Полная версия
***
Мы сделали три ходки.
Моя спина, затянутая в корсет, молила о пощаде. Руки, непривычные к тяжестям, тряслись. Но я не останавливалась.
На кухне мы развели огонь (кое-как, с третьей попытки, потратив драгоценные сухие щепки). Печь начала гудеть, пожирая дрова, но давая такое желанное тепло.
Я вывалила яблоки на огромный деревянный стол.
— Ножи, — скомандовала я.
Мы встали рядом — барыня и служанка — и начали кромсать антоновку.
Запах гнили и яблок заполнил кухню. Руки стали липкими и коричневыми от окислившегося железа.
— Обрезай все черное, — учила я. — Оставляй только мякоть. Кожуру можно оставить, в ней больше всего пектина, потом через сито протрем.
Дуняша работала молча, поглядывая на меня с опаской. Она явно решила, что барыня все-таки тронулась умом, но два рубля жалованья удерживали её от побега.
Я нашла в шкафу сито. Старое, волосяное. Пойдет.
Нашла медные тазы. Позеленевшие, но если почистить песком и золой — будут сиять. Медь — идеальна для взбивания белков, ионы меди стабилизируют пену. Спасибо урокам химии.
Сахарную голову пришлось колоть специальными щипцами, а потом толочь в ступке. Это была адская работа. Мышцы ныли.
— Ничего, — бормотала я, ударяя пестиком. — Фитнес. Бесплатный фитнес 19 века.
Дверь скрипнула.
На пороге стоял Миша. Заспанный, в одних штанишках, босой. Он кутался в одеяло, которое волочилось за ним, как мантия короля.
Он посмотрел на гору яблочных очистков. На наши перепачканные лица. На кипящий чан с водой, куда я бросала нарезанные яблоки для размягчения.
— Мам? — спросил он осторожно. — Мы что, варим зелье? Ты ведьма?
Дуняша испуганно перекрестилась.
Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на лице грязный развод.
— Нет, малыш. Мы не варим зелье.
— А что? Компот? — Миша подошел ближе, морща нос от кислого запаха. — Фу, пахнет как мусорка.
Я присела перед ним на корточки, не обращая внимания на грязный пол.
— Это не мусорка, Миша. Это основа. Секретный ингредиент.
— Для чего?
— Мы будем делать сладости. Такие, каких здесь никто не пробовал. Зефирки. Маршмеллоу. Помнишь, мы жарили на даче?
Глаза сына расширились.
— Белые такие? Вкусные?
— Да. Только лучше.
— Круто, — он серьезно кивнул. — Это типа стартап? Как в Тик-Токе, где мужик из скотча сделал машину?
Дуняша выронила нож.
— Тик… ток? — прошептала она, глядя на ребенка как на пророка.
— Это… название нашей фирмы, — быстро соврала я, глядя на Дуняшу. — Французское слово. Означает «Время идет». Тик-так. Понимаешь?
— А, время… — успокоилась экономка. — Понимаю.
— Мы будем богатыми? — деловито спросил Миша, подбирая кусочек сахара со стола.
Я посмотрела на свои грязные руки, на закопченный потолок, на жалкую кучку дров у печи.
Вспомнила надменный взгляд Дмитрия Белозерова. Его слова: «Вышибу на снег».
Злость снова поднялась во мне горячей волной.
— Будем, сынок, — твердо сказала я. — Мы будем чертовски богатыми. Если только у меня не отвалятся руки взбивать эту массу венчиком.
— А что такое венчик? — спросил Миша.
Я посмотрела на пучок березовых прутиков, которым Дуняша обычно взбивала яйца для омлета.
— Это, Миша, наш главный инструмент производства. И сейчас ты увидишь магию. Дуняша, неси яйца! Нам нужны белки. Много белков!
Работа закипела. И пусть за окном выл ветер, а в кармане не было ни гроша, на этой кухне, пахнущей яблоками и надеждой, рождалась империя.
Глава 4 (Белозеров)
от лица Дмитрия Белозерова
Колеса экипажа месили грязную снежную кашу, и каждый толчок отдавался глухим раздражением где-то под ребрами. Я смотрел в темное окно, за которым проплывали редкие огни уездных домишек, но видел перед собой не унылый пейзаж ноябрьской губернии, а ледяные глаза баронессы Воронцовой.
— Паркет, — пробормотал я вслух, усмехнувшись. — Она будет чинить паркет.
