Переводчик между берегами

Для людей комиссии это были три дела: гражданский расчёт, местный обычай и воинская повинность. Для Дорофея — одна жизнь лодки, растянутая между разными руками. Для Петра — три двери, и за каждой его уже ждали виновным.

С парома снова закричал Селиванов:

— Вода пошла вниз!

Дорофей посмотрел на иву. Между водой и нижним сучком появилась тёмная щель шириной в палец.

— Уже поздно грузить, — сказал он. — С людьми корма сядет.

Лысенко сложил свой лист.

— Тогда тем более забираю Жеребцова сейчас. Остальных завтра.

Он махнул караульным. Один спустился в лодку, привязанную у парома, второй взялся за весло. Увидев это, люди на косе сомкнулись вокруг Петра. Не угрожали, не поднимали палок — просто двадцать тел стали одним препятствием, которое нельзя было обойти по карте.

— Если возьмёте его отдельно, — сказал Дорофей, — двадцать больше не придут.

— Девятнадцать уже здесь.

— Здесь. Не у вас.

Илья понял, что спор о долге закончился. Начинался спор о том, чьё толкование первым получит вооружённые руки.

Он подошёл к Лысенко и забрал у него лист. Начальник караула не удерживал бумагу, вероятно, потому, что двое его людей были ещё на воде, а третий — на пароме. Илья разложил рядом три документа: список двадцати, распоряжение о Жеребцове и запись разбора.

— В списке он кто? — спросил он Гаврилова.

— Пётр Жеребцов, лодочник, из принятых канатом.

— В распоряжении?

— Обязанный службой.

— В книге Брагина?

— Должник по материалам.

— У Вязового?

— Человек второго весла, три выхода.

— Ни одно название не заменяет другое. Денежная запись не делает его военнослужащим. Учёт лодочника не передаёт Брагину его труд. Обязанность двору не даёт караулу права выбрать подменного.

— Я никого не выбираю подменным, — сказал Лысенко.

— Вы как раз выбираете. В отряд не явился тот Пётр, который должен был прийти со своей лодкой. Такой лодки у него, по словам Брагина, не было: руль снят, сама она удерживалась за долг. Теперь вы хотите взять человека без лодки вместо человека с лодкой и назвать службу той же самой.

Лысенко шагнул ближе.

— Он зарегистрирован лично.

— Тогда судите личную неявку после обмена. Не превращайте обмен в доставку для караула.

— Приказываете?

— Развожу значения.

— Слова разводите, а человек один.

— Поэтому его нельзя выдать троим сразу.

Илья услышал собственную фразу и понял её слабость. Разделить требования на листе было легко. Пётр всё равно оставался на косе, вода уходила, а двенадцать в Каменке ждали, не зная, почему ещё один день их жизни зависит от чужих уключин.

Он перечитал соглашение. Передача двадцати должна была начаться посадкой на паром после подтверждения состава. Встречные двенадцать переходили под поручительство Дорофея только после высадки двадцати у Каменки. Нигде не было сказано, кто управляет паромом во время рейса. Вчера это казалось делом Селиванова и Дорофея. Сегодня стало единственным местом, где разные обязанности Петра могли не уничтожить друг друга.

— Кто поведёт вспомогательную лодку у правого прохода? — спросил Илья.

Дорофей ответил:

— Я на носу парома. Нужен второй у ворота. Хотел поставить Петра.

— Это один из трёх выходов?

Старик долго молчал.

— Если доведёт людей — один.

— Не за Федота. От своего имени.

— Второе весло было Федотово.

— Федот умер. Если Пётр выйдет вместо него, вы потом снова скажете, что его собственный долг не прожит.

Дорофей провёл языком по сухой губе.

— Один выход Петра. Два останутся за двором.

— Нет. Долг двора и долг Петра вы сами сейчас разделили. Записываем: сегодняшнее лоцманское сопровождение принимается Вязовым как один личный выход Петра. Не как замена Федота и не как уплата Брагину.

— А мне что? — спросил Брагин.

— Вам — сохранность лодочника, с которого вы требуете расчёт. Если караул снимет его сейчас, вы не получите ни труда, ни денег.

— Это не платёж.

— Именно. Поэтому в денежную строку не заносим.

Илья повернулся к Лысенко.

