Полная версия
Я остановилась в двух шагах от неё.
— Доброе утро, Аглая Петровна. Бог милостив, нашла время для молитвы.
— Ох, какая вы… героическая, — Аглая демонстративно потянула носом воздух. — Но, право, mon cher, вы так рискуете! Говорят, запах кухни так въедается в волосы и платье… Не боитесь, что вхраме подумают, будто вы пришли не молиться, а пирожками торговать?
Свита прыснула в кулачки. Какой-то молоденький офицер рядом ухмыльнулся.
Это был удар ниже пояса. Публичное унижение. Она намекала, что я — кухарка. Что мое место — у черного хода.
Миша дернулся, хотел что-то сказать (наверное, про «бота»), но я сжала его ладонь, призывая к молчанию.
Я выдержала паузу. Взглянула на Аглаю спокойно, чуть склонив голову набок.
— Запах, Аглая Петровна? — переспросила я, делая вид, что удивилась. — Странно. Я чувствую лишь аромат ладана. И еще… — я чуть приблизилась к ней, — запах зависти. Он, знаете ли, очень резкий. Хуже, чем пригорелая каша.
Улыбка сползла с лица Аглаи.
— Что вы себе позволяете?! — взвизгнула она, теряя светский лоск. — Вы… торговка! Вы позорите наш круг! Скоро вы со своими крепостными свиней пасти будете, чтобы выжить!
Толпа замерла. Скандал! На паперти!
Я улыбнулась. Холодно. Вежливо. Как улыбаются акулы перед тем, как откусить ногу.
— Лучше пахнуть ванилью и честным трудом, мадемуазель, чем долгами и злословием. А насчет свиней… Не беспокойтесь. В нашем обществе свиней и так хватает, — я скользнула взглядом по её свите, по ухмыляющемуся офицеру, по самой Аглае. — Даже в шелках и соболях.
В тишине кто-то громко хмыкнул. Кажется, какой-то старый купец.
Аглая побагровела. Она открыла рот, но не нашла, что ответить. Её публичная порка обернулась против неё самой.
— Прошу простить, — я кивнула ей, как королева — служанке. — Служба начинается. Не смею задерживать.
Я прошла мимо неё, гордо подняв голову, увлекая за собой Мишу. Толпа расступилась, но теперь в глазах людей я видела не только презрение. Я видела удивление. И даже тень уважения.
«Зубастая», — прошелестело в толпе.
Мы вошли в храм.
Полумрак, запах воска и ладана, мерцание сотен свечей. Хор грянул «Херувимскую». Звук поднимался под купол, обволакивая, успокаивая.
Здесь было теплее, чем на улице, но спину мне все равно холодило.
Женщины стояли слева. Я нашла свободное место у колонны, подальше от первых рядов, где толпились знатные дамы. Встала, перекрестилась. Миша, умница, повторил за мной, серьезно глядя на иконостас.
Я пыталась молиться. Просила сил. Просила защиты для сына. Просила ума, чтобы не наделать глупостей.
Но чувствовала: на меня смотрят.
Не просто любопытные взгляды прихожан.
Один взгляд. Тяжелый. Горячий. Ощутимый физически, как прикосновение к затылку.
Я медленно повернула голову направо, через проход, где стояли мужчины.
Там были мундиры, сюртуки, кафтаны. Лица, бороды, спины.
Но я нашла его сразу.
Он стоял чуть впереди, возле клироса. Высокий, выше всех на голову. В дорогой шубе, расстегнутой на груди, под которой виднелся темный сюртук.
Дмитрий Белозеров.
Он не молился. Он не смотрел на алтарь.
Он смотрел на меня.
Наши взгляды встретились через головы людей, через дым кадило.
Я ждала, что он усмехнется. Что в его глазах будет то же презрение, что и у Аглаи. Ведь он видел сцену на входе. Он всё слышал.
Но он не смеялся.
Его лицо было серьезным, почти мрачным. Темные глаза смотрели внимательно, изучающе. Так смотрят не на куклу, которую собираются выбросить. Так смотрят на противника, который нанес неожиданный удар. Или на женщину, которая вдруг стала… интересной.
Он чуть прищурился, заметив, что я смотрю.
И едва заметно — так, что это видела только я — кивнул.
Это не было приветствием. Это было признанием.
«Один — ноль в твою пользу, баронесса», — читалось в этом кивке.
