кондитерской на Невском?
Откуда в разоренном имении, где, по словам моего управляющего, мыши вешаются от голода, такие ароматы?
Я пошел на свет. Звуки голосов доносились снизу, со стороны кухни.
Я старался ступать тихо, хотя мои подбитые гвоздями сапоги грохотали по паркету. Но обитатели дома, кажется, были слишком увлечены, чтобы слышать.
Я спустился по каменной лестнице в цоколь. Дверь в кухню была приоткрыта.
Я остановился в тени, не спеша обнаруживать свое присутствие.
То, что я увидел, заставило меня забыть о цели визита.
Кухня, обычно мрачная, похожая на пещеру циклопа, сейчас сияла. Горели свечи — много, непозволительно много для нищих. Огромная печь гудела.
А посреди этого света и тепла царила она.
Пелагея.
Я привык видеть женщин её круга застывшими, как фарфоровые статуэтки. Руки на коленях, веер, пустой взгляд, вежливая улыбка.
Женщина, которую я видел сейчас, была живой.
Она стояла у стола, засучив рукава дорогого, но помятого платья. Её волосы, обычно уложенные в строгую прическу, выбились из шпилек и золотистыми прядями падали на лицо. На щеке белело пятно муки.
Она что-то делала — быстро, ловко, с какой-то хищной грацией.
Рядом крутился её сын, маленький наследник огромных долгов. Он сидел на столе (!), болтал ногами и облизывал большую деревянную ложку, жмурясь от удовольствия.
— Мам, это имба! — звонко сказал мальчик. Слово было странным, незнакомым, но интонация восторга была понятна.
— Не то слово, — рассмеялась Пелагея.
Её смех. Я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Это был низкий, грудной звук, от которого у меня внутри что-то дрогнуло.
Она повернулась к служанке — той самой Дуняше, что смотрела на неё как на икону, — и сказала:
— Ну всё, выдыхай, Дуня. Мы это сделали. Мы продали воздух.
Продали?
Слово-триггер вернуло меня в реальность.
Значит, я был прав. Марья Гавриловна приезжала не чай пить. Сделка состоялась.
Злость вернулась, но теперь она была смешана с горьким разочарованием. Я надеялся… на что? Что она окажется другой?
Я шагнул в полосу света.
— Добрый вечер, баронесса.
Эффект был мгновенным.
Дуняша взвизгнула и выронила полотенце. Мальчик перестал болтать ногами и замер с ложкой во рту.
Пелагея вздрогнула. Она резко обернулась. На секунду в её глазах мелькнул испуг, но она тут же взяла себя в руки. Спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх.
Она инстинктивно завела руку за спину, словно пряча что-то в складках юбки. Деньги? Расписку?
— Дмитрий Игнатьевич, — её голос был ровным, но я слышал в нем напряжение. — Вы имеете привычку появляться без приглашения, как привидение? Или вы выломали дверь?
— Дверь была открыта, — я прошел в кухню, не снимая шубы. Мне хотелось выглядеть внушительно, давить на неё своим присутствием. — В вашем положении, сударыня, стоит запираться. Иначе могут вынести последнее. Хотя… — я обвел взглядом кухню, столы, уставленные какими-то досками, — кажется, вы уже начали выносить сами?
Она проследила за моим взглядом.
— О чем вы?
— Я встретил экипаж Марьи Гавриловны у ворот. Не пытайтесь лгать, Пелагея Андреевна. Что вы ей продали? Серебро? Картины? Я предупреждал: всё имущество описано. Любая сделка — это уголовное преступление. Каторга.
Я наступал на неё, шаг за шагом сокращая дистанцию. Я хотел увидеть страх. Хотел, чтобы она призналась, расплакалась, отдала деньги.
Но она не отступала.
Она стояла посреди своей кухни, перепачканная мукой, и смотрела на меня с вызовом. В её глазах плескался не страх, а… азарт?
— Вы ошибаетесь, Дмитрий Игнатьевич, — сказала она, и уголки её губ дрогнули в полуулыбке. — Я не продавала имущество. Я продавала… удовольствие.
Я остановился.
— Что?