Кучер Игнат, сидевший на козлах, что-то прикрикнул на лошадей, но я его не слушал.
Я ехал в эту проклятую усадьбу с одной целью: вышвырнуть вдову. Заколотить окна, выставить охрану и забыть о долге Воронцова как о дурном сне. Я не благотворитель. Я купец первой гильдии, и мое состояние построено на железных принципах: взял — верни. Не можешь вернуть — плати имуществом.
Но вместо того чтобы приказать своим людям выносить вещи, я дал ей месяц.
Тридцать дней.
Зачем?
Я потер переносицу, пытаясь отогнать наваждение.
В ней что-то изменилось. Раньше, когда покойный барон — этот напыщенный индюк, проигравший всё, вплоть до исподнего, — еще был жив, я видел его жену пару раз. Она была похожа на тень. Бледная, с вечно опущенными глазами, пугливая, как лань. Она шарахалась от собственной тени и, казалось, извинялась за сам факт своего существования.
Сегодня передо мной стояла другая женщина.
Внешне та же — худая до прозрачности, с синяками под глазами после болезни. Но внутри… Внутри у неё словно включили печь.
Она смотрела на меня не как на господина, от которого зависит её жизнь, а как на равного. Или даже… свысока? Эта дерзость, с которой она выгнала управляющего. Этот блеф с документами (я прекрасно видел, что она не понимает ни слова в юридических казуистиках, но держалась так, будто за ней стоит армия столичных адвокатов).
И этот запах.
В затхлом, промерзшем доме от неё пахло не лекарствами и не страхом. От неё пахло чем-то теплым. Яблоками? Ванилью?
Я вспомнил момент, когда коснулся её волос. Это вышло случайно, импульс, которому я не успел воспротивиться. Прядь была мягкой, живой. И меня ударило током. Не статическим электричеством, а чем-то другим, животным, древним.
— Дурак ты, Белозеров, — сказал я своему отражению в темном стекле. — Стареешь. На жалость потянуло? Или на экзотику?
Жалость здесь была ни при чем. Я нутром чуял: она не отдаст деньги. Пять тысяч за месяц? Нереально. У неё нет ни производства, ни ренты, ни богатой родни.
Через тридцать дней я приеду и заберу имение. Это факт.
Но этот месяц… Я купил себе билет в первый ряд. Я хотел видеть, что она будет делать. Как будет выкручиваться. Это было интереснее, чем скучные сводки с биржи.
Экипаж въехал в город. Спасск-на-Волге уже спал, лишь возле трактиров и купеческих клубов горели фонари.
— К конторе правь, Игнат! — крикнул я, открыв окошко. — И поживее!
Мне нужно было выпить. И поработать. Работа всегда выбивала дурь из головы.
***
Утро следующего дня встретило меня серым небом и визитом, которого я ждал меньше всего.
Я сидел в своем кабинете в конторе, просматривая счета за лес. В печи уютно потрескивали дрова, пахло кофе и сургучом.
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял граф Аркадий Петрович Воронцов.
Если есть на свете порода людей, которых я презирал больше, чем пьяниц, то это были обедневшие аристократы, цепляющиеся за остатки былого величия.
Граф был именно таким. Напомаженный, в сюртуке, который видел лучшие времена еще при Александре Втором, с тростью, инкрустированной фальшивыми камнями. Его лицо, исчерченное морщинами и пороками, растянулось в приторной улыбке.
— Дмитрий Игнатьевич! — воскликнул он, входя и распространяя вокруг себя запах дешевой лавандовой воды. — Любезнейший! А я как раз мимо проезжал, дай, думаю, узнаю, как ваши дела.
Я не встал. Лишь кивнул на стул, даже не предлагая чая.
— И вам доброго утра, граф. Если вы насчет векселей вашего племянника, то очередь еще не подошла.
— Полноте, — он отмахнулся, усаживаясь и складывая руки на набалдашнике трости. Руки у него были холеные, но хищные, как лапы коршуна. — Я насчет «Отрадного». Слышал, вы вчера навещали бедную вдову?
Слухи в Спасске летали быстрее телеграмм.
— Навещал, — сухо подтвердил я, откладывая перо.
— И, полагаю, выставили эту безумную вон? — глаза графа хищно блеснули. — Право слово, это было бы актом милосердия. Пелагея Андреевна не в себе. Горячка повредила её рассудок. Она опасна для общества и, главное, для моего внучатого племянника, Николеньки.