И еще там было что-то… про дрова? Про тепло?
«Ты не замерзла?» — спрашивали его глаза.
Меня бросило в жар. Щеки вспыхнули. Я поспешно отвернулась к иконе, чувствуя, как сердце колотится о ребра корсета.
Зачем он это делает? Почему помогает, но держится врагом?
Это игра? Для него — да. Развлечение скучающего миллионера.
А для меня — жизнь.
«Не обольщайся, Полина, — сказала я себе. — Он хищник. Медведь. Если он не съел тебя сразу, значит, он просто сыт. Или хочет поиграть с едой».
Служба закончилась.
Мы выходили из церкви в числе первых, не желая снова сталкиваться с Аглаей.
На улице снова ослепило солнце.
Миша выдохнул облачко пара.
— Мам, — шепнул он, когда мы спускались по ступеням. — Ты ту тетку уделала. Чисто фаталити. Респект.
Я сжала его руку, сдерживая нервный смешок.
— Спасибо, напарник. Но это был только первый раунд. Босс еще впереди.
Мы сели в сани. Федька чмокнул губами, Зорька тронулась.
Я откинулась на спинку, чувствуя невероятную усталость. Словно я разгрузила вагон с углем, а не постояла час в церкви.
Но это была приятная усталость. Усталость победителя.
Общество меня не съело. Я огрызнулась, и они отступили.
У меня есть деньги. У меня есть бизнес. У меня есть дрова от «тайного поклонника».
Жизнь налаживается.
Я закрыла глаза, подставляя лицо зимнему солнцу.
Я не видела, как из-за колонны церковной ограды отделилась неприметная серая фигура. Человек в потертом картузе и пальто, сливающемся с грязным снегом.
Он достал из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша.
Послюнявил грифель.
И корявым почерком записал:
«Воскресенье. Баронесса была в храме. Одерзостила дочь предводителя. Вид имеет гордый, не смиренный. С купцом Белозеровым переглядывалась. Ребенок тих, но одет странно. Докладываю по всей форме…»
Человек спрятал блокнот, надвинул картуз на глаза и растворился в толпе, словно серая тень.
Я ехала домой, мечтая о чашке чая и новой партии зефира, и не знала, что механизм, запущенный моим «любимым» дядюшкой, уже начал свой скрипучий, смертоносный ход.
Глава 9
Глава 9. Письмо из ада
Понедельник в моем прошлом — или будущем? — мире всегда считался днем тяжелым. Днем планерок, дедлайнов и бесконечного кофе, который к обеду начинал горчить на языке. Но здесь, в заснеженной губернии 1890 года, этот понедельник начался как лучший день в моей новой жизни.
На кухне «Отрадного» кипела работа. И это была не метафора — в огромных медных тазах действительно кипело яблочное пюре, булькал сироп, а воздух был таким сладким и плотным от ванили, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на хлеб.
— Федька, дров подкинь! — скомандовала я, орудуя деревянной лопаткой. — Температуру теряем!
— Сей момент, барыня! — гаркнул Федька, с грохотом загоняя в топку березовое полено.
Этот парень, вкусивший сладкой жизни (в прямом смысле), теперь работал за троих. Он колол дрова, таскал воду и смотрел на меня с таким обожанием, с каким, наверное, оруженосцы смотрели на рыцарей Круглого стола.
Дуняша стояла у стола, выстеленного промасленной бумагой, и ловко скручивала кульки для отсадки.
— Барыня, а для Марьи Гавриловны в розовые коробки класть или в голубые?
— В розовые, Дуня. Она дама романтичная, любит, чтоб «шарман». И ленты пошире возьми, бархатные.
Я вытерла пот со лба. Мой бизнес-план, набросанный угольком на обрывке оберточной бумаги, начинал работать.
Вчерашний успех в церкви не прошел даром. Уже сегодня утром к заднему крыльцу прибегал посыльный от жены городничего — просил «коробочку того самого». Потом заезжала приказчица из модной лавки.
Сарафанное радио — величайшее изобретение человечества, работающее без электричества и интернета.
Мы были в плюсе.
В моей тетрадке (я нашла старую амбарную книгу мужа и вырвала оттуда страницы с карточными долгами) столбик «Доходы» наконец-то превысил столбик «Расходы».
