Переводчик между берегами

Илья назвал его по-береговому. Игнат остановился.

— Ратша дошёл?

— Дошёл.

— Значит, половина слова на месте.

Караульный подтолкнул его стволом, не сильно, скорее напоминая порядок. Игнат не двинулся.

— Скажите им, чтобы не трогали, — обратился он к Илье. — Я иду, пока иду сам.

Илья перевёл. Начальник караула пожал плечами:

— Пусть идёт. Нам тоже хочется кончить до дождя.

Игнат ступил на сходню, но у меловой черты остановился снова.

— Здесь что?

— Разделение сторон до передачи.

— На воде нет сторон.

— На пароме есть.

— Тогда это не паром.

Он всё же перешагнул черту. Остальные последовали за ним. Никто не сел. Они встали у цепи, лицом к реке, и паром сразу стал похож не на судно, а на двор без крыши.

Марта пришла с писарем Гавриловым и двумя санитарами. Под серым кителем у неё был шерстяной платок; свободный конец она заправила за пояс, чтобы не мешал. Гаврилов нёс доску для бумаг и жестяную коробку с печатью. Санитары поставили у сходни бочку с раствором и велели задержанным показать узлы.

Игнат прикрыл свой локтем.

— Одежду уже обрабатывали, — сказал Илья.

— Позавчера, — ответил санитар. — А ночевали они в караулке.

— Мы не вошь, чтобы нас по два раза травить, — сказал Игнат.

— Он отказывается? — спросила Марта.

— Он спрашивает, почему повторяют обработку.

— Потому что обменяем вошь — через неделю обменивать будет некого.

Илья передал смысл без её резкости. Игнат выслушал, развязал узел и вытащил рубаху.

— Скажи начальнице: вошь не знает, чей на ней двор.

— Она это и говорит.

Игнат впервые посмотрел на Марту прямо. Та не поняла слов, но поняла взгляд и кивнула санитару. Двенадцать узлов приняли у бочки.

На островной стороне туман поредел. Проявилась чёрная линия камышей, затем крыша часовни без креста и высокий знак у входа в протоку — две связанные жерди. Оттуда должна была выйти лодка Дорофея и встретить паром у песчаной косы. Дальше комиссияскому рулевому хода не давали: после летних обстрелов островитяне сняли бакены, а новый фарватер знали только их лоцманы.

Первый гудок прозвучал коротко. Из рубки высунулся капитан Селиванов.

— Уголь жжём, — сказал он Марте. — Или отваливаем, или глушимся.

— Ждём лодку.

— Ждать можно и без пара. Только потом ещё час разводить.

— Через час вода будет выше.

Селиванов провёл ладонью по усам. Илья знал этот жест: капитан не любил, когда ему объясняли реку люди с берега.

— Выше у причала, — сказал он. — На косе течение боковое. Ещё четверть — и нас понесёт кормой на старые сваи.

Марта посмотрела на Илью, словно это тоже требовало перевода.

— Сколько у нас времени?

— До второго гудка, — ответил капитан. — Потом я паром с людьми не поведу.

— Поведёте по приказу.

— По приказу я могу утопить бумагу. Людей — не обязан.

Марта ничего не сказала. Гаврилов наклонился к доске, делая вид, что проверяет листы.

Лодка показалась после первого гудка. Шла без паруса, под длинными вёслами. На корме сидел Дорофей в просмолённой куртке. Ратша стоял на носу босиком, хотя утро было холодным, и держал шест с развилкой. За ними теснились четверо мужчин; один нёс свёрнутое полотнище.

Они не подошли к причалу. Лодка остановилась в тридцати шагах, удерживаясь против течения. Дорофей сложил ладони рупором:

— Чей знак над паромом?

— Ничей, — крикнул Илья.

— Пустой шест — знак того, кто прячет знак.

Матрос Костыльный усмехнулся, но, встретившись с Ильёй глазами, отвернулся.

— На время передачи паром не принадлежит ни стороне комиссии, ни береговому сходу, — прокричал Илья.

Дорофей посоветовался с гребцами. Человек со свёртком развернул край: серо-зелёная ткань, знак трёх причалов. На пароме начальник караула снял винтовку с плеча.

— Пусть не вздумают поднимать.

— Они не поднимают.

— Пока.

Марта приказала караульным отойти от сходни. Потом сказала Илье:

— Пусть подходят. У нас подписанное соглашение.