Я откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы в замок.
Вот оно что. Старый лис беспокоится не о вдове. Ему нужен мальчик.
Если имение уйдет за долги, единственное, что останется у Воронцовых — это титул и крохи опекунских денег, которые положены сироте от Дворянского собрания. Граф хотел присосаться к этой кормушке. А для этого ему нужно было признать мать недееспособной.
— Я не заметил безумия, Аркадий Петрович, — солгал я. Точнее, не совсем солгал. Безумие там было, но не медицинское, а скорее отчаянное. — Баронесса вполне разумна. Мы заключили сделку.
Граф замер. Улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска.
— Сделку? С женщиной? Помилуйте, Дмитрий Игнатьевич, какие сделки могут быть с куклой?
— Я дал ей отсрочку. Месяц.
— Месяц?! — взвизгнул он, вскакивая. — Вы с ума сошли! За месяц она окончательно разорит усадьбу! Она продаст мебель, картины… Это всё — наследство Николеньки! То есть… — он осекся, поняв, что сболтнул лишнего, — то есть залог вашего долга!
Я смотрел на него и чувствовал холодное удовлетворение.
Мне было плевать на мебель. Но видеть, как этот стервятник теряет самообладание, было приятно.
— Мебель описана, граф. Если пропадет хоть стул — она пойдет в тюрьму. Но пока она хозяйка. И я дал слово. Купеческое слово, знаете ли, покрепче дворянского будет.
Воронцов побагровел. Его шея над крахмальным воротничком надулась.
— Вы… вы потакаете её болезни! Я этого так не оставлю! Я подам прошение в Опеку! Я докажу, что она морит ребенка голодом! Я…
— Вон, — тихо сказал я.
Граф поперхнулся воздухом.
— Что?
— Покиньте мой кабинет, Аркадий Петрович. У меня дела. А ваши семейные дрязги меня утомляют.
Он сверкнул глазами, прошипел что-то нечленораздельное и вылетел из кабинета, громко стуча тростью.
Я проводил его взглядом.
Враг моего врага — мой друг? Нет, Пелагея мне не друг. Но теперь я точно не дам графу сожрать её раньше времени. Просто из принципа.
***
Я позвонил в колокольчик.
В кабинет тут же просочился мой приказчик, Прохор. Юркий мужичок с бегающими глазами, знающий всё обо всех в городе.
— Звали, Дмитрий Игнатьевич?
— Звал. Слушай сюда, Прохор. Есть у тебя в деревне возле «Отрадного» надежный человек?
— А как же, — Прохор ухмыльнулся в бороду. — Кум мой там живет, лесником подрабатывает.
— Пусть приглядывает за усадьбой.
— Это зачем же? Уж не воров ловить?
— Нет. За баронессой.
Я встал и подошел к окну. Снег повалил сильнее, скрывая грязь мостовой.
— Пусть смотрит, что она делает. Кто приходит, кто уходит. Чем живет. Но главное — пусть не вмешивается. Даже если там пожар начнется — сначала мне доложить. Понял?
— Понял, Дмитрий Игнатьевич. Глаз да глаз.
— И вот еще… — я замялся, чувствуя себя глупо. — Пусть узнает, чем она ребенка кормит. И есть ли у них дрова.
Прохор удивленно вскинул брови, но вопросы задавать не стал. Кивнул и исчез.
Я остался один.
Зачем мне это?
Затем, что я не убийца. Выгнать должника — это бизнес. Позволить женщине с ребенком замерзнуть насмерть в пустом доме — это уже статья перед Богом.
«Ты просто хочешь знать, когда она сломается», — шепнул внутренний голос. — «Чтобы приехать и спасти её. Как герой».
— Чушь, — ответил я вслух. — Я просто берегу свои активы.
***
К вечеру дела в конторе были закончены. Я подписал контракты на поставку леса в Нижний, проверил счета мануфактуры и собирался ехать в клуб на ужин.
Выходя на улицу, я нос к носу столкнулся с Аглаей Бельской.
Дочь предводителя дворянства была красива той холодной, фарфоровой красотой, которая всегда меня отталкивала. Она напоминала дорогую вазу: смотреть приятно, трогать страшно, а пользы никакой.
Аглая давно вела на меня охоту. Ей, как и её папеньке, нужны были мои миллионы, чтобы залатать дыры в семейном бюджете. Она «случайно» оказывалась там же, где и я, стреляла глазами и намекала на то, что «союз капитала и титула» — это модно.
