Переводчик между берегами

Теперь наступала очередь двенадцати береговых. Их вывели из пакгауза связанными одной верёвкой через пояс. Это не было указано ни в одном соглашении. Родственники загудели. Дорофей отступил от причала.

— Так их не принимают.

Марта приказала развязать. Лысенко возразил, что среди двенадцати Игнат, дважды нападавший на конвой. Тогда Илья спросил, что именно передаётся: двенадцать свободных людей под поручительство Дорофея или двенадцать связанных тел вместе с комиссионной верёвкой.

— Не играйте словами, — сказал Лысенко.

— Верёвка — не слово.

Её сняли. На поясах остались тёмные полосы. Игнат растёр руки и первым спросил, все ли двадцать сошли. Илья ответил, что все. Тогда Игнат повернулся к своим и назвал их по именам. Их оказалось двенадцать.

Дорофей подошёл к каждому с дощечкой. Он не отдавал знак человеку, пока тот не называл двор и того, кто отвечает за его возвращение. У одиннадцати ответы совпали. Двенадцатый, молодой бондарь Кирьян, назвал Костровой, а на дощечке стоял Вязовый.

— Ошибка писаря, — сказал Гаврилов.

— Не ошибка, — сказал Кирьян. — Вязовый принял меня на зиму после ареста. Костровой — мой огонь.

Если исправить дощечку на Костровой, Дорофей мог отказаться отвечать за человека из спорного двора. Если оставить Вязовый, запись укрепляла право временного двора присваивать человека. Обмен снова остановился на последнем имени.

— Кто выставлял тебя на береговую сторону? — спросил Илья.

— Костровой.

— Кто кормил до задержания?

— Вязовый.

— Кто будет отвечать, если не вернёшься на зов?

Кирьян посмотрел на Дорофея.

— Я сам.

Старик покачал головой:

— Сам за себя отвечает тот, у кого своя лодка и свой огонь. У него ни того, ни другого.

Илья предложил записать оба двора и не определять принадлежность сегодня. Дорофей согласился принять Кирьяна только как двенадцатого по соглашению, без решения о дворе. Марта потребовала, чтобы это не меняло зерновой учёт. Гаврилов добавил примечание на обороте дощечки, а Илья заставил его повторить то же в общем листе. Только после этого Кирьян перешёл за спину Дорофея.

Двенадцать поднялись на паром. На косу их уже не везли: по новому условию Дорофей принимал поручительство на каменской пристани и должен был вывести людей верхней гатью после проверки отметок. Паром оставался у берега, пока стороны обменивались копиями.

Илья проверил двадцать островитян ещё раз. Ян лежал у лазаретной повозки; Пётр читал распоряжение; остальные теснились в меловом прямоугольнике. Он проверил двенадцать береговых. Все стояли на палубе, включая Кирьяна с исправленной дощечкой.

Тогда Марта передала Дорофею двенадцать знаков. Старик вручил ей расписку не в получении людей, а в принятии ответственности за их путь до дворов. Селиванов расписался за постановку парома. Гаврилов — за совпадение чисел. Илье оставили строку «смысл условий разъяснён обеим сторонам».

Он не подписал сразу.

— Что ещё? — спросила Марта.

— Пятеро.

Она посмотрела на него без удивления.

Первое соглашение перечисляло двадцать подлежащих передаче и четыре спорных имени в приложении. Пятое имя Илья оставил во внутренней обложке личной книжки. Пока обмен не состоялся, можно было говорить, что список ещё уточняется. Теперь подписи превращали двадцать в окончательное число.

Дорофей ждал у трапа. Аглая стояла за толпой родственников; Илья заметил её по светлому платку. Она не могла слышать разговор, но видела его руку над пустой строкой.

— Сначала четыре спорных, — сказал Илья.

Марта велела Гаврилову вынуть приложение. Там значились Лука Седой, Фома Резник, Варвара Клин и Семён Шестак. Двое удерживались караулом в верхнем складе, один лежал в лазарете под другим именем, местонахождение Варвары комиссия не подтверждала. Их не обменивали сегодня, но соглашение обязывало отдельно рассмотреть основание удержания.

— И пятый, — сказал Илья.

Дорофей поднял глаза. Марта молчала.

— В исходной записи было пять спорных людей. Один не вошёл в приложение.

Гаврилов перелистал бумаги.

— У нас четыре.

— Потому что пятого я не внёс.