Илья показал Дорофею клеёнчатый чехол. Старик велел гребцам подать лодку ближе, но у самой сходни Ратша упёр шест в сваю. Между бортами осталось два шага воды.

— Сначала слово, — сказал Дорофей.

— Слово подписано.

— Подпись видел мальчик. Слово должен услышать сход.

Марта стояла рядом и ждала перевода. Илья повторил требование.

— Хорошо, — сказала она. — Читайте.

Гаврилов закрепил соглашение на доске. Ветер поднимал нижний край листа. Илья прочитал первый пункт на языке комиссии, затем береговую колонку. При словах о двадцати названных людях Игнат и его товарищи перестали смотреть на острова и повернулись к нему. Дорофей слушал, прикрыв глаза. Ратша следил не за Ильёй, а за Мартой, будто хотел увидеть, где её лицо не совпадёт с чужими словами.

Второй пункт прошёл без возражений. На третьем Дорофей поднял ладонь.

— Ещё раз последнее.

Илья повторил: возвращённый канат не осуждает причал; принятие переданных людей не подтверждает права удерживать их.

— Не это. После имён.

Гаврилов нашёл строку:

— «Безопасность передаваемых лиц от момента посадки и до завершения взаимной передачи гарантируется обеими сторонами».

Илья перевёл так, как писал накануне: обе стороны держат людей своим словом, пока каждый не ступит на свой берег.

Дорофей открыл глаза.

— На бумаге стоит не так.

У Ильи похолодели ладони. Береговую колонку он составлял сам, но чистовой лист переписывал Гаврилов. В строке после имён писарь заменил длинное выражение одним словом из старой пристанской формы. Его употребляли в расписках за груз: тот, кто принимал мешки, отвечал за целость до разгрузки. Но у береговых это слово имело и другое, более тяжёлое значение. Гарантом становился не подписавший вообще, а тот, чьим двором можно взыскать ущерб. Если пропадал человек, взыскание не кончалось деньгами или товаром.

— Кто правил колонку? — спросил Илья у Гаврилова.

— Там то же самое. Короче только.

— Для кого то же?

Писарь покраснел.

— Вы вчера оставили помету у края. Я разобрал, что нужно свести.

— Я оставил два варианта, чтобы утром выбрать.

— Так выбрали бы вчера.

Марта протянула руку:

— В чём разница?

Дорофей ответил прежде, чем Илья успел перевести вопрос:

— Кто у вас гарант?

— Обе стороны, — сказал Илья.

— У стороны нет двора. У бумаги нет детей. Назови человека.

Илья объяснил Марте. Она слушала, всё сильнее прижимая платок к поясу.

— В нашем тексте гарантия означает обязательство органов, — сказала она. — Не личный залог.

— В их тексте переписано слово личного поручительства.

— Вами переписано.

— Гавриловым.

— Под вашим заголовком.

Гаврилов хотел возразить, но Марта остановила его взглядом.

— Исправьте сейчас.

Илья сказал Дорофею, что спорное слово будет заменено полным выражением. Старик покачал головой.

— Под ним печать.

— Поставим новую.

— Значит, вчерашнее слово было пустым.

— Оно было ошибкой переписчика.

— Ошибка — когда вместо двадцати пишут девятнадцать и видят пустое место. Здесь написали того, с кого брать.

В лодке у гребцов начали дрожать вёсла. Течение разворачивало нос, Ратша отталкивался шестом от сваи. Капитан Селиванов вышел из рубки и посмотрел вверх по реке.

— Пять минут, — сказал он.

Марта шагнула к самому краю палубы.

— Передайте Дорофею: комиссия отвечает за безопасность всех участников. Моё имя стоит под документом.

Илья перевёл.

— Её имя стоит с другой стороны листа, — ответил Дорофей. — Под береговым словом чьё?

— Печать одна.

— Печать круглая. Двор где?

Начальник караула подошёл ближе.

— Они тянут время. На косе, верно, никого нет.

Игнат повернулся к нему:

— Есть.

— Я тебя не спрашивал.

— А слово сказало за тебя, хотя ты его не спрашивал.

Караульный не понял, но услышал насмешку. Он перехватил винтовку обеими руками. Остальные задержанные разом подались к Игнату. Санитары отступили к бочке. Паром качнулся от общего движения, и свежая вода выплеснулась из ведра Костыльного.

— Всем стоять! — крикнула Марта.

