Переводчик между берегами

Он вернулся к костру. Остальные не засмеялись.

Катер подошёл снова и передал ещё два мешка. Рулевой крикнул, что у пристани Каменки люди уже спускаются к складу и Марта требует закончить выдачу до возвращения катера. Один из мешков был надорван. Из шва сыпалась тонкая струйка зерна, и Ратша, не спрашивая, подставил под неё чулок.

— Не трогать! — крикнул Гаврилов.

Мальчик отдёрнул руку. Несколько зёрен упали между досками. Он опустился на колени и стал доставать их из щели ногтем.

— Оставь, — сказал Илья.

— Соль пропадёт.

— Это зерно.

Ратша посмотрел на него с недоверием.

— Белое в Каменке тоже зовут зерном?

Илья понял. На островах соль и зерно выдавали одной мерой, из одного запертого пакгауза; то и другое было тем, что нельзя вырастить на затопленном настиле. В речи Ратши различались рожь, овёс, семенное и мучное. Общим словом для казённой сыпучей доли была соль — не по цвету, а по порядку получения.

— Он называет солью то, что приходит мерой со склада, — объяснил Илья.

— Пусть называет хоть песком, — сказал Гаврилов. — От этого реестр не изменится.

Но реестр уже менялся. Чтобы объяснить приказ, Илья должен был решить, кому именно полагается «соль»: дверям, котлам, родам, причалам или людям. Пока он выбирал слово, мешки мокли, вода поднималась, а невидимые двадцать оставались за внутренним рукавом.

Дорофей подошёл к меловой черте.

— Дай Вязовому. Мальчик отнесёт за рукав, если лодка вернётся.

— Не могу, — сказал Гаврилов, услышав перевод. — Нет законного получателя.

— Тогда мне, — сказал Дорофей.

— Вы из какого хозяйства?

Старик назвал свой двор. Он был в списке — под фамилией Дорофеева и номером семь.

— Получите за свой.

— Мой двор ел вчера.

— Приказом не предусмотрен перенос пайка.

— Кто просит переносить? Запиши, что взял я. Отдам Вязовому.

Гаврилов обмакнул перо, но Илья накрыл строку ладонью.

— Тогда бумага покажет, что двор Дорофея получил зерно, а Вязовый — нет.

— Бумага будет верна, — сказал писарь. — Кому он отдаст после, его дело.

— Нет. Бумага будет верна только до первого шага от стола.

— Вы здесь для перевода, Коренев.

Гаврилов сказал это без злости, почти устало. Именно так Марта говорила вчера: не вам решать цену. Илья убрал ладонь. Можно было дать зерну пройти мимо списка через частную передачу. Люди поели бы, приказ остался цел, а ложь началась бы после подписи и потому как будто никому не принадлежала.

Дорофей взял перо. Ратша всё ещё сидел у щели и собирал зёрна в чулок.

— Нет, — сказал Илья.

Старик поднял глаза.

— Теперь что?

— Получит Вязовый.

— Писарь не даёт.

— Даст тому двору, который записан.

Илья подвинул к себе ведомость. Возле «Вязового» в графе старшего жильца стояло: «Матвей Вязов, 61». Ниже мелким почерком были перечислены четыре человека. Игната среди них не было: вероятно, обход проводили уже после его задержания. Ратши тоже не было.

— Кто живёт у одного огня с Матвеем? — спросил Илья на береговом.

Ратша перечислил семью деда, потом вдову его брата с двумя дочерьми, Игната, себя, Костыльного зимой и ещё женщину с младенцем, чей муж ушёл на верхний рукав. Одиннадцать человек. Три крыши. Один двор.

— Где родители мальчика? — спросил Гаврилов.

Илья передал вопрос.

— Отец был от Липового, — сказал Ратша. — Мать пришла в Вязовый. Их взяла вода до моего имени.

— Что значит «до имени»?

— До того, как его поставили к работе двора, — объяснил Илья. — Родители умерли, когда он был мал.

— Сирота, значит. Где зарегистрирован?

Вопрос был простым. Илья просмотрел весь лист, затем приложение с населением нижней пристани. Ратши не было ни во Вязовом, ни в Липовом. Не было среди сирот Каменки. Не было даже строки с примерным возрастом.

— Нигде.

Мальчик понял ответ прежде перевода.

— Если меня нет, чулки чьи?

Он положил мокрый свёрток на ведомость. Из одного чулка выкатилось семь зёрен.

