Прокат семейных воспоминаний

Первый назывался «Согласие участника восстановительного исследования». Имя было вписано с нажимом: Софья Павловна Веденеева. Год рождения, адрес в районе речного порта, перечень предметов — фотоальбом, скатерть, жестяная коробка. Ниже шёл печатный текст о фиксации эмоциональных реакций для изучения последствий паводка и помощи пострадавшим в восстановлении утраченных семейных связей.

Надежда прочитала лист дважды.

— Где продолжение?

— На обороте.

На обороте участник разрешал хранение исследовательского образца пять лет, обезличенное описание результатов и однократное воспроизведение в присутствии специалиста. О платной выдаче, прокате или передаче третьим лицам не было ни слова.

Подпись Софьи стояла внизу. Возле подписи сотрудника сохранились две буквы фамилии и размазанная синяя линия.

— Пять лет закончились, — сказала Надежда.

— Семь лет назад.

— А продление?

Тимур подвинул второй лист. Это была внутренняя ведомость перевода исследовательских материалов в городской фонд. В графе согласий стоял знак, похожий на галочку. Третий лист оказался актом включения ПФ-17 в каталог проката. В строке «правообладатель и основание» было напечатано: «городской восстановительный фонд, согласие первичного владельца имеется».

— Имеется, — повторила Надежда.

— Имелось на исследование.

— Кто менял назначение?

— Комиссия. Орлов в ней был консультантом. Подпись председателя есть, юриста нет.

— Но пакет выдавали.

— Двадцать семь раз по электронной базе. Бумажный журнал начинается раньше, там ещё девять. Может, больше: за первый год страницы слиплись.

Надежда провела пальцем над подписью Софьи, не касаясь бумаги.

— Почему карточка показывала ограничение, а не запрет?

— Потому что при переносе базы букву «И» расшифровали как «индивидуальный». Исследовательский фонд стал индивидуальным прокатом. Потом кто-то заметил жалобу и закрыл выдачу вручную, но код не исправил.

— Кто пожаловался?

— Заявление без подписи. Просили прекратить использовать семейные вещи паводкового фонда. Орлов считает, что это копия, а оригинала никогда не было.

— Может, заявление не от Софьи.

— Может. Это ничего не меняет в согласии.

Надежда снова увидела Веру на больничной кровати. «Дочь моя бестолковая». Потом — улыбку, исчезнувшую при слове «Надя». Чужая подпись не разрешала этого объятия. Но отсутствие разрешения не делало объятие ненастоящим для той минуты.

— Она жива? — спросила Надежда.

— В деле нет свидетельства о смерти.

— Адрес старый.

— Район порта расселяли после паводка. Справочное бюро найдёт, если есть основание для служебного запроса.

— У нас есть основание.

— У нас есть основание прекратить выдачу.

Тимур достал из папки бланк акта. Поля уже были заполнены: ПФ-17, нарушение документального основания хранения, невозможность подтвердить действующее согласие, рекомендация перевести в изолированный фонд до решения комиссии. Не уничтожить — списать с прокатного баланса.

— Подпиши как оценщица, — сказал он. — Я подпишу как архивист. В восемь Орлов получит готовый акт.

— А исследование происхождения?

— После изоляции.

— Его уберут в подвал.

— Там сухо.

— Ты понимаешь, что в нём есть что-то от моей матери?

— Я понимаю, что твоя мать после сеанса назвала тебя именем женщины, чья подпись не разрешает прокат.

— Она называла Соню до сеанса.

Тимур впервые отвёл взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— В больнице сказала. До того, как я включила аппарат.

— Тогда тем более нужно остановиться.

— Нет. Нужно понять связь.

— Для этого ты вынесла пакет?

— Я вынесла его, потому что мать перестала меня узнавать.

— А теперь нашла причину задним числом.

Надежда придвинула акт к себе. В строке для подписи помещались фамилия и дата. Если она подпишет, нарушение останется в больничном журнале и в строке охраны, но сам ПФ-17 исчезнет из выдачи. Орлов сможет сказать проверяющей, что ошибка найдена и исправлена. Тимур сохранит носитель. Софью, если она жива, когда-нибудь разыщут.

Вера забудет чужой пирог через несколько дней. Возможно, забудет раньше. Возможно, остаточное чувство удержится и без пакета, как запах в кухне после закрытой духовки.