Илья перевёл. На береговом языке приказ прозвучал как требование удержать лодку у причала; гребцы поняли его по-своему и налегли на вёсла. Лодка отдалилась на полкорпуса.

— Не уходите! — крикнул Илья.

— Кто держит? — спросил Дорофей.

Второй гудок ещё не прозвучал, но с пристани уже отвечало эхо первого, застрявшее между пакгаузами. Илья видел, как всё распадается на привычные объяснения. Для Марты островитяне искали предлог не выполнить договор. Для Дорофея комиссия хотела получить людей под словом, цену которого не собиралась платить. Для караула движение лодки было угрозой. Для двенадцати на палубе поднятая винтовка означала, что их возвращение кончилось до отплытия. Каждый был прав внутри своей фразы, и ни одна фраза не удерживала паром.

Он снял клеёнчатый чехол с соглашения и положил лист на доску.

— Зачеркните слово, — сказал он Гаврилову.

— Марта Карловна велела новую печать.

— Зачеркните одной чертой, чтобы старое читалось.

Марта поняла раньше писаря.

— Что вы собираетесь написать?

— Имя гаранта.

— Чьё?

Илья взял карандаш. Он мог назвать комиссию ещё раз, развернув личное слово в безличный оборот. Мог вписать Марту: она сама сказала, что отвечает. Но береговой поручитель отвечал не должностью. За него взыскивали с дома, с лодки, с тех, кто делил с ним огонь. Марта не принадлежала ни одному двору в дельте, и потому её подпись была для островов сильной как приказ и лёгкой как зола.

— Моё.

Она схватила его за запястье.

— Вы не сторона соглашения.

— Поэтому моё имя можно поставить в обеих колонках одинаково.

— Нельзя превращать государственный документ в семейную расписку.

— Он уже превратился. Только семьи пока нет.

— У вас есть жена и ребёнок.

Илья почувствовал, как карандаш упирается грифелем в бумагу. Марта знала, куда бить, и не пыталась делать вид, что речь лишь о форме.

— Есть.

— Тогда не раздавайте их в обеспечение чужих ошибок.

В лодке Дорофей сказал гребцам что-то короткое. Правое весло поднялось. Ещё мгновение — и они развернутся вниз по течению.

Илья высвободил руку.

— Если они уйдут, двенадцать останутся у вас, двадцать — у них. К вечеру каждый берег скажет, что другой не дал гарантии. Завтра это слово будет стоить уже не семьи, а выстрела.

— Не вам решать цену.

— Её уже назначил ваш писарь.

Гаврилов побледнел так, словно приговор относился к нему одному.

Илья провёл черту через спорное слово. Рядом, в обеих колонках, написал: «Илья Коренев держит безопасность переправы своим именем до возвращения парома к причалу Каменки». Береговую строку пришлось сделать длиннее. В ней не было «безопасности» как состояния. Было: если из тех, кого ведёт паром, кто-либо будет отнят водой или человеком, Илья выйдет отвечать перед обоими берегами.

— Прочти, — велел Дорофей.

Илья прочитал.

— Дом назови.

— У меня нет берегового дома.

— Тогда чем отвечаешь?

Вопрос долетел через воду тихо, почти без крика. Игнат опустил узел. Ратша перестал толкаться шестом и смотрел на Илью.

— Тем, что после нарушения не смогу говорить ни за один берег.

Дорофей молчал.

Марта сказала:

— Этого мало даже для них.

— Для меня — всё.

— Вы уверены, что они различают эти вещи?

— Сейчас узнаем.

Илья повторил ответ на береговом языке. Там не было должности переводчика в том смысле, который признавала комиссия. Он назвал себя тем, кому дают чужие слова пройти через рот. И сказал: если слово будет нарушено, его рот закроют для обоих берегов.

Игнат первым коснулся пальцами груди. За ним то же сделали ещё трое на палубе. Это не было приветствием или клятвой; так отмечали услышанное обязательство, не обещая согласия.

Дорофей спросил:

— Начальница слышала твою цену?

— Слышала.

— Не отнимет её после пристани?

Илья перевёл вопрос Марте.

Она смотрела на исправленную строку. Второй гудок ударил над водой — два коротких, один долгий. Селиванов выругался в рубке и дёрнул машинный телеграф.