Гаврилов смахнул их, но не на пол: собрал в ладонь и высыпал на край мешка.

— Коренев, у нас нет времени переписывать перепись. Восемнадцать дворов. Выдаём тем, кто записан. Остальные подадут сведения после восстановления сообщения.

— После чего?

— После восстановления мостков.

— До него они должны есть.

— Все должны. Поэтому порядок и нужен.

Илья посмотрел на четыре мешка. Ещё два шли к ним на катере. Если вскрыть выдачу для каждого, кто назовёт связь с двором, зерно кончится до половины пристани. Если держаться списка, получат две двери Песчаного, но не получат девять лодок Трёх Причалов и мальчик, который переносил между берегами их документы.

Марта оставила ему не право изменить приказ, а обязанность сделать его понятным. Понятность была опаснее прямого отказа: после точного объяснения исключённые знали бы не только, что зерна не получили, но и по какому имени их не существует.

— Напиши заголовок второй колонки, — сказал Илья Гаврилову.

— Какой?

— Местное соответствие.

— Нет такой графы.

— Теперь есть. Иначе вы не сможете взять расписку. Здесь никто не подпишется фамилией за то, что получил родовой двор.

— Приказ запрещает выдачу незарегистрированным.

— Я не добавляю ни одного двора. Я указываю, что значит каждый зарегистрированный двор на месте.

Гаврилов прижал перо к указательному пальцу. Чернила выступили у ногтя.

— Марта Карловна велела вам перевести порядок, не реестр.

— Без этого порядка нет. Есть восемнадцать названий.

Дорофей слушал, не понимая комиссионных слов, но следил за движением пера.

— Ты делаешь нам дома? — спросил он.

— Нет. Показываю им, кого они уже назвали домами.

— Они назвали двери.

— Тогда двери получат зерно.

Старик посмотрел на мешки и на Ратшу.

— Показывай.

Илья провёл вертикальную черту по свободному полю ведомости. Напротив Вязового написал: «родовой двор Матвея; три жилых дома; одиннадцать человек по сообщению двора». Напротив двух Песчаных сделал скобку: «один родовой двор; два зарегистрированных хозяйства». У Дорофеева указал местное название, не совпадавшее с фамилией. Потом остановился.

— Это сведения с их слов, — сказал Гаврилов.

— Так и пометьте.

— Вы превращаете выдачу в новый учёт.

— Она и есть учёт. Только до сих пор его последствия лежали на складе.

Гаврилов оглянулся на катер, словно Марта могла стоять там за рулевым. Затем написал над колонкой: «Со слов присутствующих, без удостоверения». Это спасало его руку, но не людей.

Илья вызвал названия по одному. За Селезнёв отозвалась женщина с косы; она была дочерью старшего, но жила в Мельничном после замужя. Писарь хотел отказать ей. Дорофей подтвердил, что её лодка всё ещё выходит от Селезнёва и две зимы она содержала отцовскую печь. Гаврилов записал её расписку с пометой. За Мельничный некому было отвечать: все оставались за рукавом. За Костровой поднял руку один из двенадцати задержанных. Ему, как Игнату, запретили подписывать до передачи.

Тогда Илья ввёл ещё одну строку: «Пай отложен на пароме до появления признанного двором получателя». Зерно отмеряли в запасной парусиновый мешок и ставили у правого борта, не меняя стороны меловой черты. Формально выдачи не было. Фактически доля уже отделялась от общего запаса.

— Так можно отложить всё, — сказал Гаврилов.

— Нет. Только то, за чем пришёл названный в списке двор.

— Кто пришёл? Задержанный?

— Его голос.

Гаврилов скривился, но записал: «Костровой — заявлен присутствующим уроженцем, личность не удостоверена». Илья перевёл эту фразу береговым как: человек назвал огонь, у которого его помнят, а комиссия пока не признала его лицом. Мужчина за чертой долго смотрел на него.

— Ты плохо сказал или они плохо написали?

— Одинаково.

Катер привёз последние мешки. Рулевой сообщил, что на Каменской пристани разбили складское окно. Марта отправила караул и требует вернуть катер немедленно.

— Заканчивайте! — крикнул он.

В ту же минуту за внутренним рукавом раздались три быстрых удара колокола. Дорофей вскинул руку. С косы ответили двумя. Из-за камыша показалась лодка — сначала чёрная точка, затем высокий нос. Она шла тяжело, против бокового течения. В ней сидели пятеро, не двадцать.

