Полная версия
Ну что ж, сюрприз.
В гостиной было так же неуютно. Мебель в чехлах напоминала белые сугробы. Камин был черен и холоден. Я села в единственное кресло, с которого был снят чехол, и жестом указала Белозерову на диван напротив.
Он не сел. Остался стоять, опираясь на трость, нависая надо мной темной скалой. Это была тактика давления, старая как мир. В моем времени так делали налоговые инспекторы и бандиты.
Он достал из внутреннего кармана сюртука пухлый конверт и бросил его на низкий столик передо мной. Бумага шлепнулась с тяжелым, плотным звуком.
— Здесь векселя вашего покойного супруга, барона Воронцова, — его голос звучал сухо, по-деловому. — Общая сумма — пятьдесят тысяч рублей ассигнациями. С учетом процентов за просрочку и пени.
Пятьдесят тысяч.
Я не знала курса рубля 1890 года к рублю 2024-го, но по тому, как он это произнес, поняла: это состояние. Это цена нескольких таких усадеб. Это приговор.
— Срок вышел неделю назад, — продолжал он, безжалостно вбивая гвозди в крышку моего гроба. — Согласно договору, залогом выступает имение «Отрадное» со всеми землями, постройками и движимым имуществом. Я подал прошение в суд. Через три дня прибудут оценщики. Через неделю — торги. Вам, Пелагея Андреевна, и вашему сыну придется освободить помещение.
Я смотрела на конверт. Руки, спрятанные в складках платья, дрожали.
Миша. Мой маленький Миша, который сейчас сидит наверху в запертой комнате и ждет еды. Если нас выгонят… Куда? На паперть? В долговую тюрьму? Зима на носу. Это верная смерть.
— Вы не можете нас выгнать, — тихо сказала я. — Зима. У меня ребенок. Есть же законы… совести.
Белозеров хмыкнул. Это был неприятный, лающий звук.
— Совесть — товар штучный, баронесса, и в банковском деле не котируется. Ваш муж о совести не думал, когда занимал у меня деньги, чтобы спустить их в карты в Английском клубе. Он не думал о вас и о сыне, когда закладывал родовое гнездо. Почему о них должен думать я? Я купец, а не благотворительное общество.
Он был прав. Чертовски прав. В бизнесе нет места жалости. Я сама увольняла людей, когда моя пекарня была на грани разорения. Но сейчас я была по ту сторону баррикад.
Я потянулась к конверту. Пальцы не слушались, но я заставила себя открыть его. Достала плотные листы с гербовыми печатями. Яти, твердые знаки, витиеватый почерк — все плыло перед глазами. Но я делала вид, что читаю. Внимательно, въедливо.
Мне нужно было время. Мне нужно было придумать план.
— Здесь ошибка, — сказала я, поднимая на него глаза. Это был чистый блеф.
Белозеров изогнул бровь.
— Неужели? И где же?
— В расчете процентов, — я ткнула пальцем в случайную строчку. — И в условиях отчуждения. Согласно… э-э-э… новому уложению о дворянских имениях, вы не можете изъять землю без независимого аудита и согласия Опекунского совета, если наследник несовершеннолетний.
Я несла чушь. Я не знала никаких «уложений». Я просто переводила современные юридические термины на язык прошлого, надеясь, что бюрократия во все времена одинакова.
— А учитывая, что мой сын — прямой наследник титула, — добавила я, чувствуя, как голос крепнет, — любое ваше действие будет оспорено. Я найму адвоката. Я напишу в Губернское собрание. Я дойду до Петербурга. Суды будут длиться годами, Дмитрий Игнатьевич. Ваши деньги зависнут. Земля будет под арестом. Вам нужен «мертвый» актив?
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как ветер завывает в дымоходе и как стучит мое сердце — гулко, больно, ударяясь о ребра.
Белозеров смотрел на меня. В его взгляде что-то изменилось. Исчезло высокомерное пренебрежение, появилось… удивление? Интерес?
Он медленно подошел к столу, оперся о него кулаками, нависая надо мной так близко, что я могла разглядеть крошечный шрам у него на виске и темные крапинки в радужке глаз.
Воздух между нами стал плотным, наэлектризованным.
— Вы угрожаете мне, Пелагея Андреевна? — проговорил он тихо, почти интимно. — Вы? Женщина, которая еще вчера падала в обморок от громкого голоса, теперь грозит мне судами?