— Если паром вернётся с теми же людьми, — сказала Марта, — я отстраню вас за самовольную правку. Если вернётся с обменом, рассмотрю правку как действие в чрезвычайных обстоятельствах.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Илья передал Дорофею без смягчения. Старик усмехнулся:

— Вот теперь обе колонки похожи.

Он велел подать лодку. Ратша убрал шест, Костыльный поймал брошенный конец. Двое гребцов поднялись на паром. Ратша и человек со знаком трёх причалов остались в лодке; едва Дорофей перенёс ногу через борт, мальчик отдал конец, и лодку понесло к косе.

Дорофей ступил на палубу и сразу провёл подошвой по меловой черте. Мел размазался, но черта осталась.

— У воды две стороны, — сказал он Игнату. — У доски, видно, три.

— Сегодня четыре, — ответил Игнат и кивнул на Илью.

Дорофей взял доску с соглашением. Он читал медленно, касаясь ногтем каждой строки. У исправления остановился.

— Чернила разные.

— Карандаш и чернила, — сказал Илья.

— Карандаш вода смоет.

Гаврилов торопливо открыл жестяную коробку. Печатная подушка отсырела. Он несколько раз прижал к ней печать и поставил круг поверх исправления. На бумаге проступила только половина букв, зато край захватил обе колонки.

Дорофей вынул из кармана нож. Караульные подняли винтовки.

— Стоять, — сказала Марта.

Старик надрезал большой палец, прижал его рядом с печатью и оставил тёмный овальный след.

— Теперь вода размоет обоих, — сказал он.

— Кровь не нужна, — сухо произнесла Марта, выслушав перевод.

— Ему тоже, — ответил Дорофей и показал на палец.

Капитан Селиванов ударил в колокол на рубке.

— Отдать концы!

Марта сошла на причал. Гаврилов замешкался, будто не понимал, где его место, и прыгнул следом уже после того, как сходню начали втягивать. Начальник караула оставил на пароме четверых людей. Двенадцать возвращаемых стояли у левого борта; Дорофей с гребцами — у правого. Илья остался возле стёртой черты.

— Вы сойдёте на косе, — крикнула Марта.

— По соглашению гарант до возвращения парома, — ответил он.

Она услышала, но не стала спорить при Дорофее.

Машина толкнула палубу снизу. Сваи поплыли назад. Пустой шест над рубкой дрожал, и на его верхушке висела одна капля. С берега паром провожали молча. Только санитар ругался из-за узлов с необработанной одеждой: их забыли у бочки.

Костыльный принёс Илье бухту тонкого конца.

— Обвяжись.

— Зачем?

— Раз ты теперь всё держишь.

Он говорил без улыбки. Илья взял конец и положил рядом на палубу.

В протоке течение ударило в борт. Паром развернуло на четверть, и Селиванов дал машине задний ход. С косы поднялась стая мелких птиц. За ней обнаружились три лодки, вытащенные на песок, и люди — не двадцать, а шестеро. Они стояли вокруг маленького костра. Остальных не было видно.

Начальник караула подошёл к Илье.

— Где ваши двадцать?

Дорофей ответил, не дожидаясь перевода:

— Не ваши. И не здесь.

Илья почувствовал, как все на палубе снова меняют положение, хотя никто ещё не шагнул. Личное поручительство удержало паром у причала и вывело его на воду. Оно не создало людей на косе.

— Где они? — спросил он.

— За внутренним рукавом, — сказал Дорофей. — Ночью вода сняла мостки. Большая лодка не прошла.

— Почему не предупредили?

— Лодку послали до подъёма. Она не вернулась.

— Тогда обмен сегодня невозможен.

— Передача сегодня возможна. Обмен — когда дорога даст.

Илья перевёл караульному. Тот засмеялся коротко и зло.

— Отлично устроились. Мы отдадим двенадцать, а потом подождём, пока их дорога соизволит.

Игнат повернулся к Дорофею:

— Нас поведут обратно?

Старик не ответил.

Паром приближался к косе. Вода здесь была бурой, с белыми косыми гребнями. Селиванов держал нос против течения и кричал промеры Костыльному. Пустой шест наклонялся над всеми, как стрелка, не решившая, куда указывать.

Илья поднял соглашение. Печать ещё блестела, отпечаток пальца Дорофея расплывался по волокнам бумаги. Его собственное имя стояло между двумя несовместимыми обещаниями. Комиссия считала, что безопасность кончается доставкой людей по списку. Берег считал, что поручитель отвечает за каждого, кого вывел на воду. Если повернуть назад, Дорофей скажет, что Илья не удержал слово перед двенадцатью. Если высадить их без встречной группы, Марта назовёт это односторонней сдачей.