— Где остальные? — спросил Игнат.

Дорофей молчал до тех пор, пока лодка не подошла достаточно близко. На носу стояла женщина в мужском полушубке и размахивала красной тряпкой. Раненый или больной лежал между банками.

— Мостки ушли, — крикнула она. — Людей ведут верхней гатью. Не раньше вечера.

Селиванов закрыл часы.

— Всё. Через десять минут снимаюсь.

Начальник караула приказал двенадцати отойти от борта. Дорофей шагнул к сходне, но Илья удержал его.

— Передачи не было.

— Не было, — согласился старик. — А зерно было.

У лодки собрались люди. Лежащего перенесли на песок. Это оказался старик с рассечённым бедром; кровь пропитала штанину, но он был в сознании и требовал не резать сапог. Женщина сказала, что настил ударил его бревном. Санитар с парома спустился к нему.

За лодкой пришли ещё семеро, пешком по мелководью, держа узлы над головами. Среди них была Рыбачья вдова. Илья узнал её по описанию Дорофея: высокая, с белой прядью, заплетённой отдельно. Она сразу подошла к мешкам.

— Моё где?

Её не было в списке.

— Комиссия не зарегистрировала ваш двор, — сказал Илья.

— Двор взяла вода. Меня не взяла.

— Поэтому вас считают приписанной к дочерям.

— К какой?

У неё было две дочери в разных рукавах. В приложении женщина того же возраста и имени стояла у старшей, но без прозвания; Илья не мог доказать, что это она. Если признать запись, Рыбачья вдова войдёт в Мельничный как жилец и увеличит число людей, но отдельной доли не получит. Если не признать, её не будет вовсе.

— К Мельничному, вероятно.

— Вероятно пусть ест твой писарь.

Она взяла горсть зерна из надорванного мешка. Караульный двинулся к ней. Илья встал между ними.

— Горсть не меняет выдачу.

— Тогда зачем вы считаете зёрна? — спросил караульный.

Гаврилов держал ведомость обеими руками. Ветер трепал пришитый край, новая колонка уходила к самому сгибу.

— Коренев, решайте. Катер уходит.

Илья посмотрел на Ратшу. Тот уже не собирал просыпанное. Он стоял рядом с Рыбачьей вдовой, и оба отсутствовали в бумаге по разным причинам: мальчик потому, что его не успели назвать, женщина потому, что вода уничтожила единицу, через которую её признавали. Между ними лежало зерно, выданное восемнадцати дверям.

Можно было объявить всех присутствующих временными жильцами зарегистрированных дворов. Это открыло бы мешки, но превратило родство и взаимную помощь в удобную приписку комиссии. Завтра тот же приём определил бы, кого эвакуировать, а кто окажется лишним членом уже заполненного хозяйства. Можно было отказаться переводить. Тогда приказ исполнили бы по фамилиям, не понимая местных возражений, и Илья сохранил бы чистыми только свои руки.

Он взял лист и прочитал весь список заново. На этот раз после каждого комиссионного названия произносил местное соответствие и число людей, которых назвали присутствующие. Не говорил, что одно равно другому. Говорил: «Комиссия выдаёт этому имени. Берег под этим именем сейчас показывает этих людей». Песчаный прозвучал дважды в первой части и один раз во второй. Вязовый — один раз и как одиннадцать человек. Три Причала не прозвучали в первой части вовсе.

Когда он закончил, на косе стало тихо.

— Значит, нам нет соли, — сказал человек с дощечкой трёх причалов.

— В этом приказе нет.

— А когда ваши люди пойдут верхней гатью, девять лодок им будут?

— Будут нужны.

— Пусть приказ попросит.

Он отвернулся.

Илья сказал Гаврилову:

— Выдавайте только восемнадцати записанным. Но оставьте новую колонку и приложите список исключённых: Три Причала, Рыбачья вдова, Ратша и все, кого назовут до отхода.

— Это нарушение?

— Нет. Приказ я не меняю.

— Тогда зачем приложение?

— Чтобы завтра нельзя было сказать, будто мы их не видели.

Гаврилов посмотрел на него почти с жалостью.

— Завтра скажут, что вы признали их претензии.

— Я признал присутствие.

— Для бумаги это одно и то же, если не указано основание.

— Укажите: «В выдаче отказано из-за отсутствия регистрации».