— Акт не объясняет вчерашнюю выдачу, — сказала Надежда.

— Вчерашней выдачи в базе нет.

— Есть вход и выход, есть больничный журнал.

— Если спросят, скажешь правду.

— А сейчас предлагаешь оставить базу ложной.

— Сейчас я предлагаю не сочинять ещё один документ, чтобы прикрыть первый.

— Списание тоже прикроет.

Тимур выдохнул и постучал пальцем по акту.

— Оно остановит следующие нарушения. Это не одно и то же.

В коридоре щёлкнул выключатель. Пришла уборщица. Скоро появится администратор, потом первая смена и клиенты, которые будут отдавать чужие воскресенья в окошко возврата. Надежде нужно было ехать в больницу. Пирог остывал у двери квартиры. Антон мог уже подписывать бумаги о переводе.

— Дай мне неделю, — сказала она.

— Для чего?

— Найти Софью Веденееву.

— Служебный поиск требует подписи Орлова.

— Найду без служебного.

— Это ещё одно использование данных не по назначению.

— Адрес двенадцатилетней давности не данные, а направление.

— Для тебя все запреты становятся направлениями, когда речь о матери.

Надежда взяла ручку, но акт не подписала.

— Если Софья подтвердит согласие, списание будет преждевременным.

— Она должна подтвердить коммерческую выдачу своих переживаний незнакомым людям. После того как её пакет уже выдавали тридцать шесть раз. Как думаешь, разговор начнётся с благодарности?

— Не знаю.

— А если запретит?

Надежда промолчала.

— Вот поэтому неделя тебе нужна не для согласия, — продолжил Тимур. — Тебе нужна неделя, пока отказ ещё не произнесён.

Он был прав, и именно это сделало разговор невыносимым. Надежда положила ручку.

— ПФ-17 нельзя оставлять в прежней ячейке, — сказал Тимур. — Код засвечен в ночном запросе. Утром система покажет несоответствие статуса.

— Тогда куда?

— В изолятор. По акту.

— А без акта?

— Никуда.

На дальнем стеллаже стояли серые коробки возвратной обработки. Туда попадали носители с повреждённой оболочкой, спорным остаточным профилем или жалобой клиента. На время проверки им присваивали код «ВО», и система не показывала их в каталоге, но они оставались на балансе проката. Решение о повторной выдаче принимала оценщица после осмотра и подписи архивиста.

Надежда посмотрела на лист приёмки. Тимур тоже понял, куда она смотрит.

— Нет, — сказал он.

— Остаточный профиль не определён.

— Это показание дорожного аппарата, а не дефект носителя.

— Оболочка деформирована.

— Ты только что сказала, что повреждений нет.

— Вмятина у контактного поля.

— След пальцев не повреждение.

— Пока мы не проверили, это неизвестно.

— Надя.

Он редко называл её сокращённо. Обычно говорил «Крылова», даже когда они вдвоём таскали коробки после протечки. Сейчас её имя прозвучало как последний способ вернуть ей собственную роль.

— Вера сказала «Соня» до сеанса, — ответила Надежда. — В карточке есть её старый район. Моя мать работала на складе после паводка. Это не только пакет чужой семьи.

— Возможно. Но связь не даёт тебе права держать его доступным.

— Я не оставляю доступным. Перевожу на обработку.

— Чтобы потом самой снять ограничение.

— Чтобы установить происхождение.

— В электронной форме нет такого основания.

— Есть «расхождение документального и сенсорного описания».

Тимур встал. Он был выше Надежды, но рядом со стеллажами всегда сутулился, будто архив требовал от людей уменьшаться. Он забрал ПФ-17 со светового стола и держал перед собой.

— Если я сейчас уберу его в изолятор, ты взломаешь ячейку?

— Нет.

— Вынесешь без записи ещё раз?

— Нет.

— Это ответы специалиста или дочери?

— Специалиста.

— Тогда подпиши акт.

Из приёмной донёсся скрежет ведра. Уборщица включила радио, диктор сообщил температуру и уровень воды в реке. Весеннего паводка не ожидалось: снег сошёл медленно, водохранилище принимало запас. Обычный прогноз на обычное утро. Двенадцать лет назад такие же цифры могли прозвучать слишком поздно.