— Никто не сходит, — сказал он сначала на языке комиссии, потом на береговом. — Паром ждёт у косы до возвращения лодки. Двенадцать остаются на нашей половине палубы. Люди Дорофея — на своей. Караул не переходит черту. До появления двадцати передача не началась.

— Ты распоряжаешься паромом? — спросил Дорофей.

— Нет.

— Тогда кто удержит капитана?

Илья посмотрел на рубку. Селиванов слышал всё, что говорили по-комиссионному.

— До полудня постою, — сказал капитан. — Потом уголь или вода решат за вас.

Дорофей кивнул:

— Вот это гарант.

Паром ткнулся носовым брусом в песок. Матросы сбросили сходню, но Илья встал перед ней. Шестеро на косе двинулись навстречу и остановились, увидев, что никто не сходит. Среди них был Ратша: лодка уже лежала на песке, а мальчик держал в руках те самые чулки, которые Илья дал ему вчера.

Мальчик поднял их над головой.

— Твои забыли слово! — крикнул он.

Илья не понял, о чулках он или о двадцати людях.

За внутренним рукавом ударил далёкий колокол. Один раз, потом ещё два. Дорофей прислушался.

— Лодка дошла, — сказал он. — Теперь узнаем, вернётся ли.

Илья стоял у сходни, не позволяя ни одной стороне назвать ожидание передачей. Впервые его имя было не под переводом, а внутри него. И впервые ошибка в одном слове могла взыскать не с бумаги.

Глава 3. Соль на пристани

До полудня оставалось меньше двух часов, когда с Каменки пришёл катер комиссии.

Он не повёз ни людей, ни уголь. На носу под брезентом лежали шесть мешков зерна, а у рулевого стоял Гаврилов и держал над головой жестяную трубу с бумагами, словно от дождя следовало спасать именно их. Катер не мог подойти к косе вплотную. Матросы спустили плоскодонку, переложили в неё два мешка и трубу. Остальные четыре остались под брезентом.

— Это всё? — спросил Селиванов, когда плоскодонка ударилась о сходню парома.

— Это не вам, — ответил Гаврилов, поднимаясь на палубу. — Начальница велела выдать на пристани.

— На какой пристани?

Гаврилов посмотрел на песок косы, на шестерых островитян у погасшего костра, на двенадцать задержанных за меловой чертой и только тогда понял, что катер привёз его не туда.

— На этой, выходит. Приказ срочный.

Он вынул из трубы лист. Бумага была сухой, края — ровными, внизу стояла полная печать, не похожая на вчерашний полукруг. Илья прочитал заголовок: «О единовременной выдаче продовольственного зерна зарегистрированным дворам нижней пристани». Ниже перечислялись восемнадцать дворов, по пуду на каждый, с распиской старшего жильца. Шесть мешков как раз составляли назначенную меру. В конце Марта приписала карандашом: «Выдать без задержки. Незарегистрированным не отпускать. И. Кореневу перевести порядок на месте».

— Она знает, где мы? — спросил Илья.

— Знает, что паром задержан. С верхней пристани пришли за зерном ещё утром. Там толпа. Марта Карловна сказала отвезти сюда, пока не растащили склад.

Селиванов заглянул в лист через плечо Ильи.

— Шесть мешков на косе. Умно. Когда вода поднимется, выдадите рыбам по расписке.

— Катер перевезёт остальное, — сказал Гаврилов. — Начинайте с двух.

На береговом языке «двор» нельзя было прочитать как строку в ведомости. Двором называли и настил с домом, лодочным сараем и общей печью, и людей, которые держали один причал, и род, даже если часть рода зимовала в другом рукаве. Вязовый двор мог насчитывать три крыши и семь семей; дом Марка после пожара не имел крыши вовсе, но Яника всё равно называли человеком из дома Марка. Комиссия же ставила двор там, где обходчик однажды увидел дверь, хозяина и отдельный очаг.

В списке Марты значились Вязовый, Костровой, два Песчаных — первый и второй, Селезнёв, Мельничный и ещё двенадцать названий. Дома Марка не было. Не было Трёх Причалов, хотя человек с их знаком сидел сейчас у костра. Не было Рыбачьей вдовы: её настил смыло весной, а сама она жила по очереди у дочерей. Зато Песчаных было два, потому что обходчик застал две двери на одном общем настиле.