— Пётр проходит на пароме не под стражей и не как переданный караулу. Во время рейса он входит в лоцманскую команду. После высадки двадцати вы вручаете ему распоряжение при двух свидетелях и назначаете отдельный разбор неявки. До разбора он остаётся под моим поручительством и не помещается вместе с двенадцатью встречными.

— Вы уже поручились за обе стороны, — сказал Гаврилов тихо.

— Значит, теперь у поручительства есть имя.

— И если он уйдёт?

— Я потеряю право переводить.

— Это вы и так теряете при срыве обмена.

— Тогда Лысенко ничего не теряет, если согласится.

Начальник караула понял укол. Он посмотрел на своих людей, болтавшихся в лодке между паромом и косой, и потребовал добавить, что Жеребцов не может покинуть пристань после высадки.

— До отдельного разбора, — уточнил Илья.

— До решения команды.

— Тогда это заранее арест.

— Это обеспечение явки.

— Обеспечение кем?

Лысенко указал на него:

— Поручителем.

Илья почувствовал, как ловушка замкнулась правильными словами. Если он отвечает за явку Петра, караул может не ставить часового. Если отвечает только своим правом переводить, цена для власти ничтожна, но для обмена — полная.

— До заката следующего дня, — сказал он. — За это время вы проверяете журнал ворот, Брагин приносит расчёт с учётом рейсов Петра, Дорофей называет людей, которых Пётр спас у Нижних Тростников. Потом каждое требование рассматривается отдельно.

— Вы назначаете сроки караулу?

— Я назначаю срок своего поручительства.

Лысенко перечитал запись Гаврилова. Потом потребовал заменить «не помещается под стражу» на «остаётся при пристани». Илья согласился только после добавления: «свободно участвует в исполнении обмена». Дорофей поставил знак трёх ветвей напротив строки о личном выходе Петра. Брагин не подписал ничего, но велел мальчику вложить в книгу листок с датой разбора.

Пётр всё это время молчал.

— Ты согласен? — спросил Илья.

— С чем?

— Вести вспомогательную лодку, явиться завтра к закату, не уходить с пристани до разбора.

— А если вода ночью придёт к Вязовому?

Дорофей ответил прежде перевода:

— Тогда пойдёшь по зову. Коренев запишет, что пристань кончается там, где начинается вода.

Лысенко возразил, но Селиванов перекрыл его криком:

— Сегодня уже не повезу! Хотите утопить — толкайте сами!

Решение, ради которого они спорили, опоздало к воде. Нижний сучок полностью обсох. Паром мог подойти пустым, но после посадки двадцати его корма села бы ближе к затонувшему вороту. Дорофей отказался вести до следующего подъёма. Селиванов велел караульным вернуться на палубу и ушёл к внешней кромке косы, где глубина позволяла стоять на якоре.

Двадцать остались на песке ещё на одну ночь. Но теперь их не разрывали на девятнадцать и одного. Пётр вместе с Дорофеем вытащил вспомогательную лодку выше следа воды, проверил уключины и заменил рассохшийся нагель. Ян Марков стонал на своей двери. Брагин ушёл к Каменке искать старые расчёты. Лысенко отправил одного караульного проверить журнал ворот, хотя продолжал говорить, что проверять там нечего.

Гаврилов сушил лист над маленьким костром из плавника. Чернила у нижнего края расплылись, и слово «долг» стало похоже на тёмное насекомое с тремя лапами.

— Как озаглавить? — спросил он.

— Никак.

— У документа должно быть название.

— «Раздельная запись требований к Петру Жеребцову».

— Слишком длинно.

— Короткое слово уже едва не сорвало обмен.

Гаврилов написал заголовок полностью.

К вечеру Илья вернулся в Каменку на промерной лодке. У пакгауза стояли родственники двенадцати. Они узнали, что паром снова не пришёл, и теперь не спрашивали о глубине. Кто-то видел Брагина, кто-то — караульных, и слух уже вынес решение: островитяне прислали должника вместо настоящего пленного; комиссия раскрыла обман; обмен остановлен.

Игнат услышал это через дверь и ударил в неё плечом.

— Подменного нашли? — крикнул он.

Слово вернулось к Илье в худшем из возможных значений. Запись о Левко, сделанная для того, чтобы не дать мальчику исчезнуть между двумя дворами, теперь стала готовым объяснением всякой замены. Если один человек может работать за другого, толпа решила, что один может и сидеть за другого, и быть обменян вместо другого.