Перо застыло над листом.

Такой список был хуже тайной пометки во внутренней обложке. Степана Илья спрятал от власти, оставив без официального существования. Этих людей он собирался показать власти именно как исключённых. Сегодня запись могла дать им право на следующую выдачу. Завтра — обозначить как незарегистрированных, самовольно живущих у пристани. Он не знал, какая из двух возможностей наступит первой.

— Пишите, — сказал он.

Гаврилов написал.

Ратша отказался назвать возраст. Сказал: «После большой воды три зимы». Дорофей уточнил, что той воды было семь лет назад. В приложение внесли: «около десяти». Рыбачья вдова назвала себя Домной, но фамилии не дала: «Фамилия мужа утонула раньше дома». Её записали Домной Рыбачьей, приблизительно пятидесяти лет. Представитель Трёх Причалов назвался Саввой, сыном Никиты; комиссионной фамилии не знал. За ним подошли ещё четверо.

Зерно выдавали быстро. Дорофей получил долю своего зарегистрированного двора и тут же отсыпал треть Вязовому, но теперь Илья не остановил его: отдельная доля Вязового стояла опечатанной у борта, ожидая Матвея или признания Игната после обмена. Старик делился своим. Бумага не лгала о движении казённого зерна; она просто переставала видеть его после меры.

Песчаный получил две доли. За обе расписался один человек, поставив разные кресты — правой и левой рукой. Гаврилов заметил, но промолчал. Мельничный пай оставили на катере: никто из присутствующих не мог подтвердить получателя без спора. Костровой и Вязовый остались на пароме в двух малых мешках. Всего выдали четырнадцать долей, две отложили, две вернули.

— Восемнадцать сошлось, — сказал Гаврилов, пересчитывая строки.

— Люди нет, — ответил Илья.

Селиванов приказал поднимать сходню. Раненого старика внесли на паром: санитар настоял, что в Каменке рану нужно промыть и зашить. Дорофей потребовал записать, что старик не задержан и будет возвращён. Гаврилов уже убрал чернильницу.

— Пишите на обороте, — сказал Илья.

— Там приложение исключённых.

— Тогда ниже.

Писарь нашёл место. Илья продиктовал обе формулы: комиссия принимает раненого для лечения; берег передаёт человека воде парома, но не власти комиссии. Ни одна сторона не признала формулу другой. Обе поставили отметки.

Паром дал задний ход. Двенадцать возвращаемых остались на палубе, двадцать встречных — за затопленным рукавом. Дорофей сошёл на косу. Ратша стоял рядом с ним в Ильиных чулках: один был набит зерном и привязан к поясу, второй мальчик натянул на обе ступни сразу, прорезав в пятке отверстие.

— Теперь мои? — крикнул он, когда вода между сходней и песком стала шире.

Илья не понял, спрашивает мальчик о чулках или об имени в приложении.

— Твои.

— А соль?

Илья посмотрел на маленький мешок Вязового у борта.

— Двора.

Ратша кивнул, будто другого ответа и не ждал.

Уже в протоке Гаврилов подал Илье ведомость.

— Подпишите перевод.

Внизу оставалось место для одной строки. Илья мог написать, что местные соответствия сообщены присутствующими и точность их не удостоверена. Тогда вся новая колонка стала бы слухом. Мог подтвердить её как переводчик, хотя часть сведений слышал впервые и не проверял.

— Я подтверждаю соответствие слов, не состав людей, — сказал он.

— Так и напишите.

Он написал: «Перевод названий и заявленного местного состава выполнен; тождество административного хозяйства родовому двору не удостоверяю». Подписался.

Гаврилов прочёл дважды.

— Марта Карловна спросит, почему вы тогда выдали по этому листу.

— Потому что её приказ требовал выдать зарегистрированным.

— А исключённых зачем записали?

— Потому что её порядок их исключил.

— Вы думаете, различие спасёт вас?

Илья сложил ведомость так, чтобы новая колонка оказалась внутри.

— Нет.

На корме Костыльный привязал два отложенных пайка к кольцу. Меловая черта почти исчезла под ногами, но задержанные по-прежнему не переходили её. Игнат смотрел на мешок Вязового.

— Матвей не придёт до вечера, — сказал он. — Отдайте мальчику.

— Не могу.

— Ты только что написал, что он наш.

— Я написал, что он назвал ваш двор. Комиссия его не зарегистрировала.