— Прочти, — сказал Дорофей.

Илья прочитал названия так, как они стояли в бумаге.

После четвёртого его остановили. Человек со знаком трёх причалов поднялся с песка.

— Ты дважды назвал Песчаный.

— В учёте два хозяйства.

— Там один огонь.

— Две двери.

— Дверь ест зерно?

На пароме засмеялись. Смех был негромким, но Гаврилов покраснел.

— Передайте им, — сказал он, — что списки составлялись по числу самостоятельных хозяйств. Каждому зарегистрированному хозяйству положено поровну.

Илья перевёл «самостоятельное хозяйство» как людей, которые отвечают за собственный котёл и работу. Это было ближе всего и уже неверно: у островитян собственный котёл не отделял человека от родового двора, если лодки вытаскивали вместе.

— Кто решил, чей котёл собственный? — спросил Дорофей.

— Обходчик.

— Он ел из него?

— Он записал жильцов.

— Значит, зерно получит его письмо.

Ратша подошёл к сходне, всё ещё сжимая Ильины чулки. На косе он казался меньше, чем вчера в дверях комиссии. Пальцы ног посинели от мокрого песка.

— Вязовому дадут? — спросил он.

— Вязовый есть в списке.

— Один мешок?

— Пуд.

— На какой дом?

— На двор.

— У нас три дома.

Гаврилов услышал знакомое число и спросил, о чём речь. Илья объяснил.

— В реестре Вязовый двор один. Значит, один паёк.

— А Песчаных два, — сказал Илья.

— Потому что они разделены.

— Для обходчика. Не для них.

— Мы не можем кормить по родословным. У нас восемнадцать единиц и восемнадцать пудов.

Слово «единица» Илья не перевёл. Он посмотрел на два мешка у сходни. Мокрая мешковина темнела снизу; зерно ещё не промокло, но долго держать его на открытой палубе было нельзя. Над внутренним рукавом снова ударил колокол: один протяжный звон. Дорофей повернул голову. Это не был условный ответ посланной лодки.

— Вода у мостков, — сказал он. — Поднимают настил.

— Наши двадцать пройдут? — спросил Игнат.

— Если успеют до перелива.

Селиванов вышел из рубки с карманными часами.

— Полтора часа. Потом снимаюсь. Катер пусть заберёт ваш хлеб или остаётся вместо нас.

Гаврилов разложил на доске ведомость и чернильницу.

— Начнём выдачу. Где старший Вязового двора?

Ратша поднял руку.

— Не смеши, — сказал писарь. — Совершеннолетний кто?

Илья перевёл вопрос. Мальчик опустил руку не сразу.

— Дед Матвей за рукавом. Игнат здесь.

Гаврилов посмотрел на Игната за чертой.

— Он задержанный. Расписываться за хозяйство не может.

— Почему? — спросил Илья.

— Потому что находится под стражей комиссии.

— Его возвращают этому двору.

— Пока не вернули. Вы сами запретили считать передачу начатой.

Собственная точность вернулась к Илье чужим голосом. Если Игнат уже принадлежал Вязовому двору, двенадцать можно было признать переданными без встречных двадцати. Если он оставался задержанным комиссии, двор не имел здесь взрослого получателя. Одно и то же ожидание требовало двух разных имен.

— Пусть распишется Ратша, — сказал Илья.

— Несовершеннолетний.

— Здесь его признают посыльным двора.

— Посыльный переносит бумагу, а не получает продовольствие. Следующий.

Человек со знаком трёх причалов шагнул к сходне.

— Три Причала, — назвал он себя.

Гаврилов провёл пальцем по списку.

— Нет такого.

Илья не стал смягчать. Человек выслушал, затем снял с шеи деревянную дощечку. На ней были вырезаны три сходящихся мостка и девять коротких зарубок.

— Девять лодок ставят к нашим сваям. Весной мы вывели Мельничный, когда у них лёд унёс настил. Летом дали две сети Вязовому. Чей тогда двор был?

— Это обязанности между дворами, — перевёл Илья Гаврилову.

— Обязанности пайка не создают.

— Для них создают.

— В бумаге нет.

Илья передал ответ. Человек убрал дощечку и сказал:

— Тогда в бумаге нет девяти лодок. Когда позовёте, пусть бумага гребёт.