Надежда открыла электронную карточку ПФ-17 на архивном терминале. Красная строка сообщала: «Выдача ограничена. Основание: обращение правообладателя». Ниже оставалось активным меню обработки.

Она выбрала смену состояния.

— Не делай этого, — сказал Тимур.

— Ты сам сказал: в прежней ячейке оставить нельзя.

— Я сказал списать.

— Для списания нужны две подписи. Моей не будет.

Поля открылись одно за другим. Старый код хранения: «ИП-4-17». Новый: «ВО-ДСО». Причина: расхождение документального и сенсорного описания. Требуемая проверка: происхождение первичного профиля, состояние оболочки, идентификация владельца. Ответственный оценщик: Крылова Н. С.

Система запросила номер физической бирки.

Надежда взяла из лотка жёлтую полоску, написала новый код и дату. Рука дрогнула только на последней цифре. Она наклеила бирку не поверх старой, а рядом, оставив видимыми и синюю букву «И», и поздний прокатный номер.

— Теперь несоответствия нет, — сказала она.

— Теперь есть документ о том, что пакет был у тебя сегодня утром.

— Должен быть.

— И срок проверки — пять рабочих дней.

— За пять дней можно найти Софью.

— Или ещё раз отвезти пакет в больницу.

Надежда нажала «сохранить». Терминал потребовал подтверждение архивиста.

Они смотрели на экран. Без Тимуровой карточки операция останется черновиком, ПФ-17 будет числиться в прежней ячейке, а утренняя сверка обнаружит его на столе. Тимур мог позвать Орлова, охрану или просто положить носитель в изолятор. Никакой ключ Надежда теперь не успела бы взять незаметно.

— Я не прошу скрыть, — сказала она. — Наоборот.

— Ты просишь меня оформить твою отсрочку.

— Оформить расхождение. Оно есть независимо от моей матери.

— Вчера ты воспользовалась дырой в учёте. Сегодня превращаешь дыру в служебную задачу.

— Да.

Тимур ждал оправдания. Надежда могла сказать, что Вера впервые обняла её за месяцы, что никакой акт не измеряет это объятие, что прокат существует именно ради одиноких людей и утраченной близости. Так говорил бы Орлов. От этого нарушение стало бы полезным, но не перестало бы быть нарушением.

— Я провела сеанс после запрета врача, — сказала она. — Согласие Веры было сомнительным. Согласия Софьи на прокат нет. Я внесу это в объяснительную. Но пакет связан с Верой до вчерашнего сеанса. Если мы спишем его сейчас, связь останется в подвале вместе с ошибкой.

— А если связь тебе только кажется?

— Тогда проверка это покажет.

— За пять дней?

— Покажет, что я не успела.

Тимур взял служебную карточку. Несколько секунд тёр большим пальцем угол пластика, потом приложил к считывателю.

На экране появились две фамилии: Крылова, Сафин. Время изменения — 07:26.

— Это не разрешение на выдачу, — сказал Тимур.

— Знаю.

— И не согласие на поиск человека по архивному адресу.

— Знаю.

— Я сегодня передам Орлову копию карточки Софьи и акт без твоей подписи.

— Передавай.

— Он снимет тебя с оценки.

— Возможно.

— Тогда пяти дней у тебя не будет.

Надежда распечатала квитанцию смены кода. Тонкая бумага выползла из терминала с тёплыми серыми буквами. Она подписала её и положила один экземпляр в папку ПФ-17, другой — в журнал приёмки. Затем вписала вчерашний вынос дорожного аппарата и номер пакета в пустую строку охраны. Время задним числом система принять не могла, поэтому рядом она поставила фактическое время внесения и ссылку на объяснительную.

Тимур наблюдал молча.

— Теперь поздно? — спросила Надежда.

— Теперь по-другому поздно.

Он отнёс ПФ-17 к серым коробкам возвратной обработки. Ячейка «ВО-ДСО» находилась на уровне груди. Тимур положил пакет горизонтально и закрепил дверцу пластиковой пломбой. Номер пломбы Надежда внесла в карточку.

Пакет остался в здании. Впервые с момента больничного сеанса ей стало легче дышать, и это облегчение показалось подозрительным: она не исправила нарушение, только сделала его видимым.

На часах было половина восьмого.

— Мне нужно к матери, — сказала она.