— Так, — бормотала я, помешивая сироп. — Если продадим партию в среду, к выходным купим еще сахара. А к весне, глядишь, и корову справим. Миша просит молока.
Миша сидел тут же, на широком подоконнике, и болтал ногами. Перед ним лежала стопка нарезанных картонок — будущие ярлыки.
— Мам, я придумал новый логотип, — заявил он, показывая мне рисунок. — Смотри. Это медведь. Он ест зефир.
На картонке был изображен зверь, отдаленно напоминающий хомяка-переростка, который держал в лапах белый шар.
— Почему медведь? — улыбнулась я, пробуя сироп на «нитку».
— Ну… это наш тотем. Дядя Дима же Медведь? Он нам дрова дал. Значит, он теперь спонсор. Надо его на мерч поместить.
Я чуть не поперхнулась.
— Миша, если Дмитрий Игнатьевич увидит себя на коробке с зефиром в виде хомяка, он нас не просто выселит, он нас на каторгу сошлет.
— Не сошлет, — уверенно заявил сын. — Он на тебя вчера в церкви смотрел, как влюбленный нуб.
— Миша!
— Что? Я правду говорю. Глаза такие… стеклянные.
Я отвернулась к печи, чувствуя, как предательски краснеют щеки.
Не думай о нем, Полина. Медведь сыт, вот и добрый. Пока.
Главное — мы выживаем. Мы справляемся. Сами.
Идиллию разрушил звук, от которого у меня внутри всё оборвалось.
Лай собак.
Не ленивое брехание наших прикормленных дворняг, а яростный, захлебывающийся гавканье, переходящее в визг. Так собаки лают на чужого, от которого пахнет бедой.
Следом раздался тяжелый, властный стук в парадную дверь.
Бум. Бум. Бум.
Словно забивали гвозди в крышку гроба.
На кухне стало тихо. Федька замер с поленом в руках. Дуняша побледнела, выронив ленту.
— Кого нелегкая принесла? — прошептала она. — Барин Белозеров?
— Нет, — я вытерла руки о передник. — Дмитрий Игнатьевич не стучит. Он входит как хозяин.
Стук повторился. Настойчивый, злой.
— Дуня, открой, — голос мой звучал спокойно, но сердце забилось где-то у горла. — Федька, будь здесь. Пригляди за Мишей.
Я пошла следом за Дуняшей, остановившись в тени коридора. Мне нужно было видеть, кто там, прежде чем выходить.
Горничная отодвинула засов. Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась.
На пороге, на фоне слепящего снега, стоял человек.
Не почтальон. Не купец.
Лакей.
Высокий, в дорогой ливрее темно-зеленого сукна с золотыми галунами. На голове треуголка. Лицо каменное, презрительное, с тонкими, брезгливо поджатыми губами.
Я узнала цвета. Зеленый и золото. Герб Воронцовых.
Это был человек Дядюшки.
— Баронесса Пелагея Андреевна дома? — спросил лакей, даже не подумав снять шапку. Он смотрел на Дуняшу как на грязь под ногами.
— Д-дома… — пролепетала Дуняша, пятясь.
— Передай ей. Лично в руки. Ответ не требуется. Велено исполнять.
Он протянул плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучом. Дуняша взяла его дрожащими пальцами, словно это была ядовитая змея.
Лакей развернулся на каблуках, четко, по-военному, и пошел к ожидавшей у ворот черной карете.
Дверь захлопнулась.
Я вышла из тени. Ноги были ватными.
— Давай сюда, — сказала я.
Дуняша протянула мне письмо. Оно было тяжелым. Плотная бумага, запах дорогих духов и чего-то еще… опасности.
На сургучной печати был оттиск: два льва держат щит. Герб графа Аркадия Петровича Воронцова.
Я вернулась на кухню. Села на лавку у окна. Солнце светило ярко, но мне вдруг стало холодно, так холодно, что даже жар от печи не спасал.
— Мам? — Миша слез с подоконника и подошел ко мне. — Кто это был? Плохие новости?
— Сейчас узнаем, — я сломала печать. Сургуч хрустнул, рассыпавшись красными крошками, похожими на запекшуюся кровь.
Я развернула лист.
Почерк графа был витиеватым, с острыми, колючими буквами. Строки прыгали перед глазами, но смысл доходил до сознания пугающе ясно.
«Милостивая государыня Пелагея Андреевна!