— Я не угрожаю, — я заставила себя не отшатнуться, хотя инстинкт самосохранения вопил: «Беги!». — Я предлагаю сделку.
Он рассмеялся. Громко, раскатисто.
— Сделку? У вас ничего нет, баронесса. Вы нищая. Чем вы будете платить? Фамильным серебром, которое ваш муж не успел пропить? Или, может быть… — его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на вырезе платья, где билась жилка, — натурой?
Кровь бросилась мне в лицо. Не от смущения — от гнева.
Я резко встала. Теперь мы стояли лицом к лицу, и, хотя мне приходилось задирать голову, я не чувствовала себя маленькой.
— Следите за языком, сударь, — прошипела я. — Я не торгую собой. Я предлагаю вам вернуть долг деньгами. Полностью. С процентами.
— Откуда? — он перестал смеяться. Лицо его стало жестким. — Клад найдете?
— Заработаю, — твердо ответила я. — У меня есть… идеи. Проекты. Дайте мне время.
— Сколько?
— Полгода.
— Месяц, — отрезал он.
— Три месяца! — торговалась я, как на турецком базаре.
— Месяц, Пелагея Андреевна. Тридцать дней.
Он выпрямился, поправил манжеты белоснежной рубашки, выглядывающей из-под сюртука.
— Я дам вам месяц. Не потому, что верю в ваши «проекты». А потому, что мне любопытно. Любопытно смотреть, как вы барахтаетесь. Это забавно. Как цирк.
Мне захотелось ударить его. Стереть эту самодовольную ухмылку с красивого лица. Но я сдержалась.
— Договорились. Месяц. Но вы отзовете иск и уберете своих людей от моего дома.
— Договорились, — кивнул он. — Но запомните, баронесса: если через тридцать дней, к полудню, вы не положите мне на стол первую часть долга — пять тысяч рублей… я лично приеду сюда. Я вышвырну вас на снег, заколочу двери, и мне будет плевать на ваши титулы, адвокатов и красивые глаза.
Он шагнул ко мне вплотную. Его рука поднялась, и я дернулась, ожидая удара или хвата. Но он лишь поправил выбившуюся прядь моих волос, едва коснувшись кожи пальцами.
Его пальцы были горячими и грубыми. От этого прикосновения меня словно током ударило. Я замерла, не в силах вдохнуть.
— Вы очень изменились, Пелагея, — прошептал он, глядя мне прямо в губы. — Горячка пошла вам на пользу. В вас появился… огонь. Главное, чтобы вы в нем не сгорели.
Он резко отвернулся, подхватил свою трость и, не прощаясь, направился к выходу.
Дверь хлопнула. В холле послышались шаги, потом звук открываемой тяжелой входной двери. Скрип колес экипажа по гравию. Фырканье лошадей.
Он уехал.
Меня отпустило.
Ноги подкосились, и я рухнула обратно в кресло. Адреналин, который держал меня на плаву, схлынул, оставив после себя опустошение и дрожь.
Зубы стучали так, что я боялась прикусить язык. Тело, ослабленное болезнью, требовало покоя. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна.
Пять тысяч рублей за месяц.
В моем времени это было бы… сколько? Полмиллиона? Миллион?
Как? Как я могу заработать такие деньги в глухой провинции, где женщина не имеет права даже открыть счет в банке без разрешения мужчины?
Зефир. Моя единственная надежда — это зефир. Мои знания. Мои руки.
— Мама! — донесся сверху тонкий, обиженный крик. — Ты где? Я ульту уже потратил на дверь! Я есть хочу!
Миша.
Я закрыла лицо руками. Рыдать хотелось невыносимо. Хотелось свернуться калачиком под тем тяжелым одеялом и проснуться в своей квартире, пусть даже с ипотекой и одиночеством.
Но там, наверху, был мой сын. Голодный, испуганный, чужой в этом мире. И кроме меня у него никого не было.
Я с трудом поднялась. Спина болела немилосердно.
— Иду, родной! — крикнула я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Иду добывать мамонта!
Я подхватила подсвечник и поплелась искать кухню.
Дом был лабиринтом. Темные коридоры, сквозняки, скрипучие половицы. Я шла на запах. Запах кислой капусты, дыма и чего-то прогорклого.
Кухня располагалась в цокольном этаже. Каменные своды, огромная русская печь, занимающая полкомнаты, длинные деревянные столы.
Я толкнула дверь ногой.
Картина, которая открылась моим глазам, заставила меня забыть о собственной слабости.