— А объяснительная?

— Напишу из больницы.

— Служебные документы из больницы не пишут.

— Тогда после перевода.

— Ты опять ставишь одно раньше другого.

— Да.

Надежда закрыла чемодан. Он стал лёгким без блока и пакета, но колёса всё равно гремели по коридору. У выхода она остановилась.

— Почему ты подтвердил?

Тимур уже снова сидел у журнала.

— Потому что акт списания без подписи оценщика тоже стал бы дырой. И потому что слово «исследование» в согласии должно хоть что-то значить.

— Спасибо.

— Не благодари. Найди донора раньше Орлова.

На улице начался мелкий дождь. Надежда позвонила Антону. Телефон был занят. Она набрала больничный пост; никто не ответил. До дома пешком десять минут, ещё пятнадцать до больницы на автобусе, если тот придёт сразу.

Она побежала за пирогом.

Форма стояла у двери там, где она её оставила. Полотенца сохранили немного тепла. Надежда не стала проверять середину и не переложила пирог на блюдо. Взяла форму обеими руками и снова вышла.

На лестнице позвонил Тимур.

— Орлов приехал, — сказал он.

— Рано.

— У него на столе распечатка ночных входов. Он спрашивает, почему ПФ-17 сменил код.

Надежда прижала телефон плечом. Под полотенцем форма обжигала ладонь через прихватку.

— Покажи ему карточку согласия.

— Уже показал.

— И что?

— Он спрашивает, кто такая Вера Крылова и почему её имя есть в больничном журнале рядом с номером нашего специалиста.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Надежда увидела через окно, как к дому подъехала машина Антона. Он вышел, не заметил сестру на лестнице и открыл багажник. Внутри лежала сложенная инвалидная коляска.

— Скажи Орлову, что объяснительная будет сегодня, — ответила она.

— Он требует тебя к восьми.

— В восемь переводят мою мать.

— Я так и сказал.

— Что он ответил?

— Что семейные обстоятельства не меняют код хранения.

Надежда посмотрела на пирог, на машину брата, на мокрый двор. Ещё вчера ПФ-17 можно было вернуть в ячейку и оставить всё произошедшее между больничной строкой и молчанием Тимура. Теперь в системе стояли две подписи, новый код и её имя как ответственной за проверку. Нарушение получило дату, пломбу и срок.

— Код уже изменён, — сказала она. — Поэтому теперь семейные обстоятельства придётся читать вместе с ним.

Она отключилась и пошла навстречу Антону, держа чужой сливовый пирог перед собой, как вещь, которую нельзя ни спрятать, ни выдать за доказательство.

Глава 5. Брат по телефону

Антон захлопнул багажник прежде, чем заметил Надежду. Инвалидная коляска внутри успела звякнуть металлической подножкой, словно сама напомнила, зачем он приехал. Потом он увидел сестру на крыльце — с формой под полотенцем, в расстёгнутом пальто и с мокрыми волосами — и посмотрел не на лицо, а на её руки.

— Это что?

— Пирог.

— Я вижу, что не капельница. Зачем?

Под полотенцем остывало то, что ещё ночью казалось Надежде доказательством. Теперь тесто просело в середине, сливовый сок проступил у края тёмным полукругом. Она могла сказать, что Вера попросила. Тогда пришлось бы объяснить, почему попросила именно сливовый и чьё возвращение собиралась праздновать.

— Маме, — ответила Надежда.

Антон открыл заднюю дверь машины и положил на сиденье папку. Прозрачный уголок не скрывал заголовка: «Доверенность». Ниже лежала копия паспорта Веры.

— В семь сорок утра?

— Перевод же утром.

— Поэтому я привёз коляску, вещи и договорился с заведующей. А ты принесла выпечку.

— Мы оба необыкновенно полезны.

Антон не улыбнулся. За два года он научился не отвечать на её короткие колкости, и это раздражало сильнее прежних ссор. Раньше он повышал голос, уходил, через неделю звонил будто ничего не было. Теперь говорил ровно, сохранял сообщения и приезжал с папками.

— Садись, — сказал он. — Опоздаем.

— Я на автобусе.

— Надя, форма у тебя в руках. Куда ты с ней сядешь?

