Переводчик между берегами

— Вчера ты провёл паром левее, — сказал Илья.

— Там был ход.

— Сегодня там один и три.

— Значит, нет хода.

— Почему не сказал прямо?

Дорофей указал ножом на карту.

— Чтобы они не нарисовали правый.

— Он уже нарисован.

— Глубина нарисована. Сваи нет. Если скажу, где свая, вынут. Если покажу ширину, баржи пойдут без нас.

— И вывезут людей.

— Каких?

Илья понял, что старик слышал слух. Возможно, Домна успела рассказать; возможно, Каменка передавала новости быстрее лодок.

— Всех, кого признают списки.

— Тогда сначала пусть признают.

— Если дамба рухнет раньше?

— Вода не спрашивает бумагу.

— Она и лоцмана не спросит.

Дорофей положил нож.

— Ты хочешь путь?

— Я хочу, чтобы паром не сел и люди не остались на островах.

— Это два пути. Парому сейчас — вправо между сваей и воротом, пустым. Барже с людьми — через Глинистый, если открыть старую протоку. Но тогда вода пойдёт в Песчаный и срежет их огороды.

— Насколько глубоко в правом проходе?

— Для парома хватит.

— Цифра.

— Цифра вчерашняя или сегодняшняя?

— Сегодняшняя.

— Пока вернёшься, станет вчерашней.

Гаврилов вздохнул.

— Нам нужна измеряемая величина.

Дорофей поднял самый короткий прут.

— Когда на кривой иве вода закроет нижний сучок, пустой паром проходит. Когда откроет — не проходит. Когда муравьи уйдут с среднего корня, течение давит на сваю. Запиши величину.

— Сучок может сломаться.

— Рейку вашу тоже унесёт.

— Рейку можно заменить по образцу.

— Реку по какой заменишь?

Илья перевёл спор слово в слово и услышал, как обе стороны называют точностью разные вещи. Для Гаврилова знание должно было пережить знающего: цифра позволяла другому повторить измерение. Для Дорофея знание должно было пережить изменение воды: знак имел смысл только вместе с местом, ветром, корнем и человеком, который видел их вчера.

— Покажи правый проход, — сказал Илья. — Мы внесём сваю и ворот на карту. Не путь для барж, только нынешний проход парома.

— Внесёте — завтра вытащите.

— Если не внесём, Селиванов может налететь на них.

— Пусть возьмёт меня.

— Ты отказался идти.

— Я отказался в Каменку. На паром сяду здесь.

Это был торг, но не о плате. Дорофей хотел сохранить необходимость собственного присутствия. Пока карта была неполной, ни комиссия, ни капитан не могли отделить путь от лоцмана.

— А если тебя не будет? — спросил Илья.

— Тогда не пойдут.

— Даже за детьми?

— За детьми пойдут те, кто знает.

— А если знающие уже на другом берегу?

Старик промолчал.

Из-за насыпи показался первый человек из двадцати. Он шёл, опираясь на палку, за ним женщина несла узел на голове. Потом появились ещё трое. Цепочка растянулась далеко по гати. Дорофей встал.

— К вечеру все будут. Веди паром.

— По правому проходу?

— Я поведу.

— Сначала промер.

— Пока промеряете, течение снова ляжет.

Селиванов, получив записку, пришёл на пароме к внешней кромке косы и держал машину на малом ходу. Сойти не мог: нос уже касался мягкого песка. Он кричал через воду, что угля осталось на один полный рейс и возврат к Каменке.

Илья пересказал ему слова Дорофея. Капитан отказался брать лоцмана без нанесённого препятствия.

— Если он свалится за борт или солжёт, у меня тридцать две души на железе. Я отвечаю судном, не его усами.

Дорофей ответил:

— Если нарисуешь, завтра поведёшь баржу и сломаешь Вязовому закол.

— Я его сейчас сломаю, если это незаконная свая на фарватере!

— Сначала найди.

Они стояли на расстоянии двадцати саженей и спорили через Илью, хотя оба понимали часть слов другого. Паром сносило, машина выправляла нос, уголь уходил. Люди из двадцати подходили к косе по одному и садились на песок. Двенадцать в пакгаузе ждали в Каменке. Обмен, который должен был соединить две группы, зависел от препятствия, отсутствующего на карте.