На кухне было тепло и накурено. На столе горела сальная свеча. Вокруг нее сидели трое: та самая старуха-нянька, еще один мужик в грязной рубахе и толстая баба с красным лицом — видимо, кухарка.
Перед ними стояла початая четверть мутной жидкости (самогон?), на тарелках были разложены куски ветчины, соленые огурцы и… гора пирожков.
Тех самых продуктов, которых, по словам Дуняши, в доме не было.
— А я и говорю, померла барыня-то, померла, — заплетающимся языком вещала кухарка, опрокидывая в рот стопку. — Теперь-то заживем. Граф-батюшка нас не обидит, он порядок любит…
Я молча поставила подсвечник на край стола.
Звон металла о дерево прозвучал как выстрел.
Троица подпрыгнула. Кухарка поперхнулась, мужик выронил огурец. Они уставились на меня, как на выходца с того света. Впрочем, для них я им и была. Бледная, с распущенной косой, в синем платье, с глазами, горящими бешенством.
— Приятного аппетита, — произнесла я тихо. — Поминки справляете? Рановато.
— Б-барыня… — просипел мужик, пытаясь спрятать бутыль под стол.
— Встать! — рявкнула я.
Они вскочили, сшибая лавки.
Я подошла к столу. Осмотрела этот пир во время чумы. Ветчина была отличная, розовая, с жирком. Пирожки пахли мясом.
— Значит, барчука кормить серой кашей, а сами ветчину жрете? — спросила я, беря со стола тяжелый половник. — Продуктов, говорите, нет?
— Матушка, помилуй! Бес попутал! — завыла кухарка, бухаясь в ноги. — Думали, не сдюжите вы, вот и решили… чтоб добру не пропадать…
— Вон, — спокойно сказала я. — Пошли вон из моей кухни. Все. Если через пять минут я увижу здесь хоть одну живую душу — велю выпороть на конюшне. А потом сдам в полицию за воровство.
Я не знала, могу ли я кого-то пороть. Но слово «полиция» подействовало магически. Они, толкаясь и визжа, ломанулись к черному ходу, прихватив, однако, недопитую бутыль (на это я махнула рукой).
Я осталась одна.
Опустилась на лавку. Ноги гудели.
Я взяла пирожок. Разломила. Мясо. Настоящее, рубленое мясо.
Слезы всё-таки брызнули из глаз. Я откусила кусок, жуя его сквозь рыдания. Это было вкусно. Безумно вкусно.
Я вытерла лицо рукавом.
У меня есть еда. У меня есть крыша над головой (на месяц). У меня есть сын. И у меня есть злость. Много злости.
А на злости, как известно, можно уехать гораздо дальше, чем на энтузиазме.
Я собрала на поднос пирожки, нашла кувшин с молоком (надеюсь, кипяченым), пару яблок.
— Держись, Медведь, — прошептала я в пустоту, вспоминая горячие пальцы на своей коже. — Ты хотел цирка? Ты его получишь. Но дрессировщиком в этом цирке буду я.
Я подхватила поднос и, уже не чувствуя боли в спине, пошла наверх, кормить своего маленького попаданца.
Глава 3
Миша ел так, словно не видел еды неделю. Он держал пирожок обеими руками, и жир стекал по его подбородку, капая на кружевной воротник бархатного костюмчика. В любой другой ситуации — в моей прошлой жизни — я бы уже бежала за влажными салфетками, читая лекцию о правилах этикета.
Здесь же я просто сидела на полу, прислонившись спиной к ножке перевернутого стула, и смотрела. В этом чавканье была музыка самой жизни.
— Вкусно? — тихо спросила я, когда от первого пирожка осталась только горбушка.
— Угу, — кивнул сын, набивая щеки. — Мясо настоящее. Не соя. Как у бабушки в деревне.
Он проглотил кусок и посмотрел на меня серьезно, по-взрослому.
— Мам, а мы этот левел прошли? Квест закончился?
Я вздохнула, поправляя тяжелую складку своего платья. Врать сыну я не любила. Но и говорить правду — «Миша, мы, скорее всего, умерли или провалились во времени, и я без понятия, как отсюда выбраться» — было нельзя. Психика пятилетки и так держалась на честном слове.
— Это длинная игра, зайчик, — я погладила его по растрепанным кудрям. — Многоуровневая. Мы прошли обучение. Теперь начинается основная миссия.
— А какая миссия? — глаза Миши загорелись. — Строить базу? Крафтить оружие?