До меня дошли возмутительные, позорящие честь нашего рода слухи. Мне стало известно, что вы, забыв о своем положении, титуле и вдовьем трауре, опустились до постыдного торга на городском рынке, выставив себя на посмешище перед чернью и купечеством.
Более того, ваше поведение в храме Божьем, ваша дерзость в отношении уважаемых членов общества (семьи Бельских) и слухи о вашей противоестественной связи с купцом Белозеровым переполнили чашу моего терпения.
Я, как глава рода и законный опекун внучатого племянника моего, Николая, не могу позволить, чтобы наследник титула воспитывался в атмосфере разврата, нищеты и безумия. Ваши действия подтверждают опасения лекарей о помрачении вашего рассудка после болезни.
Сим уведомляю: в четверг, сего месяца, я прибуду в имение «Отрадное» с комиссией Дворянской Опеки и губернским врачом для освидетельствования вашего состояния. Будьте готовы передать ребенка и документы на имение.
Николай будет отправлен в мое поместье под надзор гувернеров. Вам же, ради спасения вашей души и усмирения гордыни, мною определено место в Свято-Троицком женском монастыре, где в тишине и молитве вы сможете замолить грехи свои и супруга.
Сопротивление бесполезно и лишь усугубит вашу участь.
Граф А.П. Воронцов»
Лист выпал из моих рук и спланировал на пол.
В кухне стояла тишина. Только дрова трещали в печи, да булькал забытый сироп.
Четверг.
Сегодня понедельник.
У меня есть два дня. Три ночи.
А потом у меня заберут всё.
Не деньги. Не дом. Плевать на дом!
У меня заберут сына.
— Мам? — голос Миши дрогнул. — Почему ты такая белая? Что там написано?
Я смотрела на него, на его светлые кудряшки, на перемазанный тушью нос, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.
Это не 21 век.
Здесь нет ювенальной юстиции, которая защищает права матери. Нет судов по правам человека. Нет телефонов доверия.
Здесь женщина — никто. Приложение к мужчине. Если мужа нет — она принадлежит роду. Опекуну.
Граф Воронцов — богатый, влиятельный, уважаемый человек. Я — нищая вдова с репутацией сумасшедшей (спасибо моим «бизнес-идеям» и «дерзости»).
Любой суд встанет на его сторону. Врач подтвердит всё, что прикажет граф. «Помрачение рассудка». «Истерия». «Нравственное падение».
Монастырь. Келья. Черная ряса. И забвение.
А мой Миша… Николенька… останется один во власти этого старика, который растратит его наследство, а самого мальчика сгноит в каком-нибудь кадетском корпусе или закрытом пансионе.
Паника, липкая и душная, накрыла меня с головой. Я вскочила, опрокинув лавку.
— Нет… Нет! — закричала я, хватаясь за голову. — Не отдам!
— Барыня! — Дуняша бросилась ко мне. — Что случилось?! Война?
— Хуже, Дуня. Они едут. В четверг. Забирать Николеньку.
Я заметалась по кухне, как загнанный зверь.
Мне нужно что-то делать. Бежать? Куда? Зима, у нас нет паспортов (их в 19 веке женщинам выдавали только с разрешения мужчин), нас поймают на первой же заставе как бродяг.
Бороться? Чем? У меня нет денег на адвокатов. У меня нет связей.
Дмитрий?
Мысль о Белозерове мелькнула и погасла. Он купец. Граф — дворянин. Даже богатый купец не пойдет против предводителя дворянства ради любовницы (как они все думают) или должницы. Ему это невыгодно.
Документы.
Мне нужны документы.
Может быть, муж оставил какое-то распоряжение? Завещание, где опекуном назначена я? Дарственную? Хоть что-то, что имеет юридическую силу!
Я подхватила юбки и рванула из кухни.
— Барыня, вы куда?!
— В кабинет!
Я бежала по коридорам, не чувствуя ног.
Кабинет покойного барона находился в восточном крыле. Я туда не заходила с момента попадания — там было холодно и противно.
Я распахнула двери.
Запах застоявшегося табака, дешевого коньяка и пыли ударил в нос. Здесь ничего не менялось месяцами.
Тяжелые бархатные шторы были задернуты. На столе — слой пыли, пустые бутылки, какие-то карты.
Я подбежала к столу, рывком выдвинула ящики.
— Ну давай же… Должно же быть хоть что-то!