Илья попросил у Гаврилова чистый лист. Нарисовал не фарватер, а поперечный разрез: левый вчерашний ход, новый нанос, правую глубину, примерное положение сваи и ворота. Вместо точных координат написал условие прохода: только пустой паром, с Дорофеем на носу, после контрольного лота у Шестового мыса и кривой ивы. Отдельно запретил использовать схему для барж и иных судов без нового промера.

— Это не карта, — сказал Селиванов, когда лист передали ему лодкой.

— Это условие одного рейса.

— Кто подпишет?

Илья подписал как переводчик условий. Дорофей поставил знак Вязового — три расходящиеся ветви. Гаврилов написал, что препятствия указаны со слов лоцмана и координаты не удостоверены.

— Вы опять поручаетесь? — спросил писарь.

— Нет. Я ограничиваю, что именно мы знаем.

Селиванов потребовал подпись Марты. Послать лист в Каменку означало потерять ещё два часа. Вода у кривой ивы уже коснулась нижнего сучка.

— Решайте, капитан, — сказал Илья. — На карте проход свободен, и это неправда. На листе препятствие есть, но нет точной точки. Дорофей знает точку и идёт на борту.

— А если он ведёт меня на сваю?

— Тогда погибнут его люди первыми.

Дорофей услышал и кивнул.

Это было жестокое доказательство, но единственное, которое капитан принял. Паром отступил, сделал круг и подошёл к косе узким носом. Дорофей прыгнул на палубу, не дожидаясь сходни. Илья с Гавриловым вернулись в промерную лодку и пошли впереди.

У Шестового мыса бросили лот: два и семь по правой кромке. У кривой ивы вода закрыла сучок. Дорофей поднял руку, Селиванов дал малый ход.

Путь казался широким до тех пор, пока старик не велел повернуть почти поперёк течения. Паром медленно лёг правым бортом к камышу. Вода над невидимой сваей вздулась маленьким неподвижным горбом. Илья увидел его только с расстояния двух лодочных длин.

— Лево два! — крикнул Дорофей.

Селиванов повторил команду рулевому. Корма пошла к горбу. Старик ударил шестом по палубе.

— Не кормой! Носом лево!

На капитанском языке «лево два» означало положение руля; у Дорофея — движение носа относительно метки. Одна команда требовала разных действий.

Илья закричал:

— Руль право! Нос должен уйти влево от сваи!

Селиванов рванул машинный телеграф. Паром вздрогнул, винт взбил муть. Корма остановилась в локте от горба. Из воды показался чёрный конец сваи и снова исчез.

Дорофей не посмотрел на Илью. Он уже показывал следующий створ — промежуток между двумя сухими вершинами ольхи. Паром прошёл его, едва не задев камыш правым кожухом.

За поворотом глубина выросла. Селиванов заглушил машину и подошёл к Дорофею.

— Ты сказал руль влево.

— Я сказал паром влево.

— На судне так не командуют.

— На воде так ходят.

Капитан поднял кулак, но не ударил. Вместо этого велел Гаврилову записать на схеме: команды лоцмана переводит Коренев в рулевые, повторяются капитаном до исполнения.

— Теперь у вас и поворот — язык власти, — сказал Дорофей.

— Теперь у нас корма цела, — ответил Селиванов.

К вечеру на косе собрались девятнадцать из двадцати. Последний, Ян Марков — Яник из дома Марка, остался у старой мельницы с вывихнутой ногой. Его несли на двери, снятой с затопленного дома. Дорофей требовал ждать. Селиванов показывал пустой угольный ящик: если задержаться после темноты, обратный проход станет невозможен без огней, которых береговые не позволяли ставить на створах.

Илья не допустил посадки девятнадцати. Соглашение было на двадцать, двенадцать встречных оставались в Каменке, и начало передачи одной группы снова изменило бы их положение. Паром вернулся к внешней кромке косы и встал на якорь там, где глубина ещё позволяла.

— До рассвета, — решил Селиванов. — Потом или беру всех, или ухожу за углём.

Дорофей сошёл к своим. Перед прыжком он потребовал у Ильи схему. Илья отказал.

— Там нет точного створа.

— Но есть свая.

— Ты хотел, чтобы комиссия знала, что она есть.

— Для этого рейса.

— Рейс ещё не закончен.

Старик посмотрел на него с тем выражением, с каким Игнат слушал разницу между отложенным и выданным зерном.