— Дмитрий Игнатьевич! — пропела она, беря меня под руку с такой уверенностью, будто мы уже помолвлены. Она была в роскошной шубке, пахла тяжелыми французскими духами, от которых першило в горле. — Какая встреча! Вы в собрание?
— Нет, домой, — я попытался деликатно высвободить локоть, но хватка у неё была железная.
— Фи, как скучно. А мы вот обсуждали последние новости. Слышали про «Отрадное»?
Её глаза загорелись злым огоньком.
— Говорят, вдова Воронцова окончательно спятила. Разогнала всех слуг, даже кухарку! Представляете? Сидит там одна, голодная, в холоде. Папенька говорит, это конец. Скоро мы будем иметь удовольствие видеть её на паперти.
Она засмеялась. Смех был звонким, как серебряный колокольчик, но в нем не было радости. Только злорадство.
Меня передернуло.
Я вспомнил Пелагею. В старом платье, с перепачканными сажей руками, но с прямой спиной. Она боролась. Она грызла землю ради сына.
А эта расфуфыренная кукла, которая в жизни тяжелее веера ничего не поднимала, смеет её судить?
— Не торопитесь с выводами, Аглая Петровна, — сказал я холодно, останавливаясь. — Иногда те, кого вы списываете со счетов, оказываются живучее, чем кажется.
— Ой, да бросьте! — она фыркнула. — Что она может? Она же блаженная. Кстати, проезжала я сегодня мимо их усадьбы… Странное дело.
— Что именно?
— Дым. Из трубы кухни валит черный дым, как будто там паровоз топят. И запах… — она сморщила носик. — На всю версту пахнет печеными яблоками и жженым сахаром. Уж не спалила ли она дом вместе с собой?
Яблоки? Сахар?
Я замер.
Управляющий Кузьма клялся, что в доме шаром покати. Что жрать им нечего.
Откуда яблоки? Откуда дрова для такой топки?
В голове всплыла картинка: тонкие запястья Пелагеи, её лихорадочный блеск в глазах. «Я заработаю. У меня есть идеи».
Неужели она не врала?
Неужели эта хрупкая женщина, которую я мысленно уже похоронил, решила… печь пироги на продажу?
Мысль была абсурдной. Баронесса — у печи? Торгует булками? Это скандал. Это падение. Дворянство ей этого не простит.
Но почему-то вместо презрения я почувствовал странную гордость. И дикое, неуемное любопытство.
— Я думаю, дом цел, — ответил я Аглае, отстраняясь окончательно. — Прошу простить, меня ждут дела.
— Какие дела на ночь глядя? — капризно надула губы она.
— Срочные.
Я сел в сани.
— Домой, барин? — спросил Игнат.
Я помолчал секунду, глядя в сторону, где за темным лесом угадывалась крыша «Отрадного».
Пахнет яблоками.
Мне безумно захотелось поехать туда прямо сейчас. Ворваться на эту кухню, увидеть её — растрепанную, в муке, живую.
Но я сдержался. Рано.
Пусть поварится в собственном соку. Пусть докажет, что её слова — не пустой звук.
— Домой, — кивнул я. — Но завтра, Игнат, готовь легкие сани. Поедем с инспекцией. Надо проверить… залог.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
В темноте мне почудился тонкий аромат ванили, перебивающий запах навоза и духов Аглаи.
***
❤️ Нравится книга? Подпишитесь на мою страницу по этой ссылке: https://litnet.com/shrt/8-uo Просто нажмите кнопку "Отслеживать автора"вверху профиля! Плюсик к карме и +100 к моей мотивации работать еще больше ради Вас! ❤️
Глава 5
Если вы думаете, что ад — это котлы с кипящей серой, то вы ошибаетесь. Ад — это русская печь, которую ты пытаешься растопить сырыми дровами в шесть утра, затянутая в корсет, пока твой пятилетний сын спрашивает, почему в этом мире нет «Майнкрафта».
Я вытерла сажу со щеки тыльной стороной ладони. Печь, это огромное беленое чудовище, занимавшее полкухни, наконец-то загудела ровно и сыто. Огонь лизнул березовые поленья — остатки, которые мы наскребли по сусекам.