Илья подошёл к двери.

— Никого не подменяли. Пётр входит в согласованные двадцать под своим именем.

— Тогда почему держат нас?

— Вода ушла до решения.

— Вода каждый день виновата, а пишете всё вы.

Илья не нашёл ответа, который прошёл бы сквозь дерево без потери. Он велел Гаврилову прикрепить к наружной стене копию раздельной записи, но без суммы Брагина и без слов о самовольной отлучке: до проверки они превратили бы требование в приговор. Вместо этого указал только условие следующего рейса — двадцать переходят полным согласованным составом; Пётр Жеребцов во время прохода действует как лодочник; караул не снимает людей до завершения передачи; встречные двенадцать выходят после высадки двадцати.

— А если Марта не примет? — спросил Гаврилов.

— Тогда пусть отменит при всех и скажет, кого именно считает лишним.

Марта прочла запись уже в сумерках. Она вернулась с осмотра верхнего склада, пахла мокрой шерстью и карболовым мылом. Возле каждой из трёх частей поставила карандашную черту.

— Вы провели суд без полномочий.

— Не суд. Ни одно требование не решено.

— Вы приостановили приказ караула.

— Приказ обнаружен после соглашения и меняет его состав.

— Дезертир не может прикрыться обменом.

— А кредитор — назвать долгом неучтённый труд. И Дорофей — передать Петру обязанность мёртвого брата без конца. Я не решил, кто прав. Я не позволил одному значению исполниться прежде двух других только потому, что у него есть винтовка.

Марта постучала карандашом по строке о поручительстве.

— Зато позволили себе стать четвёртым взыскателем. Теперь он должен явиться, потому что вы поставили на это своё право переводить.

Илья посмотрел на подпись. Она действительно создала новый долг — перед ним. Не денежный, не родовой и не военный. Пётр должен был сохранить Илье его место между сторонами.

— Он может отказаться до рейса, — сказал Илья.

— И снова станет одним против троих.

— Тогда я откажусь от поручительства вместе с ним.

— И обмен сорвётся.

Они оба знали, что это не свобода выбора.

Марта взяла с карты серый пакет со схемой правого прохода. Печать из хлебного мякиша оставалась цела.

— Караул на паром не пойдёт, — решила она. — Один представитель встретит Жеребцова на пристани после высадки. До этого никто из двадцати не отделяется. Селиванов берёт только экипаж, Дорофея, Жеребцова во вспомогательной лодке и тех, кто указан в соглашении. Оружие остаётся в рубке под замком, кроме оружия капитана.

— У капитана нет оружия.

— Тем лучше.

— Запишите отдельным условием.

— Уже записываю.

Она добавила, что денежное требование не рассматривается до завершения обмена, местный выход засчитывается только с согласия Петра после рейса, а портовая команда обязана предъявить журнал. Это было больше, чем предложил Илья, и меньше, чем требовал каждый из троих. Главное изменилось практически: вооружённый караул не участвовал в передаче, Петра не выводили из двадцати, а весь состав переходил как одна группа до предъявления частных и служебных требований.

— Почему согласились? — спросил Илья.

Марта не подняла глаз.

— Потому что двенадцать в пакгаузе. Потому что вода прибывает и убывает без уважения к нашим формам. И потому что, если караул возьмёт одного на косе, завтра Дорофей спрячет не сваю, а людей.

Она поставила печать комиссии. Потом придвинула Илье лист.

— Переведите для косы до темноты.

— Дословно?

— Так, чтобы караул остался на берегу, а двадцать сели на паром.

— Это не одно и то же.

Марта устало посмотрела на него.

— Теперь я знаю.

Илья сделал две копии. В комиссионной написал «требования временно не исполняются до завершения передачи». Для Дорофея — «ни один из двадцати не будет взят отдельно, пока все не ступят на каменскую пристань». Под обеими строками указал, что это не прощение денег, не отмена выхода и не признание военной службы. Гаврилов настоял, чтобы обе версии лежали рядом и имели один номер.

Когда лодка отходила к косе, в окне дома Илья увидел Аглаю. Она держала лампу, заслоняя пламя ладонью, и смотрела не на него, а на очередь у пакгауза. Он подумал о Степане, чьё имя оставалось во внутренней обложке книжки, и не поднял руки. Сегодня одно скрытое имя не участвовало в споре. От этого тайна не стала легче.