Бумаги полетели на пол.
Счета из портного. Счета из ресторана. Долговые расписки. Карточные долги. Письма от каких-то дам полусвета.
«Милый Жорж, вы обещали мне браслет…»
— Тварь, — прошипела я, комкая письмо. — Ты пропил всё! Ты даже сына не защитил!
Я перерыла всё. Сейф (маленький, вделанный в стену) был открыт и пуст. В нем лежала только дохлая мышь.
Ничего. Пустота.
Я — никто. У меня нет прав.
Я сползла по стене на пол, прямо в кучу мусора и старых бумаг.
Слезы хлынули из глаз — горькие, безнадежные. Вся моя бравада, весь мой «успешный бизнес», все эти зефирки и коробки — всё это было замком на песке. Придет большая волна в виде графа Воронцова и смоет нас.
Я закрыла лицо руками и зарыдала в голос, воя от бессилия. Я подвела его. Я обещала Мише, что мы «пройдем уровень». А мы проиграли. Game Over.
Дверь скрипнула.
Я затихла, пытаясь подавить всхлипы. Не хочу, чтобы сын видел меня такой. Жалкой.
— Мам?
Миша стоял на пороге. Маленький, в этой нелепой вязаной кофте, с перепачканными чернилами пальцами.
Он смотрел на меня, на разбросанные бумаги, на мои трясущиеся плечи.
Он не заплакал. Он просто вошел и подошел ко мне.
— Мам, нас забанили? — тихо спросил он.
Я подняла на него заплаканное лицо.
— Хуже, малыш. Они хотят удалить наш аккаунт. Навсегда. И разделить нас. Тебя — на другой сервер, а меня… в корзину.
Миша нахмурился. Его детский лоб прорезала глубокая, совсем недетская складка.
Он полез в карман своих бархатных штанишек. Долго там рылся.
— Не плачь, — сказал он серьезно. — На. Возьми.
Он протянул мне кулачок.
Я машинально подставила ладонь.
На мою руку упал серый, невзрачный камень. Обычный гранитный голыш с белой прожилкой кварца. Грязный, холодный.
— Что это? — всхлипнула я.
— Это камень неуязвимости, — пояснил Миша. — Я его на дороге нашел, когда мы дрова таскали. Он волшебный. Если его сильно сжать, то страх проходит. Мне помогло, когда я палец дверью прищемил. Я сжал — и не больно.
Я смотрела на камень.
Камень неуязвимости.
Обычный булыжник, в который поверил пятилетний мальчик, чтобы не бояться в чужом, страшном мире.
Я сжала его в кулаке. Острые грани впились в ладонь. Боль была резкой, отрезвляющей.
Тепло от камня — тепло, которое он хранил от рук моего сына, — словно перетекло в меня.
Я представила, как граф Воронцов своими холеными руками тащит Мишу в карету. Как Миша плачет и зовет меня. Как меня запирают в келье.
Нет.
Ярость, горячая, темная, первобытная, поднялась откуда-то из желудка, вытесняя страх.
Я — Полина Андреевна. Я пережила девяностые. Я пережила предательство мужа в будущем. Я выжила после аварии и переноса во времени.
Я не для того прошла через ад, чтобы отдать своего ребенка какому-то напомаженному упырю.
Я не овца. Я волчица.
Я вытерла слезы рукавом, размазывая тушь (или что там было на ресницах).
— Спасибо, сынок, — сказала я, поднимаясь с колен. Голос мой звучал хрипло, но твердо. — Камень работает. Страх прошел.
— Правда? — обрадовался Миша.
— Правда. А теперь иди к Дуняше. Пусть она тебя покормит. И закройтесь в детской. Мне нужно… подумать.
Миша убежал, топоча башмаками.
Я осталась одна в кабинете.
Мой взгляд скользнул по стене.
Там, на ковре, среди пятен от сырости, висело оно.
Старое охотничье ружье. Двустволка-тулка.
Муж любил охоту (точнее, любил пить водку на охоте), но последние годы ружье висело без дела. Возможно, оно сломано. Возможно, именно поэтому его не продали.
Я подошла к стене. Сняла оружие.
Оно было тяжелым. Приклад холодил руки. Пахло старым оружейным маслом и железом.
Я переломила ствол (механизм сработал туго, со скрипом, но сработал). Пусто.
Нужны патроны.