Он произнёс её имя без просьбы и без тепла, как диспетчер назвал бы остановку. Надежда устроилась рядом с коляской. Пирог пришлось держать на коленях. Антон включил дворники, и щётки размазали дождь по стеклу, не очистив его с первого раза.

Машина пахла новой пластмассой и мятными леденцами. Раньше у Антона была старая «девятка» с пятном машинного масла на пассажирском коврике. Эту Надежда видела впервые.

— Купил?

— Взял у Вадима.

— Надолго?

— Какая разница?

— Никакой.

Он выехал со двора и сразу заговорил о больнице: новый корпус был восстановительным только по названию, койки там освобождали через десять дней, дальше требовался частный пансион или сиделка. Заведующая согласилась подождать до обеда с окончательным оформлением, если семья представит доверенность на распоряжение пенсией и оплатой ухода. Нотариус мог приехать к одиннадцати. Антон уже договорился.

— Нотариус должен убедиться, что мама понимает, что подписывает, — сказала Надежда.

— Он умеет.

— А ты заранее заполнил текст.

— Юрист заполнил. На меня — оплата лечения и коммунальных расходов. На продажу квартиры отдельно, если понадобится.

— Значит, понадобится.

— Сиделка стоит двадцать восемь тысяч в месяц. Пансион — больше. Её пенсия не покрывает даже половины.

— Квартиру можно сдавать.

— После ремонта. На какие деньги?

— Не продавать же её сейчас.

— Почему сейчас? Мы полгода об этом говорим.

Полгода они говорили по телефону. Антон звонил из машины, с лестницы, со склада, один раз из очереди в банке. Разговор всегда прерывался раньше, чем становилось понятно, кто будет мыть Веру, если она перестанет вставать. Он называл суммы, Надежда называла дни, когда приезжала к матери. Каждый предъявлял свой вид участия и считал чужой недостаточным.

— Вчера она была согласна на перевод? — спросила Надежда.

— Вчера она узнала врача и поняла, куда едет.

— Меня она не узнала.

Антон повернул голову на секунду, потом снова посмотрел на дорогу.

— Ты сказала по телефону, что она называла тебя Соней.

— Она ждала Соню до того, как я пришла.

— Кто такая Соня?

— Её бывшая соседка. Возможно.

— Ты говорила: чужая память.

Надежда сняла ладонь с тёплого дна формы. На пальцах остался жирный след.

— Пакет принадлежит женщине, которая жила рядом с мамой после паводка. Я пока выясняю.

— То есть ты всё-таки что-то ей сделала.

— Провела сеанс.

Антон затормозил перед пустым переходом. Машину качнуло; форма поехала с колен, Надежда удержала её обеими руками. Под полотенцем что-то влажно хрустнуло.

— В больнице?

— Да.

— Без меня?

— Твоё согласие не требовалось.

— А мамино?

— Она согласилась.

— Она тебя не узнала, но поняла, на что согласилась?

— Я объяснила.

Светофор сменился. Сзади никто не сигналил — улица была пустой, только женщина в синем плаще переводила через дорогу собаку. Антон не трогался.

— Врач разрешил? — спросил он.

Надежда увидела в боковом стекле собственное отражение: мокрая прядь прилипла к щеке, ворот пальто завернулся внутрь. Лгать брату было бы легче, если бы ночью она не вписала нарушение в журнал.

— Нет.

Антон поехал. До больницы он больше не сказал ни слова.

У приёмного корпуса дежурила другая медсестра. Она знала Антона по имени и сразу показала, где поставить коляску. Надежда внесла форму в холл. Здесь пахло мокрой одеждой, кипячёным бельём и манной кашей; сливовый пирог добавил запах, которому в больнице не нашлось места.

— Еду в палату нельзя, — сказала медсестра.

— Она просила.

— Кто?

— Моя мама.

— После перевода, если врач разрешит. Сейчас сдайте в буфет или унесите.

Антон взял форму у Надежды и поставил на подоконник.

— Где Вера Сергеевна?

— Готовят. Давление утром высокое, доктор смотрит.

— Нас просили к восьми.

— Вас попросили быть готовыми к восьми. Это не одно и то же.

Медсестра ушла за дверь поста. Антон снял куртку, сложил её на коляску и открыл папку. Кроме доверенности там были квитанции, выписка, список лекарств и лист с расчётами. Суммы стояли в трёх колонках: квартира, уход, доля. Надежда успела увидеть число рядом со словом «долг», прежде чем он перевернул лист.