На косе Дорофей выслушал перевод до конца. Пётр спросил только, будет ли завтрашний выход засчитан ему самому. Илья показал строку. Старик поставил рядом новый знак — одну ветвь вместо трёх.

— Это его ветвь, — объяснил он.

Лысенко прислал с лодкой свой ответ: караул останется у пристани, но распоряжение Жеребцову вручат немедленно после высадки. Брагин ответа не прислал. Видно было, как в его сарае движется огонь: там искали старые книги.

Ночью двадцать расположились выше косы. Пётр сел у вспомогательной лодки и положил ладонь на новую уключину. Дорофей отмечал на песке завтрашний поворот, но каждая волна стирала корму нарисованного парома.

Илья остался ждать подъёма вместе с ними. До начала обмена теперь требовалось не только совпадение числа и глубины. Нужно было, чтобы три долга не были взысканы в одну минуту с одного человека.

Перед рассветом вода коснулась нижнего сучка.

Паром снялся с якоря.

Глава 7. Обмен

К рассвету вода поднялась ровно настолько, чтобы скрыть нарисованный Дорофеем паром, но не его ошибки. Старик стоял по колено у нижнего сучка кривой ивы и смотрел, как течение отрывает от песка вчерашние линии. На берегу двадцать человек просыпались молча: никто не хотел первым произнести, что сегодня их снова могут не повезти.

Селиванов подвёл паром без флага. На мачте осталась одна мокрая верёвка, и от каждого порыва она била по дереву, словно кто-то наверху требовал впустить его. Капитан держал нос против струи короткими ударами машины. Угольный дым стлался низко, смешивался с туманом и возвращался на палубу.

Илья сидел у рубки с двумя листами соглашения под клеёнкой. В комиссионном экземпляре передача начиналась после проверки полного состава. В записи Дорофея люди должны были войти на паром все вместе, чтобы ни один не оказался «взят с воды». Гаврилов поставил один номер на обеих версиях, но бумага не перестала от этого обозначать разные действия.

— Сначала лодка, — сказал Дорофей, когда нос парома дошёл до косы. — Потом люди.

— Сначала список, — возразил Гаврилов. — Иначе как подтвердим состав?

Илья перевёл не слова, а порядок. Пётр Жеребцов отвёл вспомогательную лодку к правому борту и закрепил её коротким концом так, чтобы она могла принять удар течения. Дорофей поднялся на нос. Только после этого Гаврилов сошёл на песок с папкой, а Илья назвал первое имя.

Люди отвечали по-разному. Одни говорили «здесь», другие поднимали руку, третьи называли двор вместо себя. Ян Марков, которого на косе звали Яником, не отозвался ни на одно имя, пока Дорофей не коснулся его плеча. Тогда он показал на вывихнутую ногу и сказал:

— Нога здесь. Я — пока не знаю.

Гаврилов хотел записать отказ от ответа. Илья заставил его оставить поле пустым и отметил присутствие свидетелями. На одиннадцатом имени выяснилось, что Лука Брагин прислал мальчика с требованием задержать Петра до сверки расчёта. Мальчик стоял в лодчонке за паромом, прижимая к груди книгу в кожаной обложке, и не решался подойти ближе.

— Поздно, — сказал Дорофей.

— Требование подано до посадки, — сказал Гаврилов.

— Подано кому? — спросил Илья.

Мальчик протянул книгу. На вложенном листе Брагин написал, что нашёл две выдачи леса и три меры смолы, которых не было во вчерашней копии. Ни цены, ни срока на листе не стояло. Зато внизу появилась фраза: «До выяснения не выпускать за пределы Каменки».

— Мы ещё не в Каменке, — сказал Пётр.

Это был первый смех за два дня. Даже Ян приподнялся на двери. Илья вернул лист мальчику.

— Передай: расчёт примут после высадки. Запрет без подписи комиссии не действует. Книгу не мочи.

Мальчик отплыл, а Гаврилов внёс в поле замечаний время предъявления. Список дошёл до двадцатого имени. Все были на косе. Никто не оказался заменой, покойником или человеком, которого видели только родственники. Илья трижды пересчитал головы: девятнадцать стояли, Ян лежал на двери.