Я вернулась к столу. Вытряхнула содержимое всех ящиков на пол.
Карты, перья, сургуч…
Вот она.
Помятая картонная коробка в углу нижнего ящика.
Я открыла её. Внутри, в промасленной бумаге, лежали четыре патрона. Крупная дробь. На кабана. Или на волка.
Я взяла два патрона. Они были тяжелыми, холодными.
Руки не дрожали.
Я не умела стрелять. В прошлой жизни я держала в руках только пневматику в тире парка Горького.
Но я знала принцип. Вставить, закрыть, взвести курки, нажать.
Громко. Страшно. Смертельно.
Если они думают, что могут просто прийти и забрать мое дитя, прикрываясь бумажками с гербовыми печатями, они ошибаются.
В этом мире у меня нет прав. Но у меня есть право матери. Право защищать. И это право выше любых законов Российской Империи.
Я сунула патроны в карман платья. Повесила ружье на плечо (ремень больно врезался в ключицу).
Вышла из кабинета.
В коридоре было тихо.
Я спустилась вниз.
— Дуняша! — позвала я.
Экономка выглянула из кухни, увидела меня с ружьем и охнула, прижав руку ко рту.
— Барыня… Господь с вами… Вы куда? На войну?
— Вроде того, — спокойно ответила я. — Слушай приказ. Дом запереть. На все засовы. Окна зашторить. Мишу из детской не выпускать. Никому, слышишь, никому не открывать, пока я не вернусь.
— А вы?
— А я буду в саду. Мне нужно… потренироваться.
Я вышла на заднее крыльцо.
Сумерки сгущались. Сад, заросший и дикий, выглядел зловеще. Черные ветви яблонь тянулись к серому небу, как скрюченные пальцы.
Я прошла по дорожке к старому забору.
Поставила на столб пустую жестяную банку из-под сахара. Отошла на десять шагов.
Вставила патроны. Щелкнула стволом.
Звук был резким, металлическим. Звук приговора.
Я подняла приклад к плечу. Тяжело. Неудобно.
Прицелилась.
В сумерках банка была едва видна.
Но я видела не банку. Я видела лицо графа Воронцова. Я видела ухмылку Аглаи. Я видела всех, кто хотел сломать нас.
— Попробуйте только сунуться, — прошептала я, и облачко пара вырвалось из рта. — Попробуйте только тронуть моего сына. Я устрою вам здесь вторую оборону Севастополя. И мне плевать, что будет со мной потом.
Я положила палец на спусковой крючок.
Дыши, Полина. Дыши.
Вдох. Выдох.
В этом мире нет богов, кроме тех, что мы создаем сами. Сегодня мой бог — это двенадцатый калибр.
Я стояла в зимнем саду, маленькая женщина в нелепом траурном платье, сжимающая в руках смерть, и чувствовала себя абсолютно спокойной.
Страха больше не было.
Был только холодный, звенящий расчет.
Пусть приезжают.
Я буду ждать.
Глава 10 (Белозеров)
от лица Дмитрия Белозерова
В Купеческом собрании Спасска в этот час было накурено так, что хоть топоры вешай. Запах дорогих сигар смешивался с ароматом жареного мяса, звоном хрусталя и гулом десятков голосов, обсуждающих цены на пеньку, зерно и лес.
Я сидел за своим привычным столом у окна, вертя в руках бокал с коньяком. Янтарная жидкость ловила отсветы газовых рожков, но пить не хотелось. Не хотелось и слушать подобострастный лепет приказчика, который пытался всучить мне партию сукна по завышенной цене.
— Дмитрий Игнатьевич, да вы только пощупайте! Английская шерсть, сносу не будет!
— Уйди, Ерофеев, — лениво бросил я, не глядя на него. — У меня свои мануфактуры работают лучше английских.
Ерофеев испарился, как дым. Я остался один на один со своей скукой.
Странное дело. Раньше я любил этот клуб. Здесь, среди равных, среди хищников, делающих деньги из воздуха, я чувствовал себя в своей тарелке. Но сегодня всё это — жирные лица, сальные шутки, звон монет — вызывало глухое раздражение.
В голове крутилась одна и та же картина.
Церковь. Солнечный луч, падающий на женскую фигуру в черном. Прямая спина, гордо вскинутый подбородок. И взгляд, который она бросила на Аглаю Бельскую — взгляд королевы, смотрящей на блоху.