— Удовольствие. Вкус. Эмоции. То, что нельзя описать в долговой книге, но за что люди готовы платить.
Она отступила на шаг в сторону, открывая обзор на длинный стол за своей спиной.
Я посмотрел туда и моргнул.
Весь стол был заставлен деревянными досками. А на досках, ровными рядами, лежали сотни белоснежных полусфер. Они были похожи на маленькие снежные купола или на морские раковины.
От них и шел этот одуряющий аромат.
— Что это? — спросил я, чувствуя себя глупо.
— Это? — она взяла одну штучку двумя пальцами. — Это зефир. Французский десерт. Нежный, как облако, и сладкий, как грех. Марья Гавриловна заказала два пуда к своему салону. И, смею вас заверить, заплатила аванс. Честно заработанный.
Я смотрел на белый комочек в её пальцах. Потом на неё.
Она не врала.
Она, баронесса Воронцова, своими руками, на этой убогой кухне, сделала… это?
В голове не укладывалось.
— Вы? Сами? — вырвалось у меня. — У печи?
— А вы видите здесь наемных кондитеров? — усмехнулась она. — Жизнь заставит — не так раскорячишься, Дмитрий Игнатьевич. Это, знаете ли, мотивирует. Ваш таймер в голове. Тик-так.
Она подошла ко мне. Близко. Слишком близко.
Я почувствовал тепло, исходящее от её тела. Увидел капельки пота на висках, прилипшую прядь волос. Она была настоящей. Земной. И в то же время какой-то нездешней.
— Не верите? — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Думаете, я способна только падать в обмороки и тратить деньги мужа?
Она подняла руку с зефиром к моему лицу.
— Попробуйте.
— Я не ем сладкого, — хрипло ответил я, хотя рот наполнился слюной.
— Боитесь? — в её голосе зазвучала насмешка. — Думаете, отравлено? Или боитесь признать, что я чего-то стою?
Это была провокация. Чистой воды.
Она играла со мной.
Я должен был развернуться и уйти. Но я стоял как привязанный.
Её пальцы были у моих губ. Тонкие, изящные, перепачканные сахарной пудрой.
И я сдался.
Я не стал брать зефир рукой — мои перчатки были в дорожной пыли. Я наклонился и, не отрывая взгляда от её глаз, укусил белое облако прямо с её руки.
Мои губы коснулись её кожи.
На долю секунды.
Но этого хватило, чтобы мир качнулся.
Это было словно разряд молнии. Я почувствовал, как она вздрогнула. Её зрачки расширились, став огромными, черными озерами.
Я откусил половину.
Вкус взорвался во рту. Это было не похоже на пастилу, которую продавали в лавках — тягучую и приторную. Это было… воздушно. Нежно. Кислинка антоновки сплеталась с ванилью, масса таяла на языке мгновенно, оставляя послевкусие свежести.
Но я думал не о вкусе.
Я думал о том, что только что коснулся губами её пальцев. И о том, что хочу сделать это снова.
Мы стояли так, замершие, посреди кухни. Между нами искрило так, что воздух казался плотным.
Я видел, как вздымается её грудь под тесным платьем. Слышал её прерывистое дыхание.
Она не отводила взгляд. В этой женщине была бездна. И я стоял на краю.
— Дядя Медведь! — звонкий детский голос разбил наваждение вдребезги.
Я отшатнулся, словно меня ударили.
Мальчик. Я забыл про него.
Николенька (или как там она его называла — Миша?) спрыгнул со стола и подошел к нам, вытирая липкие руки о штанишки.
— Вкусно, да? — спросил он с гордостью. — Это мы с мамой скрафтили! Я яйца нашел!
Я с трудом перевел дыхание, возвращая на лицо маску холодного спокойствия. Сердце колотилось как бешеное.
— Скрафтили? — переспросил я, цепляясь за странное слово, чтобы прийти в себя.
— Ну да. Сделали. Это наш стартап.
Я посмотрел на Пелагею. Она тоже отступила на шаг, щеки её залил густой румянец. Она опустила глаза, пряча смущение, и начала нервно оправлять фартук.
— У вас… талантливый помощник, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, чуждо.