Вокруг продолжали кричать родственники, скрипел паром, караульный требовал освободить проход, но у стола стало тихо. Илья достал личную книжку. Внутренняя обложка от сырости пошла пузырями. Под загибом оставалась строка: «Степан Воронец, двадцать девять лет, левое плечо срослось неправильно».

Он положил книжку так, чтобы Гаврилов и Дорофей прочли. Аглая оставалась слишком далеко.

— Почему скрыли? — спросил Гаврилов.

— Родство с моей женой. Противоречивые показания. Я решил, что имя сорвёт основной список.

— Чьё родство? — спросил Дорофей, хотя уже понял.

— Брат Аглаи.

Старик закрыл книжку ладонью.

— Убери.

— После подписи его не будет даже среди спорных.

— Если сейчас назовёшь толпе, двадцать снова станут залогом за одного.

Марта сказала:

— Основной обмен завершён фактически. Его нельзя отменить новым заявлением.

— А приложение можно исправить?

— Только новым протоколом. С новыми подписями.

— Значит, составим.

Гаврилов уже приготовил чистый лист, но Марта положила ладонь на бумагу.

— На каком основании Воронец удерживается?

— Я не знаю.

— Где он?

— Последнее указание — старый таможенный сарай за Северной протокой.

— Чьё указание?

Илья посмотрел на Дорофея. Старик не отвёл глаз.

— Береговой сход сообщил, что его «держит вода». Комиссия считает его участником налёта на почтовую баржу. Ни одна сторона не признаёт, что он у неё.

— Тогда кого вы предлагаете обязать его предъявить?

Вот для чего поправка была скрытой. Четыре имени в приложении имели сторону, у которой можно требовать ответа. Степан находился между обвинениями так же, как Кирьян между дворами, но без тела на пристани и без свидетеля, готового принять ответственность. Если вписать его сейчас, каждая сторона получила бы письменное подтверждение, что другая считает его ценным. Если не вписать — он исчезал из единственного общего документа.

— Обязать обе стороны сообщить сведения, — сказал Илья.

— Это не обязательство, — ответила Марта. — Это способ навсегда отвечать друг другу, что сведений нет.

Дорофей тихо добавил:

— А если имя пойдёт с караулом, сарай найдут раньше нас.

— Вы знаете, где он?

— Я знаю, где вода могла его оставить. Не одно и то же.

Илья понял, что старик просит сохранить тайну не ради Степана одного. В старом сарае могли быть другие люди, оружие или зерно. Точное имя стало бы указателем.

Марта сняла руку с чистого листа.

— Я подпишу уведомление о пятом заявленном лице без места и без признания удержания. Оно не станет приложением к завершённому обмену. Отдельный номер, отдельная проверка.

— Тогда он остаётся вне обмена.

— Он уже вне обмена. Это сделали вы, когда не внесли его до согласования двадцати.

Слова не обвиняли, только устанавливали последовательность. От этого они резали точнее.

Илья посмотрел на строку своей подписи. Если он сейчас откажется, двадцать уже не вернутся на косу, двенадцать уже не попадут обратно в пакгауз. Но каждая сторона сможет сказать, что смысл условий не был подтверждён переводчиком. Обмен состоится телами и останется спорным на бумаге. Степан не войдёт в него всё равно.

Он подписал.

Гаврилов поставил время и закрыл основной лист. Потом завёл отдельное уведомление о пятом имени. Марта подписала получение сведений. Дорофей отказался ставить знак, но согласился, чтобы Илья записал его присутствие при оглашении. Место удержания не указали. Родство с Аглаей не указали. Степан Воронец впервые появился в комиссионном реестре не как пленный, не как задержанный и не как подлежащий обмену, а как «лицо, о местонахождении которого заявлено переводчиком после завершения передачи».

Эта формула защищала сегодняшний обмен. Она же делала Илью единственным источником имени.

— Теперь всякий, кто будет искать его, начнёт с вас, — сказал Дорофей.

Марта услышала и не стала спорить.

Аглая подошла, когда бумаги уже убрали. Она спросила, почему Илья так долго не подписывал. За её плечом двадцать островитян выходили из мелового прямоугольника: кого-то вели родственники, кого-то — санитар, Пётр оставался у тумбы с распоряжением. На пароме двенадцать береговых готовились сойти к верхней гати под поручительством Дорофея.

— Не совпало приложение, — ответил Илья.

— Исправил?

Он посмотрел на неё и понял, что может сказать правду только целиком, а целиком сейчас означало назвать сарай при карауле, Марте и толпе. Полуправда уже однажды создала отдельный лист.