— Бумага опять пережила условие, — сказал он.

— Я допишу срок.

— Срок не утопит чернила.

В Каменке Марта прочла схему, рапорт о промерах и условие прохода. Возле слова «свая» поставила вопросительный знак, возле «старый ворот» — два.

— Препятствия нужно удалить, — сказала она.

— Тогда Вязовый лишится закола.

— Фарватер не может зависеть от частной рыбной ловли.

— Для них это не частная ловля. Закол кормит несколько дворов.

— А проход кормит всю дельту.

— Пока прохода на карте больше, чем в воде.

Марта подвинула к себе лист.

— Завтра инженер осмотрит сваю. До осмотра схема остаётся у комиссии.

— Дорофей согласился только на один рейс.

— Он не вправе устанавливать срок существования препятствия.

— Я подписал ограничение.

— Вы подписали перевод условий. Я их не принимала.

Илья почувствовал знакомую ловушку. На пароме его подпись была достаточна, чтобы капитан рискнул судном. В конторе её оказалось недостаточно, чтобы ограничить использование добытого знания.

— Если вы пошлёте людей ночью, береговые решат, что мы выведывали проход ради уничтожения закола.

— Мы и выведывали проход. Ради эвакуации, о которой вы уже сообщили половине Каменки.

— Я сообщил задержанному основание проверки.

— Через деревянную дверь.

Она была права. К утру очередь у конторы тянулась до склада. Люди пришли доказывать не только состав дворов, но и право на лодки. Слух соединил таблицу с промером: если комиссия считает людей и глубину, значит, вывоз решён.

— Инженер не пойдёт без лоцмана, — сказал Илья.

— Пойдёт с вашей схемой.

— На ней нет створа.

— Найдёт по промеру.

— И может сесть или снести сваю течением.

Марта посмотрела на карту. Синяя линия барж проходила прямо через место, где сегодня едва разошлись паром и подводный горб.

— Что вы предлагаете?

— Оставить схему приложением к рапорту, запечатать и открыть только при новом согласованном промере с Дорофеем.

— То есть отдать ему право запретить движение?

— Оставить ему причину показывать путь, а не прятать следующий.

Гаврилов, сидевший у стены, тихо сказал:

— Можно снять копию карты без местных отметок, а схему вложить в пакет капитана. Для текущего рейса он её уже знает.

Марта подняла брови. Писарь редко предлагал решение, которое уменьшало полноту архива.

— И когда капитан утопит пакет?

— Тогда снова понадобится лоцман, — ответил Гаврилов.

Марта долго смотрела на обоих.

— Хорошо. Пакет хранится у Селиванова до завершения обмена. После — возвращается мне запечатанным. Инженера ночью не посылаю. Утром Коренев приглашает Дорофея на совместный промер для барж.

— Он откажется.

— Тогда объясните ему цену отказа.

— Какую?

— Что я сниму закол по военной необходимости.

Так компромисс получил угрозу внутри.

Гаврилов переписал решение. Схему вложили в серый конверт, сургуча не нашлось, и Марта запечатала его хлебным мякишем под синей печатью комиссии. Илья добавил на клапане: «Только до завершения первой передачи». Дата стояла рядом, но час он вписал сам.

Перед рассветом паром снова пошёл к косе. Илья стоял у рубки, переводя каждую команду Дорофея в положение руля. Селиванов повторял её, прежде чем машинист касался телеграфа. Они двигались медленнее, зато ни одно слово больше не означало сразу нос и руль.

У кривой ивы вода опустилась ниже сучка.

— Не пройдём, — сказал Дорофей.

— Вчера прошли при большей осадке? — спросил Селиванов.

— Вчера вода держала корму. Сейчас потянет на ворот.

Селиванов велел бросить лот. Два и четыре — достаточно по цифре.

— Карта разрешает, — сказал он.

— Сучок нет, — ответил Дорофей.

Илья посмотрел на девятнадцать фигур на косе и на людей у дальней насыпи. Там показалась дверь, которую несли четверо. На ней лежал двадцатый.

Можно было рискнуть и закончить доставку быстрее. Можно было вернуться за углём, потеряв день и, возможно, проход. Он вспомнил, как судьба Левко уместилась в ноль итоговой колонки. Здесь разница между двумя и четырьмя аршинами и нижним сучком тоже выглядела мелкой, пока в неё не входил весь паром.