— Для зерна он не наш, для твоего списка — наш?

Илья хотел объяснить разницу между приложением и реестром, присутствием и правом получения. Все слова были точны. Вместе они означали, что Ратша существует достаточно, чтобы быть отмеченным как исключённый, но недостаточно, чтобы есть.

— Да, — сказал Илья.

Игнат отвернулся.

К Каменке паром шёл против потемневшей воды. На пристани виднелась толпа, перед складом стоял караул. Катер обогнал их, увозя два невостребованных пая и ведомость с новой колонкой. Гаврилов сидел на корме, прижав трубу к коленям.

Илья смотрел, как расстояние между катером и паромом растёт. В трубе лежало рабочее соответствие: восемнадцать казённых дворов, их местные имена, число названных людей и отдельный перечень тех, кому отказали. Без него следующая выдача снова стала бы слепой. С ним комиссия могла считать острова точнее.

На косе Ратша поднял руку. Издали чулок у его пояса казался маленьким белым флагом.

Илья не ответил. Он уже знал, что Марта сохранит таблицу.

Глава 4. Чужой сын

В Каменке паром встретили не криком, а тишиной, оставленной после крика. Перед складом валялась выбитая рама, стекло втоптали в зерновую пыль, и караульные держали толпу на таком расстоянии, будто за дверью лежала не мука, а порох. На стене висел новый лист: фамилии восемнадцати получателей и время следующей выдачи. Ниже кто-то углём приписал: «А остальные водой сыты».

Двенадцать задержанных увели не в подвал управы, а в пустой пакгауз у пристани. Это было уступкой Илье: пока двадцать островитян не прибыли к месту передачи, людей на пароме считали не возвращёнными и не вновь арестованными, а «ожидающими продолжения переправы». Караул сменился, замок остался тот же.

Раненого старика понесли в лазарет. Он держал Илью за рукав, пока носилки не подняли на мостки.

— Ты написал, что я не ихний?

— Написал.

— Бумага со мной идёт?

— У санитара копия строки.

— А если я помру?

Илья не сразу понял вопрос.

— Тогда что писать? — пояснил старик. — Что вода взяла или ваши?

— Что умер от раны.

— Это третье. Третьего мы не давали.

Носильщики двинулись, и рукав выскользнул из пальцев старика. Илья проводил его взглядом. На пристани всякое действие требовало принадлежности: мешок был казённый или дворовый, человек — задержанный или переданный, смерть — от воды или от власти. Даже случайность здесь принимали только после того, как ей назначали берег.

В конторе комиссии горели две лампы. Марта Вельская стояла у стола, прижав ладонью ведомость Гаврилова. Рядом лежали осколок кирпича и жестяная кружка с россыпью зерна — добыча с разбитого окна.

— Четырнадцать долей выданы, две оставлены на пароме, две возвращены, — сказала она. — При этом голодных стало больше на девять имён. Я правильно понимаю результат вашего перевода?

— Голодных не стало больше. Стало известно больше.

— Для склада это одно и то же.

Она повернула лист. Рабочая колонка была обведена синим карандашом. Возле Вязового двора стояло: «одиннадцать человек, три кровли, общий огонь». Возле Песчаного — два казённых номера, сведённые фигурной скобкой к одному местному названию. Приложение отказанных Марта уже успела перенести на отдельный лист.

— Этого мальчика, — она постучала ногтем по имени Ратши, — вы раньше видели?

— Он приносил тетрадь Дорофея.

— Значит, он посыльный старшины, не беспризорный.

— Одно не исключает другого.

— Для пайка исключает. За служащего отвечает тот, кто его посылает.

— Дорофей считает, что отвечает двор.

— А двор, по вашим словам, не является хозяйством.

— По моим словам, он не всегда им является.

Марта подвинула ведомость к лампе.

— Вы оставили мне таблицу, в которой каждое слово означает «иногда». Иногда двор — род, иногда огонь, иногда лодочная повинность. Иногда сын — тот, кого кормят, иногда тот, чьё имя носит. Как мне по ней вывозить людей, если нижние острова затопит?

Илья посмотрел на неё.

До этой минуты эвакуация существовала как слух: вода выше прошлогодней отметки, дамба течёт, баржи считают, лазарет освобождают. Теперь слово прозвучало в комнате комиссии и сразу потребовало таблицы.

— Когда? — спросил он.

— Если, а не когда.

— Вы сказали «вывозить».