— Почти. Наша миссия — выжить на этой базе, захватить ресурсы и… — я вспомнила лицо Белозерова, его насмешливые черные глаза, — и победить главного Босса.
— Того дядю с палкой? — догадался сын. — Он похож на Таноса. Только без перчатки.
— Вот именно. Но мы с тобой — команда. Банда. Помнишь?
Миша кивнул и потянулся за вторым пирожком.
Я тоже взяла один. Есть не хотелось — нервы скрутили желудок в узел, — но я заставила себя жевать. Мне нужны силы. Моему новому, тщедушному телу нужны калории.
Ночь опускалась на усадьбу тяжелым, плотным одеялом. Свечи догорали, отбрасывая на стены детской причудливые тени. Стало холодно. Тепло от камина, который никто не топил весь день, давно выветрилось.
— Мам, я замерз, — пожаловался Миша, прижимаясь ко мне теплым боком.
— Иди сюда.
Я стащила с кровати тяжеленное стеганое одеяло. Мы устроили «гнездо» прямо на широком диванчике в углу, подальше от сквозняков окна. Я не стала возвращаться в свою спальню. Одной в этом огромном, пустом, скрипучем доме было жутко. Да и оставлять сына за закрытой дверью я больше не собиралась.
Я помогла Мише снять бархатный камзол (боже, сколько пуговиц!), оставшись в рубашке и штанишках. Сама я, кряхтя и извиваясь, ослабила шнуровку корсета, но снимать платье не решилась. Холод пробирал до костей.
Мы укрылись с головой.
— Спокойной ночи, агент, — шепнула я, целуя его в макушку.
— Спокойной ночи, капитан, — пробормотал он и через минуту уже сопел.
Я лежала с открытыми глазами, слушая, как дом живет своей жизнью. Где-то скрипнула половица. В дымоходе завывал ветер. В углу кто-то шуршал — надеюсь, мышь, а не призрак прабабушки.
В голове крутилась одна мысль: «Месяц. Пять тысяч рублей».
Я технолог. Я умею управлять производством. Я знаю химию продуктов. Но здесь нет конвекционных печей, нет миксеров, нет стабилизаторов. Здесь есть только печь, дрова и мои руки.
С этой мыслью я провалилась в тяжелый, без сновидений, сон.
***
Утро встретило меня ледяным холодом, который, казалось, щипал за нос.
Я открыла глаза и увидела облачко пара, вырвавшееся изо рта.
В комнате было градусов двенадцать, не больше. Окно затянула морозная узорчатая пленка.
Миша спал, свернувшись в тугой клубок и уткнувшись носом мне в подмышку. Я осторожно, стараясь не разбудить его и не впустить холод под одеяло, высвободилась и села.
Тело затекло. Шея болела так, словно я всю ночь разгружала вагоны. Но хуже всего было ощущение липкой грязи. Я не мылась… сколько? Дня четыре? С момента аварии.
Я подошла к умывальнику в углу. В расписном фаянсовом кувшине плавала тонкая корочка льда.
Я разбила её пальцем. Вода обожгла холодом.
— Добро пожаловать в ад, Полина, — прошептала я, глядя в мутное зеркало над комодом.
Оттуда на меня смотрела лохматая ведьма с синяками под глазами. Платье помялось, волосы стояли дыбом.
Естественные потребности организма напомнили о себе настойчиво и безжалостно. Я огляделась. В углу, за ширмой, стоял расписной фарфоровый предмет, деликатно именуемый «ночной вазой».
Унижение. Вот что это было.
В 21 веке мы не ценим унитазы и горячую воду. Мы принимаем их как данность. Но когда ты сидишь на ледяном фарфоре в промерзшей комнате 19 века, ты готова продать душу за теплый пол и кнопку слива.
Кое-как приведя себя в порядок и ополоснув лицо ледяной водой (зубной щетки не было, пришлось протереть зубы пальцем, чувствуя себя неандертальцем), я решительно направилась к двери.
Миша еще спал. Пусть спит. Чем меньше он видит этот бытовой кошмар, тем лучше.
Мне нужно было оценить масштаб катастрофы.
Я вышла в коридор. Тишина. Мертвая, звенящая тишина.
Вчера я выгнала прислугу. На эмоциях это казалось правильным решением. Гениальным ходом сильной женщины.
Утром, стоя в холодном коридоре и понимая, что печи топить некому, воды принести некому и горшок вынести тоже некому, я почувствовала себя идиоткой.