— Ждём подъёма, — перевёл он капитану не слова Дорофея, а собственное решение. — Двадцатый ещё не на косе. Осадка после посадки увеличится. Нужен новый промер перед отходом.

Селиванов выругался, но отвёл паром на глубину.

Дорофей ничего не сказал. Он смотрел на серый пакет в рубке. Теперь комиссия знала о правом проходе, капитан знал условие, Илья знал различие команд. Старик сохранил не тайну, а лишь часть преимущества.

К полудню Ян Марков — Яник из дома Марка достиг косы. Двадцать были собраны впервые. Двенадцать ждали в Каменке. Вода медленно ползла к нижнему сучку.

Обмен мог начаться, когда совпадут люди, глубина и два разных смысла одной команды. Пока совпало только число.

Глава 6. Три значения долга

К полудню вода достала до нижнего сучка кривой ивы, но паром не подошёл к косе.

На его палубе появились трое вооружённых людей. Один встал у рубки, двое — у сходни. Винтовки они держали не напоказ, а так, как держат багры перед льдиной: ещё ничего не случилось, но место для движения уже выбрано. Селиванов вывел машину на малый ход и остановил судно за полосой тёмной воды, где Дорофей накануне велел поворачивать к правому проходу.

— Их не было в условии, — сказал старик.

Он стоял на косе рядом с двадцатью. Ян Марков лежал на снятой двери, под головой у него был свёрнут овчинный полушубок. Остальные сидели на узлах или прямо на влажном песке. После ночи ожидания лица у всех сделались одинаково серыми, но при виде винтовок люди поднялись, будто их потянула одна верёвка.

Илья смотрел с промерной лодки на паром и уже знал, что означает появление караула для каждой стороны. Марта назовёт его охраной порядка. Дорофей — нарушением поручительства. Селиванов — лишним весом у борта. Сами трое скажут, что выполняют приказ, и будут правы в той мере, в какой приказ способен заменить человеку собственное имя.

Лодка ткнулась в косу. Гаврилов выпрыгнул первым, поднял над водой папку и только потом промочил сапог. За ним сошёл начальник портового караула Антон Лысенко — сухой человек с вытертым ремнём и красной ниткой вместо потерянной пуговицы на вороте. Илья видел его у пакгауза, когда двенадцать береговых заводили под стражу. Тогда Лысенко пересчитывал их дважды и каждый раз получал разное число, потому что Игнат отходил от стены, помогая раненому.

Теперь начальник караула нёс сложенный вчетверо лист.

— Перед посадкой, — сказал он, — требуется выделить Петра Жеребцова.

Среди двадцати никто не двинулся. Илья нашёл Петра не по имени, а по тому, как Дорофей чуть повернул голову к человеку в коротком тулупе. Лодочник был лет сорока, широкоплечий, с белёсым шрамом через подбородок. На правой руке у него не хватало верхней фаланги мизинца. Накануне он дважды ходил по гати навстречу носильщикам Яна, а ночью вычерпывал воду из старого челнока, хотя тот никому не был нужен.

— На каком основании? — спросил Илья.

Лысенко протянул лист. Это была не бумага комиссии. Вверху стоял штамп портовой команды, ниже — три фамилии и распоряжение доставить их для выяснения самовольной отлучки. Фамилию Жеребцова вписали последней другими чернилами. Рядом кто-то добавил: «лодочник, обязан службой».

— Он входит в согласованные двадцать, — сказал Илья.

— Входил до обнаружения долга.

— Какого?

— Перед службой.

Дорофей потребовал перевода. Услышав ответ, он стукнул палкой по песку.

— Пётр должен Вязовому три выхода. Пока не отдаст, с воды его никто не снимет.

Лысенко понял слово «должен» без Ильи.

— Вот и подтверждает.

— Он подтверждает другое.

— Долг — это долг.

С верхней гати донёсся голос:

— И мне должен!

К косе спускался Лука Брагин, хозяин канатного сарая возле Каменки. Он шёл тяжело, придерживая полу длинного пальто, и вёл за собой мальчика с конторской книгой. Илья видел Брагина утром в очереди у комиссии: тот доказывал, что две бухты пенькового каната были реквизированы как четыре, а расписку дали на одну. Теперь на его лице была торжественная обида человека, который наконец нашёл должника раньше власти.