— Полный состав, — сказал он.

Дорофей не двинулся.

— Теперь их слова.

Каждый должен был услышать, что после высадки его не вернут на косу, не удержат вместо встречного и не отделят до завершения передачи всей двадцатки. Илья произносил условие двадцать раз. К десятому оно стало походить на молитву, к пятнадцатому — на приказ, к последнему — на оправдание. Некоторые повторяли его за ним. Пётр спросил, считается ли вспомогательная лодка частью парома. Селиванов выругался, но Илья добавил на полях: «Лодочник, следующий на привязи у правого борта, входит в передаваемую группу до постановки обеих лодок у пристани».

Только тогда началась посадка.

Дорофей ставил людей не по именам, а по весу и способности держаться на ногах. Сильных — к бортам, слабых — ближе к машине, Яна — поперёк кормы на той же двери. Гаврилов переставлял галочки вслед за каждым телом и сердился, когда порядок не совпадал со списком. Илья стоял между ними и чувствовал, как слово «состав» меняет смысл: на бумаге оно означало двадцать строк, на палубе — наклон досок под ногами.

Пётр отвязал вспомогательную лодку последним. Он остался в ней один, с двумя вёслами и коротким шестом. От караула на пароме не было никого. Лысенко ждал в Каменке, и это отсутствие ощущалось сильнее винтовок.

— Правый проход, — сказал Дорофей.

Селиванов повторил:

— Правый проход.

— Нос к сухой лозе.

Илья перевёл в команду рулю:

— Два деления вправо, держать иву по носу.

Селиванов повторил. Машина ударила. Паром оторвался от косы.

Сначала течение не сопротивлялось. Оно приняло плоское дно и понесло туда, куда указывал нос. Потом из тумана показалась восстановленная свая закола. Вода покрывала её, но над поверхностью стоял маленький обратный бурун. Дорофей поднял ладонь.

— Не гони.

— Малый ход, — перевёл Илья.

Селиванов повторил и сбросил пар. Пётр в лодке ушёл вперёд, поймал ворот шестом и отвёл привязь от сваи. На миг лодку развернуло поперёк. Пётр лёг на весло всем телом; дерево выгнулось, вода вошла через борт.

Один из людей кинулся к канату.

— Не трогать! — крикнул Дорофей.

Илья не успел перевести. Селиванов понял сам и ударил рычагом. Паром подался назад на полсажени, натяжение ослабло, Пётр выровнял лодку. Его лицо было серым, но он поднял весло и показал, что уключина цела.

— Его ветвь, — сказал Дорофей.

Илья вспомнил знак на соглашении. Один личный выход Петра исполнялся не после обмена и не перед ним. Он был самим проходом. Если лодка перевернётся, комиссия запишет несчастный случай; Вязовый — неисполненный выход; Брагин — потерю должника. Только Пётр не получит своего слова.

За сваей фарватер сузился. Справа вода крутилась над затонувшим воротом, слева тянулась красная муть нового наноса. Дорофей показывал пальцами глубину, Илья превращал её в команды, Селиванов повторял. Трижды лот касался дна. На третий раз груз задержался в глине, и лотовый выдернул верёвку без свинца.

— Дальше по сучку, — сказал Дорофей.

Кривая ива уже скрылась за туманом.

— Сучка не видно.

— Мне видно.

— Капитану — нет.

Старик посмотрел на Илью так, будто тот снова требовал выдать тайный ход комиссии. Потом указал на полосу спокойной воды между двумя рябями.

— Веди между дыханиями.

Такой команды у руля не существовало. Илья видел две дрожащие полосы, но не знал, которую Дорофей называл вдохом. Он мог перевести образ буквально и погубить всех с сохранением точности. Мог назвать направление сам и присвоить знание лоцмана.

— Держать середину гладкой полосы. Нос на тёмный камыш, — сказал он.

Дорофей не подтвердил и не возразил.

Паром прошёл. Дно один раз скребнуло по песку, люди качнулись, Ян застонал, но красная муть осталась слева. Вспомогательная лодка вышла следом. Когда глубина снова стала достаточной, Селиванов дал полный ход и только тогда вытер ладонью рот.

— Схему вашу после рейса сожгу, — сказал он.