— Ау! — крикнула я в пустоту. — Есть кто живой?
Эхо отразилось от высоких потолков.
Я поплотнее закуталась в шерстяную шаль, которую нашла на кресле, и пошла вниз.
Ступени скрипели. В холле валялась брошенная Кузьмой шапка — немой памятник вчерашней битвы.
Я заглянула в гостиную. Пусто. В столовую. Пусто.
Неужели они все ушли? Даже Дуняша?
Страх, липкий и холодный, пополз по спине. Если я осталась одна с пятилетним ребенком в неотапливаемой усадьбе, мы не доживем до приезда Белозерова. Мы замерзнем к вечеру.
Я дошла до людской — коридора, ведущего к черному ходу и комнатам прислуги.
И тут я услышала звук. Тихий, сдавленный плач.
Я рванула дверь крайней каморки.
На узком сундуке, обхватив голову руками, сидела Дуняша. Рядом с ней лежал завязанный в узел платок с пожитками. Она раскачивалась из стороны в сторону и выла.
— Дуняша!
Девчонка подпрыгнула, ударившись головой о низкую полку. Увидев меня, она сползла на пол и закрыла голову руками, словно ожидая удара.
— Не гоните, барыня! Христа ради, не гоните! Идти мне некуда! Сирота я! Батюшка ваш покойный меня из деревни взял, если выгоните — пропаду, волки съедят или лихие люди обидят!
Я выдохнула. Камень с души упал с таким грохотом, что, казалось, задрожали стены. Она здесь. У меня есть руки.
Я вошла в каморку и закрыла дверь, чтобы не выпускать остатки тепла.
— Встань, — сказала я строго, но без злости.
Дуняша подняла заплаканное лицо. Нос красный, глаза опухли.
— Я тебя не гоню, — произнесла я, стараясь звучать как справедливый директор. — Те, кто воровал — ушли. Туда им и дорога. Но ты осталась.
— Так ведь… страшно, барыня, — всхлипнула она. — Вы вчерась так кричали… и взглядом жгли… Думала, белая горячка у вас вернулась.
— Не горячка это, Дуня, а наведение порядка, — отрезала я. — Слушай меня внимательно. С этого дня ты не просто горничная. Ты — старшая экономка.
Дуняша перестала плакать и вытаращила глаза.
— Хто?
— Старшая по дому, — перевела я. — Правая рука моя. Будешь помогать мне во всем. Работы будет много, предупреждаю сразу. Будет тяжело. Но я буду платить тебе жалованье. Деньгами.
— Деньгами? — она недоверчиво шмыгнула носом. — Так барин покойный токмо на платья давал раз в год…
— А я буду платить каждый месяц. Рубль. Нет, два рубля, — я не знала расценок, но судя по тому, как расширились её глаза, два рубля были неплохой суммой. — Но за это я требую полного послушания. Сказала — делать, значит, делаешь. Даже если я скажу красить котов в зеленый цвет. Поняла?
— Поняла, матушка, — она поспешно закивала, поднимаясь с колен. — Котов так котов. Только нет у нас котов, сбежали все…
— Это образно, — я поморщилась. — Первое задание, госпожа экономка. Нам нужно тепло. Где истопник?
— Так сбежал Сенька-то, с кухаркой вчерась.
— Значит, топить будем сами. Показывай, где дрова.
***
Следующий час прошел в аду. В прямом смысле слова, потому что мы спустились в преисподнюю этого дома — в подвалы и дровяные сараи.
Выяснилось страшное: дров было катастрофически мало. Поленница у стены кухни была полупустой. Хватит на пару дней, если топить только кухню и детскую.
— Кузьма, ворюга, — процедила я сквозь зубы, глядя на жалкие остатки березовых чурок. — Продал он их, что ли?
— Продал, барыня, — подтвердила Дуняша, которая, получив статус «экономки», осмелела и начала сдавать бывших коллег. — В кабак свозил, да и на сторону приторговывал. Говорил: «Барыне все одно помирать, ей тепло ни к чему».
Я сжала кулаки. Если бы этот Кузьма сейчас попался мне под руку, я бы убила его тем самым поленом.
— Ладно. С этим разберемся позже. Сейчас — еда. Что у нас есть?
Мы пошли в продуктовую кладовую. Это было темное помещение с низкими сводами, пахнущее землей и сыростью.
Полки были девственно чисты. Крупа — на донышке в одном мешке, и та, кажется, с жучками. Муки — полпуда (килограммов восемь, прикинула я). Соли нет. Масла нет.