— Что за долг?

— Не сейчас.

— Твой?

— Расходы на маму.

— Расходы на маму называются расходами.

— А неоплаченные расходы — долгом.

— Кому?

Антон застегнул папку.

— Ты вчера использовала на ней чужую память против запрета врача. Давай не будем делать вид, что проблема — моя таблица.

— Одно не отменяет другого.

— У тебя никогда ничего не отменяет другого. Поэтому ты можешь ошибиться, нарушить и всё равно остаться главным проверяющим.

Дверь палаты открылась. Санитарка вывезла тумбочку, сверху лежали свёрнутые Верины кофты. За ней появилась Вера в больничном халате и шерстяной жилетке. Она шла сама, держась за локоть молодого врача. Седые волосы были собраны на затылке чужой резинкой с зелёным шариком.

Надежда шагнула навстречу.

— Мам, мы здесь.

Вера посмотрела сначала на неё, потом на Антона. На лице возникло внимательное выражение человека, который знает, что от него ждут ответа.

— Пирог принесла? — спросила она.

Надежда обрадовалась раньше, чем поняла: мать смотрела не на неё, а на подоконник.

— Принесла.

— Сонечка всё-таки не поленилась.

Антон медленно повернулся к сестре.

— Мама, это Надя, — сказал он.

Вера нахмурилась.

— Я вижу.

— А я кто?

Врач отпустил её локоть, но остался рядом. Вера разглядывала Антона с осторожной доброжелательностью. Надежда знала этот взгляд: мать пыталась угадать не имя, а степень опасности ошибки.

— Ты из третьего подъезда, — сказала Вера наконец. — У тебя отец голубей держал.

— Как меня зовут?

— Молодой человек, не устраивайте экзамен, — вмешался врач.

— Я её сын.

— В данный момент она может не вспомнить.

— Она помнит соседского отца с голубями.

Вера потянулась к рукаву Антона и стряхнула невидимую пылинку.

— Не расстраивайся, Лёша. Тебя по телефону всегда плохо слышно.

Антон отступил. Вера едва не потеряла равновесие, и Надежда подхватила её за плечи.

— В нашем дворе не было голубятни, — сказал Антон.

— Не спорь с ней.

— Это твой сеанс?

— Я не знаю.

— Вчера не знала, кто Соня. Сегодня уже соседка. Удобно.

— Антон, не здесь.

— А где? Ты сделала это здесь.

Врач попросил обоих выйти в коридор, но Вера вцепилась в Надеждин рукав.

— Не отдавай пирог, — сказала она. — Они всё по тарелкам разложат, а Соне нужен целый.

— Он твой, мам.

— Я сладкое не ем.

— Ешь.

— Ты лучше знаешь?

Вопрос прозвучал сердито и ясно. Надежда отпустила её плечи.

— Нет.

Молодой врач представился Павлом Ильичом, хотя Антон уже разговаривал с ним накануне. Утреннее давление Веры было выше обычного, после ночной спутанности она почти не спала. Немедленной опасности врач не видел, но перевозить её сейчас не рекомендовал. Нужно было повторить измерение через час и оценить состояние.

— Там нас ждут, — сказал Антон.

— Позвоните и предупредите.

— Если место отдадут?

— Тогда придётся согласовать другой день.

Антон посмотрел на часы.

— Вчера вы говорили, что перевод необходим.

— Необходимость перевода не делает полезной перевозку при любом состоянии.

— А чужая память могла поднять давление? — спросил Антон.

Павел Ильич посмотрел на Надежду. В его лице не было торжества человека, чьё предупреждение не послушали, и от этого стало хуже.

— Мы не можем установить прямую связь, — ответил он. — Но эмоциональная нагрузка могла усилить тревогу и нарушить сон. Я зафиксировал процедуру в истории.

— Процедуру, которую вы запретили?

— Да.

Антон кивнул, будто получил недостающую печать.

— Я хочу копию.

— По письменному заявлению пациентки или её представителя.

— Вот для этого и нужна доверенность.

Вера, до сих пор слушавшая их вполоборота, сказала:

— Не дам.

Антон присел перед ней.

— Мам, доверенность нужна, чтобы платить за лечение.

— Сам плати.