— Схема у вас в сейфе, — напомнил Гаврилов.

— Поэтому и говорю после рейса.

Каменка появилась не берегом, а звуком. Сначала донёсся скрип портового крана, потом удары по воротам пакгауза, потом голоса. На пристани стоял караул Лысенко. За ним теснились родственники двенадцати береговых, которых должны были передать навстречу. Ещё дальше собрались люди, пришедшие увидеть, кого комиссия назовёт свободным.

Марта ждала у самого края без оружия. Рядом лежали двенадцать береговых знаков — обструганные дощечки с именами и отметками дворов. Дорофей потребовал их ещё вчера вместо комиссионных расписок. Марта согласилась, но велела продублировать каждую дощечку номером из списка.

Паром не мог сразу пристать: встречный ветер прижимал корму к сваям старого причала. Селиванов подал назад. Пётр завёл вспомогательную лодку между бортом и пристанью, перебросил конец и первым ступил на камень.

Лысенко протянул ему сложенное распоряжение.

— После всех, — сказал Илья с палубы.

— Он уже высадился.

— Лодка ещё на воде. Группа не передана.

Начальник караула ухватил Петра за рукав. Дорофей мгновенно бросил носовой конец обратно на палубу. Паром отошёл от причала на ширину ладони, потом на две. Люди у борта закричали.

Марта шагнула между Лысенко и Петром.

— Руку уберите.

— Я вручаю распоряжение.

— Вы удерживаете лодочника до постановки судна. Это запрещено моим условием.

Лысенко отпустил рукав, но распоряжение не убрал. Пётр держал конец обеими руками и смотрел не на караул, а на Дорофея. Старик снова подал канат. Пётр заложил его за тумбу, паром ударился бортом и замер.

Теперь требовалось высадить всех двадцать и пересчитать их на пристани до освобождения двенадцати. Но трап был узким. Если люди сходили по одному, каждый на несколько мгновений оказывался отделён от остальных. Дорофей потребовал считать передачей только тот миг, когда последний ступит на камень. Марта требовала отмечать каждого сразу, иначе в толпе можно было потерять человека.

— Отметка не передача, — решил Илья. — Пишем присутствие на пристани. Состояние всей группы меняется после двадцатой отметки.

— Состояние людей не меняется строкой, — сказал Дорофей.

— Поэтому строка подождёт последнего.

Первым вынесли Яна. Четверо подняли дверь, прошли по трапу и положили её в очерченное мелом место. Затем сошли остальные. Гаврилов называл номера, Илья — имена. Родственники кричали поверх обоих. Кто-то узнал мужа, кто-то брата, кто-то человека, которого считал погибшим. Караул сдерживал толпу древками винтовок.

На семнадцатом Пётр всё ещё стоял у тумбы. Лысенко держал распоряжение перед его лицом, но не касался его. На девятнадцатом с парома сошёл Дорофей.

— Ты не в составе, — сказал Гаврилов.

— Я свидетель воды.

Двадцатым должен был стать Пётр. Он отвязал вспомогательную лодку и подтянул её выше по камню. Лысенко шагнул ближе.

— Пётр Жеребцов, вам предписано оставаться при пристани до разбора неявки.

Пётр не взял бумагу.

— Я ещё лодку держу.

— Лодка стоит.

— На воде.

Дорофей коснулся каната. По местному обычаю человек, державший лодку у чужого берега, ещё принадлежал переходу. По комиссионному листу его ноги уже были на пристани. Илья увидел, как обе стороны приготовились исполнить удобный смысл.

Он спустился по трапу, взял канат из рук Петра и передал Селиванову.

— Лодка принята капитаном. Пётр вышел из лоцманской команды. Двадцать присутствуют на пристани полным составом.

Гаврилов поставил последнюю отметку. Марта написала под списком время. Дорофей приложил к полю печати два пальца, мокрые от каната.

— Передача совершена, — произнёс Илья сначала для островитян, потом для комиссии.

Только после этого Пётр принял распоряжение. Лысенко велел двум караульным встать рядом, но Марта остановила их:

— Он остаётся при пристани под поручительством. Не под стражей.

— Разница кончится, как только он побежит.

— Тогда сначала дайте ему побежать.

Пётр развернул лист. Читать он умел медленно. Илья предложил помочь, но тот отказался и повёл пальцем по строкам сам.