Вчерашняя ветчина была последним мясным запасом.
— Мы умрем с голоду, — констатировала Дуняша спокойным, обреченным тоном крестьянки, привыкшей к голодухам. — Надо бы в церковь сходить, барыня, попросить…
— В церковь мы пойдем, когда нам будет за что свечку купить, — отрезала я. Мозг лихорадочно работал. — Что еще есть? Погреб? Ледник?
— Есть старый погреб, — неуверенно протянула Дуняша. — Там, в дальнем углу сада вход. Только туда лет пять никто не лазил. Кузьма говорил, там вода стоит и крысы с собаку размером.
— Веди.
Мы вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, но после спертого воздуха кладовой это было даже приятно. Я куталась в шаль, Дуняша накинула какой-то тулупчик.
Вход в старый погреб был завален сухими ветками и листьями. Дверь, обитая железом, проржавела.
Мы вдвоем, ломая ногти и кряхтя, оттащили ветки. Я дернула за кольцо. Дверь со скрежетом поддалась.
Из черного зева пахнуло не водой и крысами, а чем-то странным. Кисло-сладким. Винным. Пряным.
— Фонарь, — скомандовала я.
Дуняша дрожащими руками зажгла «летучую мышь», которую мы прихватили с кухни.
Я шагнула первой на скользкие каменные ступени.
— Осторожно, барыня, скользко…
Мы спустились вниз. Помещение было сухим (Кузьма врал про воду, чтобы не лазить сюда). В свете фонаря заметались тени — паутина свисала с потолка серыми гирляндами.
Но главное было не это.
Главным были ящики. Десятки деревянных ящиков, стоящих вдоль стен.
Я подошла к ближайшему. Доски подгнили. Сквозь щели виднелось что-то бурое, сморщенное.
Запах стоял такой густой, что хоть ножом режь. Запах сидра, уксуса и… яблок.
Я сунула руку в ящик и достала плод.
Он был коричневым, мягким, побитым гнилью. Но я узнала его форму. И запах. Этот характерный, ни с чем не сравнимый аромат.
— Антоновка, — выдохнула я.
— Гниль одна, барыня, — разочарованно протянула Дуняша, заглядывая мне через плечо. — Пропало все. Свиньям только, да и то побрезгуют. Эх, сколько добра перевели…
Я сжала яблоко в руке. Мякоть поддалась, брызнул липкий сок.
Для Дуняши это был мусор. Гниль.
А я видела золото.
Антоновка. Самый богатый пектином сорт яблок в мире. При запекании и уваривании пектин высвобождается, превращаясь в мощнейший природный желеобразователь.
Гниль? Плевать. Мы обрежем. Мы вырежем сердцевину. Нам нужно пюре. Нам нужна основа.
— Это не гниль, Дуня, — сказала я, и голос мой дрогнул от возбуждения. — Это наш спасательный круг.
Я посветила фонарем дальше. Ящиков было много. Даже если половину придется выбросить, нам хватит на… сотни килограммов зефира.
— А это что? — Дуняша указала в дальний угол, где под грудой старой рогожи угадывались какие-то конусы.
Я подошла, откинула пыльную ткань.
Там, в темноте, стояли они. Сахарные головы.
Твердые, как камень, пожелтевшие от времени конусы сахара, завернутые в синюю бумагу. Старые запасы. Видимо, еще дед моего покойного мужа был запасливым хомяком.
Штук десять голов. В каждой — пудов по пять.
Сахар. Яблоки.
У меня перехватило дыхание.
Зефир. Настоящий, воздушный, белоснежный зефир.
В 19 веке в России знали пастилу — плотную, тягучую, медового цвета (как Белевская). Но французский зефир, взбитый до состояния облака, был редкостью. Его привозили из Парижа, продавали в дорогих кондитерских на Невском за бешеные деньги.
А я знала технологию. Я знала, как взбить белок с яблочным пюре так, чтобы он держал форму без желатина, только на пектине и сахаре.
— Дуняша, — я повернулась к девушке. Глаза мои, наверное, светились в темноте, как у кошки. — Бери ящик. Тащи на кухню.
— Гнилушки эти? — удивилась она. — Зачем, барыня?
— Тащи, говорю! И сахар! Мы будем готовить.
— Что готовить-то? Компот из гнилья?
— Нет, — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает тот самый азарт, который когда-то помог мне открыть первую точку в торговом центре. — Мы будем готовить будущее.