— Семьсот двадцать, — объявил он издали. — Без процентов. С процентами считайте сами, я по совести.

Пётр Жеребцов впервые поднял глаза.

— За что семьсот двадцать?

— За лодочный лес. За смолу. За три кованых уключины.

— Две уключины.

— Третью взял твой брат.

— Брат утонул.

— Долг не утонул.

Люди на косе заговорили все сразу. Кто-то крикнул, что лес Брагин привёз сырой. Мальчик с книгой раскрыл её на ходу и чуть не упал, зацепившись сапогом за корень. Лысенко велел всем молчать, но винтовки оставались на пароме, и приказ не дошёл дальше нескольких шагов.

Илья почувствовал, как обмен снова отходит от них, хотя двадцать были собраны, вода поднялась, паром стоял в пределах одного рейса. Вчера препятствием была свая, сегодня — одно слово, к которому каждый привязал собственную лодку.

— Никого не выделяем, пока не разберём, — сказал он.

— Вы не начальник караула, — ответил Лысенко.

— Я поручитель условий. Если вы снимете одного до передачи, на другом берегу останутся двенадцать.

— Один самовольщик не отменяет девятнадцати законных.

— Соглашение составлено на двадцать как одну сторону обмена. В нём нет девятнадцати.

Он сказал это громко, чтобы услышали на пароме. Селиванов приложил ладони ко рту:

— У меня угля не на ваш суд! Или сажайте людей, или уберите всех с фарватера!

Слово «суд» подхватил Брагин.

— Вот именно. Публично разберите. Я книги принёс.

Дорофей усмехнулся:

— Книгу он принёс. Реку забыл.

Илья велел Гаврилову достать чистый лист. Писарь замер с папкой у груди.

— По какой форме?

— Пока без формы. Три требования, три основания, три последствия.

— Марта не поручала учреждать суд.

— Мы и не учреждаем. Устанавливаем, что именно мешает исполнению подписанного соглашения.

Гаврилов оглянулся на паром, на караульных, на двадцать человек и сел на перевёрнутую лодку. Папку положил на колени. Мальчик Брагина встал рядом, прижимая конторскую книгу животом.

Так разбор начался не за столом и не под гербом, а между следом вчерашней воды и нынешней. Кто стоял ближе, тот слышал. Кто был дальше, повторял соседу, и каждая фраза доходила до края толпы уже немного иной.

Первым говорил Брагин. Он назвал даты выдачи леса, цену смолы и стоимость уключин. Книга у него была аккуратная: красные поля, столбцы, подписи крестами. Два года назад Пётр и его младший брат Федот взяли материал на новую лодку. Вернуть должны были после осеннего лова. Половину внесли рыбой, потом цена рыбы упала, остаток Брагин перевёл в деньги. Федот погиб весной, лодка осталась у Петра, значит, и остаток остался у него.

— Подпись чья? — спросил Илья.

Брагин показал два креста, похожих один на другой.

— Один Петра, один Федота.

— Кто различает?

— Я различаю.

— На книге помечено?

— Тогда оба были живы.

Пётр сказал, что ставил один крест за получение своей половины леса. За брата не ручался. После гибели Федота Брагин забрал лодку и продержал у пристани до середины лета. Пётр работал на ней, возил канат и людей, но денег не получал: хозяин говорил, что работа идёт в погашение.

— Сколько погасил? — спросил Илья.

— А кормился чем? — возразил Брагин. — Смолу жёг мою, место занимал моё, лодку изнашивал.

— Лодку вы считаете своей?

— Пока долг не отдан.

— А долг считаете долгом Петра, потому что лодка его?

Брагин нахмурился.

— Не вертите. Вещь у должника — долг на должнике. Вещь у меня — долг всё равно на должнике.

Гаврилов записал это почти дословно, потом перечеркнул последнюю фразу и заменил её коротким: «Кредитор настаивает на личной ответственности».

Илья заметил правку.

— Оставьте обе.

— Первая не протокольная.

— Зато из неё видно основание.

Гаврилов вздохнул и восстановил слова над строкой мелким почерком.

Дорофей говорил вторым. Для Вязового лодка не принадлежала ни Петру, ни Брагину отдельно. Её построили на береговом месте, где зимой хранили общий лес, и спускали семью дворами. Пётр с Федотом обещали по три выхода на ночной зов: перевозить людей во время воды, искать сорванные лодки, держать проход у закола. Федот успел отдать два. Пётр — один. После смерти брата он не получил чужие три как денежный остаток; он занял место брата у второго весла. Пока вода не спадёт, Вязовый вправе позвать его ещё три раза.