— Да, — она кивнула, не поднимая глаз. — Мы команда.
Я проглотил остатки зефира. Сладость теперь казалась горькой.
Что я делаю? Я флиртую с должницей? Я теряю голову от запаха ванили и прикосновения пальцев?
Я — Дмитрий Белозеров. Меня называют «Медведем» за хватку. А я стою здесь и таю, как этот чертов сахар.
Нужно было брать себя в руки.
— Продукт… сносный, — произнес я сухо, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Марья Гавриловна известная сластена. Вам повезло.
— Это не везение, Дмитрий Игнатьевич. Это расчет.
— Не обольщайтесь, баронесса. Один заказ не спасет вас. Сколько она дала? Десять рублей? Двадцать? Вам нужно пять тысяч.
— Москва не сразу строилась.
— Но сгорела быстро, — парировал я.
Я обвел взглядом кухню, стараясь найти, к чему придраться, чтобы вернуть себе равновесие.
И нашел.
Камин.
Огонь в печи догорал. Рядом, на полу, лежало всего два жалких полена. Береста и гнилушки. Больше дров не было.
Я посмотрел на мальчика. Он был в этой нелепой огромной кофте, и я заметил, что он периодически шмыгает носом.
В кухне было тепло от готовки, но стены дома, я знал это, промерзли насквозь. К утру здесь будет ледник.
А топить им нечем.
Управляющий Кузьма, вор и пьяница, распродал всё. Я знал это, но не думал, что всё настолько плохо.
Они замерзнут.
Эта дерзкая женщина и её сын, который угощает меня сладостями, просто не переживут эту неделю, если ударят морозы.
А морозы обещали лютые.
— У вас дрова кончились, — констатировал я.
Пелагея проследила за моим взглядом. Вздернула подбородок.
— Мы заказали. Завтра привезут.
Ложь. Я видел это по её глазам. У неё только появились первые деньги, и она еще не успела их потратить. А нормальный воз дров стоит дорого, и везти его из леса нужно не один час.
— Ну-ну, — сказал я. — Надеюсь, ваш поставщик надежнее, чем ваши фантазии.
Мне нужно было уходить. Срочно. Иначе я наделаю глупостей. Например, предложу ей помощь. Или снова поцелую ей руку.
А этого делать нельзя. Она должна пройти этот путь сама. Или сломаться.
Я резко развернулся.
— Дверь запирайте, Пелагея Андреевна. — бросил я через плечо. — Сегодня я. Завтра могут прийти волки. Или кто похуже.
— Спасибо за заботу, — донеслось мне в спину. В её голосе был сарказм, но какой-то усталый.
Я вышел в холодную ночь.
Мороз ударил в лицо, отрезвляя.
Я сел в сани. Игнат тронул лошадей.
— Домой, барин?
Я молчал, глядя на темные окна второго этажа усадьбы. Там, в детской, сейчас, наверное, собачий холод.
Я посмотрел на свои руки. Снял перчатку. На указательном пальце осталось едва заметное пятнышко сахарной пудры.
Я слизнул его. Сладко.
Чертовски сладко.
— Игнат, — сказал я тихо.
— Ась?
— Завтра утром. Возьмешь подводу с березой. Сухой, колотой. Полную. И отвезешь в «Отрадное».
Игнат обернулся, вытаращив глаза.
— В «Отрадное»? Баронессе? Так ведь они ж должны нам…
— Делай, что сказано! — рыкнул я. — Сгрузишь у кухни. Скажешь… скажешь, это аванс.
— Аванс за что, барин?
— За яблоки! — придумал я на ходу первое, что пришло в голову. — Скажешь, я решил выкупить урожай антоновки из их сада. Будущее варенье. Понял?
— Понял, Дмитрий Игнатьевич. Как не понять.
Я откинулся на спинку, закрывая глаза.
Зачем я это делаю?
Это глупо. Это нерационально. Это, в конце концов, слабость.
Но я вспоминал её глаза в тот момент, когда мои губы коснулись её пальцев. В них было столько жизни, столько скрытого огня.
Пусть живут. Пусть пекут свой зефир.