— Мам, а мы скоро будем крафтить еду? — Миша сидел на широкой лавке, болтая ногами. На нем была огромная вязаная кофта, которую Дуняша нашла в сундуке (видимо, кухаркина), и он походил в ней на маленького нахохлившегося воробья.
— Скоро, сынок. Нам нужен главный ингредиент. Лут.
— Лут — это хорошо, — серьезно кивнул сын. — С лутом можно прокачаться.
Дверь, ведущая во двор, распахнулась, впуская клуб морозного пара и запыхавшуюся Дуняшу.
Моя новоиспеченная экономка выглядела как снеговик: платок в инее, нос красный, ресницы слиплись. Но в подоле передника она что-то бережно прижимала к животу.
— Добыла! — выдохнула она, сияя, как будто нашла клад Колчака. — Барыня, ей-богу, чудо! Рябая-то, Пеструшка, что Кузьма хотел в суп пустить, снеслась! И под насестом, в сене, еще кладку нашла. Свежие, теплые еще!
Она вывалила на стол свое сокровище. Десяток яиц. Грязноватых, в пуху и соломе, но для меня они были дороже яиц Фаберже.
Яйца — это белок. Белок — это структура. Без них наш яблочный стартап превратился бы в обычное повидло.
— Ты мой герой, Дуня, — искренне сказала я. — Миша, зацени. Это легендарный дроп.
Миша подошел, ткнул пальцем в яйцо.
— Фу, оно в какашках.
— Это органика, детка, — усмехнулась я, осторожно, как сапер, перекладывая яйца в миску с водой. — Эко-продукт. В нашем времени за такое втридорога платили.
Теперь, когда у нас были все компоненты — яблоки (целая гора гниловатой, но ароматной антоновки), сахар (каменный, но сладкий) и яйца, — можно было начинать магию. Или каторгу. Грань между ними в 1890 году была тонкой.
***
— Режь мельче! — скомандовала я.
Мы стояли у стола втроем. Я, Дуняша и Миша, которому доверили (под моим строгим присмотром) тупой столовый нож.
Антоновка пахла одуряюще. Этот запах — кислый, винный, терпкий — перебивал затхлость старого дома. Мы вырезали гниль, оставляя только чистую, плотную мякоть.
Дуняша работала споро, по-крестьянски, но все время косилась на меня.
— Барыня, негоже вам… Ручки-то белые, испачкаете. Да и корсет, поди, давит.
— Давит, — честно призналась я. — Но голод, Дуня, давит сильнее. А Белозеров давит еще хуже. Так что работаем.
Я отправила первую партию яблок в печь. Теперь нужно было ждать, пока они испекутся в кашу. Пектин — наше главное оружие — высвобождается при термообработке.
Пока яблоки пеклись, я занялась сахаром.
В моем цеху стояли промышленные мельницы. Здесь у меня была латунная ступка и пестик весом в килограмм.
— Представь, что это голова Кузьмы, — пробормотала я, с силой опуская пестик на кусок сахарной головы. Хруст!
— Мам, ты такая агрессивная, — заметил Миша, грызя яблочную шкурку. — Тебе надо к психологу. Или на йогу.
— Мне надо пять тысяч рублей, Миша. Это лучшая медитация.
Когда я достала противень из печи, кухню заволокло паром. Печеные яблоки осели бурой массой. Теперь начиналось самое страшное.
— Сито, — я протянула руку, как хирург просит скальпель.
Горячую, обжигающую пальцы массу нужно было протереть. Быстро. Пока не остыла.
Дуняша пискнула, когда брызги пюре попали ей на руку.
— Терпи, казак, атаманом будешь, — подбодрила я её, чувствуя, как у самой уже волдыри на подушечках пальцев надуваются. — Нам нужна эта жижа. Это клей, Дуня. Он склеит наше будущее.
— Клей? — она округлила глаза. — Так мы клей варим?
— Вроде того. Кондитерский бетон.
К полудню у нас был таз густого, янтарного яблочного пюре. Я добавила в него сахар (в пропорции один к одному, на глаз, молясь богам кондитерки, чтобы не ошибиться) и оставила остывать.
Теперь — сироп.
Я насыпала в медный сотейник (нашла его в кладовой, отчистила песком до блеска) сахар, плеснула немного воды.
— Агар-агара нет, — бормотала я себе под нос, помешивая варево деревянной ложкой. — Значит, работаем только на пектине и белке. Заварная технология. Итальянская меренга, но на русский лад.