— Значит, шесть? — спросил Гаврилов.

— Было шесть, — ответил Дорофей. — Три уже прожиты.

— Кем?

— Двором.

— Но один человек умер.

— Двор не умер.

Брагин засмеялся.

— Когда платить — человек отдельный. Когда работать — двор вечный.

— Когда брать рыбу, ты тоже двор находил, — сказал Дорофей. — Не одного Федота.

Илья переводил их не слово в слово, а по короткой фразе, каждый раз называя, кто действует. «Двор позвал». «Пётр вышел». «Брагин получил рыбу». «Федот обещал». Без этого все глаголы стекались к одному безымянному должнику, которого можно было заставить отвечать за что угодно.

— Эти выходы можно заменить деньгами? — спросил он.

Дорофей посмотрел так, будто Илья предложил измерить лодку иконными свечами.

— Если сорвало ребёнка, ты ему деньги бросишь?

— Другим человеком?

— Можно подменным, если двор примет.

При слове «подменный» несколько человек повернулись к Илье. В памяти сразу возник Левко у двери комиссии: слишком большой для детского пайка, слишком малый для отдельного двора, записанный туда, где его работа создала обязанность кормить. Тогда одно слово позволило мальчику остаться видимым, не став сыном по чужой прихоти. Теперь то же слово могло стать петлёй: если обязанность допускает замену, всякий ли бедный человек годится вместо того, у кого есть лодка и долг?

— Кто выбирает подменного? — спросил Илья.

— Тот, кто должен, приводит. Тот, кому должен, смотрит руки и знает дом.

— А если подменный не вернулся?

— Тогда долг не прожит.

— А его собственный двор?

— Должен согласиться.

— Где это записано?

Дорофей провёл палкой черту по мокрому песку.

— Здесь. Пока люди помнят, кто за кого выходил.

Лысенко сказал, что память не является основанием для задержания. И тут же развернул свой лист.

Третье значение долга оказалось самым коротким на бумаге. Весной портовая команда объявила учёт всех лодочников от восемнадцати до сорока пяти лет. Жеребцов явился, назвал имя, возраст и промысел. Его внесли в третий лодочный десяток, выдали пропуск на правый берег и велели прибыть через два дня. Он не прибыл. Отряд тогда ушёл вверх по реке без него. Теперь фамилия обнаружилась в списке обмена.

— Значит, он дезертир, — сказал Лысенко.

— Он служил? — спросил Илья.

— Был обязан.

— Присягал?

— Время было не для церемоний.

— Получал содержание?

— Не успел.

— Лодку команды?

— Должен был явиться со своей.

Пётр усмехнулся без веселья.

— С лодкой Брагина, на месте Вязового, за Федота.

Впервые все трое требований сошлись в одной фразе. Брагин хотел получить стоимость лодки, считая её залогом. Дорофей требовал от лодки и её гребца три выхода, считая их ответом двору. Портовая команда требовала ту же лодку на службу, считая запись уже начавшейся повинностью. Каждый признавал только ту часть Петра, которая могла работать на него, и каждый называл остаток долгом.

— Почему не явился? — спросил Илья.

— В ту ночь сорвало две лодки у Нижних Тростников, — ответил Пётр. — Дорофей позвал. До утра искали. Одну нашли пустую, во второй были мать и девочка. Когда вернулся, Брагин снял руль, чтобы я не увёл лодку. Пешком до порта дошёл на третий день. Команды уже не было.

— В караул пришёл?

— Пришёл к воротам. Меня не записали.

Лысенко спросил имя дежурного. Пётр не знал. Описал бороду, серую папаху и обожжённое ухо.

— Таких половина пристани.

— Ухо было левое.

В толпе засмеялись. Лысенко покраснел и велел не превращать разбор в балаган.

Илья попросил Гаврилова прочесть вслух всё, что записано. Писарь начал с денежного требования. В его изложении лес был выдан двум братьям, остаток не установлен, труд Петра в погашение не учтён. Затем он прочёл о трёх выходах Вязовому, дважды остановившись на слове «двор». В конце — о неявке в лодочный десяток и о неподтверждённом посещении караула.