— Я сказала, что любой учёт должен отвечать на практический вопрос. Ваш отвечает?

— Он показывает, почему ваш прежний список не отвечает.

Марта взяла с блюдца несколько зёрен и выложила их на стол: пять в один ряд, четыре в другой, одно отдельно.

— Баржа берёт четыреста человек, если не грузить скот и печи. В дельте, по последней переписи, тысяча сто восемьдесят два. По вашим дворам может оказаться тысяча четыреста или девятьсот. Я не могу посадить на палубу понятие общего огня.

— Но можете оставить за бортом человека, которого ваш номер не видит.

— Поэтому вы и здесь.

Это прозвучало без угрозы и оказалось хуже угрозы. Марта не требовала от него оправдания. Она уже превратила его возражение в должность.

— До утра, — сказала она, — сведите приложение с регистрацией. Не признавайте новых хозяйств. Укажите, к какому зарегистрированному двору каждый фактически относится и на каком основании: проживание, родство, содержание, работа. Мне нужен счёт людей, а не спор о названиях.

— Эти основания друг другу противоречат.

— Тогда поставьте главное.

— Для кого главное?

— Для посадки на судно.

Она собрала зёрна обратно в кружку, не потеряв ни одного.

— И ещё. До прибытия двадцати никто из пакгауза не выходит. Если обмен не состоится завтра, вы объясните обеим сторонам, что личное поручительство не отменяет караула.

— Моё поручительство было о безопасности передачи.

— Именно. Передачи пока нет. Значит, оно продолжается.

На лестнице Илью ждал мальчик лет пятнадцати. Не Ратша: этот был выше, в городских сапогах не по ноге и в коротком тулупе, из которого вырос. Свет из конторы падал ему на лицо, а остальное скрывала тень.

— Коренев?

— Кто спрашивает?

— Мне сказали, ты пишешь, чей кто.

— Кто сказал?

Мальчик кивнул в сторону пристани. Там уже знали содержание таблицы, хотя ведомость не покидала комнаты Марты. Возможно, Гаврилов рассказал писарям, рулевой — грузчикам, а те добавили к новости собственную надежду. В Каменке бумага начинала действовать раньше подписи.

— Имя?

— Левко Сиверцев.

Он произнёс фамилию отчётливо, по-городскому. Затем добавил тише:

— С Ольхового Берега.

Ольховый Берег был переселенческой слободой на правом рукаве. Комиссия считала её частью Каменского участка, береговые — чужой землёй за старой межой. Там жили семьи, пришедшие ещё до войны на осушённые полосы; они платили сбор управе, но лодки на общий зов давали через раз.

— Что тебе нужно?

— Впиши меня к островным.

— Зачем?

— Затем, что вы их повезёте.

Илья невольно оглянулся на закрытую дверь Марты.

— Кто сказал про вывоз?

— Никто. У пристани конопатят две баржи и снимают перегородки. На складе считают сухари не по ротам, а по душам. Если бы хотели везти солдат, оставили бы стойла для лошадей.

Мальчик говорил быстро, но не торопился. Он подготовил доводы.

— Ольховый Берег тоже относится к участку.

— На бумаге. А лодки будут с островов.

— Почему ты так решил?

— Потому что у островных лоцманы. И потому что ваши сначала вывезут тех, кого боятся потерять для обмена. Остальных — если останется место.

Илья хотел сказать, что эвакуация ещё не объявлена. Но мальчик просил не предсказание, а запись.

— Ты чей сын?

Левко замолчал.

— Савелия Сиверцева, — наконец сказал он. — По церковной книге.

— А фактически?

— Вот это и надо написать иначе.

Они вышли во двор. Дождь кончился, зато с реки тянуло холодом. За стеной пакгауза кто-то кашлял. Караульный ходил от двери до фонаря и обратно, каждый раз задевая сапогом одну и ту же щепку.

Левко рассказал без просьб о жалости. Савелий Сиверцев женился на его матери, когда мальчику было три года. После её смерти держал пасынка ещё семь лет, потом женился снова. Весной Левко выгнали из дома: сперва спать в сарай, затем совсем. Он нанимался на пристани, два месяца жил у кузнеца в Каменке, летом ушёл к островным косить камыш. В Вязовом дворе его кормила сестра Игната, Марфа. Там он чинил донья лодок и спал на печи. Когда начались облавы, вернулся на Ольховый Берег за метрикой. Савелий бумагу не отдал.