— С кем вы говорите, барыня? — опасливо спросила Дуняша.
— С духами великих кондитеров, — отшутилась я.
Сироп закипел. Пузыри становились ленивыми, тягучими. Термометра не было. В прошлой жизни я просто тыкала щупом и ждала заветных 110 градусов.
Здесь я налила в чашку ледяную колодезную воду.
Капнула сироп. Капля упала на дно, не растворившись. Я сунула пальцы в воду, поймала каплю, скатала шарик.
Мягкий. Пластичный.
— Мягкий шарик, — выдохнула я. — Готово. Снимай с огня!
И тут начался настоящий ад.
Я вылила белки (три штуки, холодные, тщательно отделенные от желтков) в яблочное пюре. Смесь в большом медном тазу выглядела уныло и грязно-коричнево.
— А теперь, — я взяла в руки пучок березовых прутьев, который Дуняша связала по моей просьбе, — молимся, чтобы у меня не отвалились руки.
Я начала взбивать.
Вжик-вжик-вжик.
Медь — отличный материал. Ионы меди стабилизируют белок, не дают ему опасть. Но медь не крутится сама.
Первые пять минут я держалась на энтузиазме. Масса посветлела, стала пениться.
На десятой минуте я поняла, почему дворянки не готовили сами. Корсет впивался в ребра при каждом движении руки. Плечо горело огнем. Пот тек по спине ручьем, пропитывая тонкую сорочку под платьем.
— Давайте я, барыня! — Дуняша, видя, что я сейчас упаду в этот таз лицом, перехватила веник.
У неё, привычной доить коров и таскать воду, хватка была железная. Под её мощными движениями масса начала расти.
Она белела на глазах. Из унылой каши превращалась в белоснежное, глянцевое облако. Увеличилась в объеме в два, в три раза!
— Тонкой струйкой! — скомандовала я, хватая сотейник с горячим сиропом.
Я вливала кипящий сахар в белковую пену, а Дуняша взбивала, взбивала, взбивала. Пар поднимался от таза, пахнущий ванилью (нашла стручок в шкафу, высохший, но живой!) и карамелью.
Масса стала плотной. Она наворачивалась на прутья, стояла пиками, блестела, как первый снег.
Это было чудо. Настоящее, химическое, кулинарное чудо посреди разрухи 19 века.
— Стоп! — крикнула я.
Дуняша упала на лавку, тяжело дыша. Руки у неё тряслись.
Я зачерпнула пальцем белоснежную массу. Она была теплой, упругой. Лизнула.
Сладость взорвалась на языке, сменившись кислинкой антоновки. Текстура была идеальной — нежной, как поцелуй, и плотной, как обещание купца.
— Миша, иди сюда! — позвала я.
Сын подошел, с опаской заглянул в таз.
— Пробуй.
Он осторожно лизнул ложку. Его глаза распахнулись.
— Ого! — сказал он с благоговением. — Мам, это вкуснее, чем маршмеллоу из пачки. Это как… как облако со вкусом жвачки, только натуральное!
— Работает, — я прислонилась к теплой печи, чувствуя, как дрожат колени. — Это работает.
— Барыня, — прошептала Дуняша, глядя на таз как на икону. — Это ж чистый снег! Как вы из гнилушек такое сотворили? Уж не колдовство ли?
— Наука, Дуня. Технология. И немного злости на одного самоуверенного медведя.
***
Радоваться было рано. Зефирная масса на пектине начинает стабилизироваться (застывать) уже при сорока градусах. У нас было минут пятнадцать, чтобы превратить это ведро сладкой пены в красивые конфеты.
Кондитерских мешков не было. Насадок «закрытая звезда» — тем более.
Я схватила плотную льняную салфетку, которую приготовила заранее. Свернула кулек, закрепила край булавкой. Ножницами срезала уголок.
Получился примитивный корнет.
— Доски! — рявкнула я. — Маслом смазали?
— Смазали, матушка, смазали!
Мы выложили доски на стол.
Я наполнила кулек теплой массой. Она была податливой, живой.
Первая зефирка шлепнулась бесформенной лепешкой.
— Черт, — выругалась я по-русски (из 21 века), чем заставила Дуняшу вздрогнуть. — Рука дрожит.
Соберись, Полина. Ты делала свадебные торты на пять ярусов. Ты сможешь отсадить ровные кругляши.
Я выдохнула, поймала ритм.
Раз — завиток. Два — завиток.