— Завёл новое уведомление.

— О ком?

Дорофей крикнул, чтобы освободили трап. Между ними прошли Игнат и Кирьян. Аглая отступила. Илья мог удержать её за рукав, отвести в сторону и произнести имя. Но за столом Гаврилов как раз передавал уведомление Лысенко для проверки портовых журналов.

— Скажу дома, — сказал Илья.

Аглая долго смотрела на него.

— Ты всегда говоришь дома то, что уже успело стать бумагой.

Она ушла к лазаретной повозке помогать Яну. Илья остался у причала.

Пётр дочитал распоряжение и подошёл к нему.

— Тут написано, что я обязан быть завтра к закату. А сегодня?

— Сегодня остаёшься при пристани до окончания обмена.

— Он окончен?

Илья посмотрел на двадцать людей на камне, двенадцать на пароме, отдельное уведомление в руках караула и свою подпись под словами о разъяснённом смысле.

— Основная передача окончена.

— Тогда моя ветвь прожита?

Дорофей ответил с трапа:

— Прожита.

Он перечеркнул на своей копии одну из трёх ветвей. Пётр сложил распоряжение и положил за пазуху. Лысенко хотел напомнить, что поручительство действует до разбора, но Марта удержала его взглядом.

Паром отошёл от Каменки уже с двенадцатью. Дорофей не повёл их через правый проход. Он высадил людей выше старого причала, где начиналась гать, и передал каждого названному двору. Кирьян ушёл последним, без решённой принадлежности, но с дощечкой, на обороте которой стояли оба названия.

К полудню на пристани остались мокрые следы, обрывок общей верёвки и меловой прямоугольник без людей. Гаврилов подсчитал: передано двадцать, принято двенадцать, четыре спорных сохранены в приложении, одно новое лицо вынесено в отдельное производство.

— Числа сошлись, — сказал он.

— Нет, — ответил Илья. — Они просто перестали стоять на одном листе.

Вода продолжала прибывать. Она закрыла нижнюю ступень причала, затем вторую. К вечеру никто уже не мог показать точное место, где Пётр перестал быть лодочником и стал человеком под поручительством, где двадцать стали свободными, а двенадцать — принятыми. Остались подписи и последствия.

Главным последствием был не состоявшийся обмен. Он был виден всем. Главным стало то, что Степана Воронца теперь искали официально — и единственной дорогой к нему служило имя Ильи Коренева внизу уведомления.

Глава 8. Красная вода

Дамба лопнула через два часа после обмена.

Сначала в Каменке решили, что взорвался котёл. Удар пришёл снизу, прокатился по сваям и заставил пустые бочки подпрыгнуть у пакгауза. Потом река отступила от пристани на полсажени. Обнажились чёрные камни, затонувшая корзина и ступень, которую вода только что закрыла. Люди бросились подбирать вещи, не понимая, что река не уходит, а набирает разбег.

Илья увидел красную полосу у дальнего камыша. Она росла против течения.

— С верхней перемычки, — сказал Селиванов. — Глина пошла.

Над крышами Нижних Тростников поднялась стая птиц. Через минуту пришёл второй звук — длинный, похожий на рвущуюся ткань. Красная вода ударила в боковой рукав, перелилась через гать и понесла доски, сено, половину рыбного закола. Люди на пристани замолчали. Затем все заговорили сразу.

Марта поднялась на стол, где недавно подписывали обмен.

— Суда остаются у причала! Самовольный выход запрещён! Гаврилов, список дворов. Селиванов, сколько хода до нижних островов?

— По старой воде — час. По этой не знаю.

— Что у нас есть?

У причала стояли паром, промерная лодка, две плоскодонки комиссии и буксир без достаточного запаса угля. Три рыбацкие лодки принадлежали людям, уже увозившим семьи. Ещё пять числились в портовом журнале, но находились у дворов. На бумаге получалось двенадцать судов. На воде — пять, не считая вспомогательной лодки Петра.

Гаврилов принёс не один список, а всю папку зерновой выдачи. На первом листе стояли восемнадцать зарегистрированных хозяйств. За ним лежала Ильина таблица соответствий, где одна комиссионная дверь могла означать три местных огня, а один двор — несколько дверей. Последним шло приложение отказанных, выросшее до семнадцати имён.

— Нужны населённые пункты, — сказала Марта. — Не родословные.

— В местных списках нет населённых пунктов, — ответил Илья. — Есть дворы, пристани и места зимнего огня.

— Тогда переведите в места погрузки.

Это прозвучало так же, как вчерашнее требование перевести лоцманское «между дыханиями» в команду рулю. Только теперь ошибку нельзя было исправить задним ходом.

С крыши таможни закричали, что нижняя гать исчезла. Красная вода уже несла по внутреннему рукаву целые кусты с корнями. Первый гонец прибежал от Кострового: перемычка у Глиняной Пяты разошлась, вода режет новый ход к островам. Второй сообщил, что Вязовый пока сух, но дорогу к нему перехлестнуло. Третий не добежал — его привезли в лодке с разбитой головой.

Марта провела углём по карте четыре круга.

— Паром — Вязовый и Костровой. Буксир — Нижние Тростники. Плоскодонки — одиночные дома. Промерная лодка идёт впереди и отмечает проход. Сначала дети, больные, затем остальные.

— Сколько мест? — спросил Илья.

Селиванов подсчитал вслух. Паром мог взять шестьдесят человек, если не брать имущество. Буксир — двадцать пять, но машина требовала угля. Две плоскодонки — по восемь. Промерная — шестерых сверх команды. Всего сто семь мест за первый рейс, если все суда вернутся.

— А людей?

Гаврилов сложил числа зарегистрированных хозяйств и получил восемьдесят четыре. Потом посмотрел на таблицу соответствий. С учётом членов общих дворов выходило сто тридцать девять. Приложение отказанных добавляло ещё семнадцать, но часть имён могла уже входить в местные дворы.

— От ста сорока до ста пятидесяти шести, — сказал он.

— Это не подсчёт.

— Другого нет.

На пристани появился Ратша. Мальчик был мокрым до груди и держал над головой тот самый чулок, в котором раньше носил зерно. Теперь в чулке лежали три деревянные бирки.

— Вязовый велел передать: двенадцать у старой ивы, девять у печного бугра, Марфа с малыми на крыше. Лодку унесло.

— Двенадцать плюс девять плюс сколько малых? — спросил Гаврилов.

— Малых.

— Сколько?

Ратша посмотрел на него с ненавистью.

— Если бы мог сосчитать, остался бы считать.

Илья разложил бирки. На одной был знак Вязового, на второй — Марфы, третья принадлежала дому, которого не было в комиссионной ведомости: лодочному навесу, где летом спали работники без собственного огня.

— Их нет в таблице, — сказал Гаврилов.

— Теперь есть место погрузки, — ответил Илья. — Старая ива, печной бугор, крыша Марфы, лодочный навес.

Он написал четыре строки. Напротив первых трёх поставил числа, напротив последней — вопросительный знак. Марта вычеркнула знак и написала «проверить с воды».

К ним протолкнулась Домна Рыбачья. Она требовала лодку к Трём Причалам, где оставались Савва и пять стариков. В зерновом листе её двор значился отказанным, потому что общий огонь не совпал с дверью. В приложении было её имя, но не старики.

— Если поведём по приложению, спасём Домну и забудем тех, за кого она пришла, — сказал Илья.

— Если поведём по её словам, каждый назовёт ещё пятерых, — ответила Марта.

— Они и существуют пятерыми, даже если не названы.

— У нас сто семь мест.

Она велела создать два столбца: подтверждённые места погрузки и заявленные с пристани. Первые получали судно сразу, вторые — проверку промерной лодкой. Илья записал Три Причала во второй столбец. Домна вцепилась в его рукав.

— Пока проверишь, вода проверит сама.

Он не смог обещать ей рейс.

В этот момент Лысенко принёс отдельное уведомление о Степане. На мокром поле появилась новая карандашная запись: «Предположительное направление — Северная протока, старые таможенные строения».

— Откуда? — спросил Илья.

— Один из портовых сказал, что видел там лодку три ночи назад.

— Какого портового?

— Проверим на месте.

Марта прочла строку и нанесла на карту ещё один круг. Старый таможенный сарай стоял выше Нижних Тростников, за узким камышовым горлом. Если туда действительно пошла красная вода, люди внутри окажутся заперты между насыпью и новым руслом.

— Промерная лодка сначала к сараю, — решил Лысенко. — Мы возьмём четверых.

— Промерная лодка должна вести паром, — сказала Марта.

— Речь о разыскиваемом участнике налёта.

— Речь о ста пятидесяти людях.

Лысенко указал на уведомление:

— Ваш номер, ваша подпись о проверке.