Прокат семейных воспоминаний

— Я и плачу.

— Тогда зачем тебе моя подпись?

На секунду в её голосе вернулась прежняя Вера Сергеевна, кладовщица, которая требовала накладную даже на коробку кнопок. Антон оживился.

— Чтобы брать деньги с твоего счёта, а не занимать. И решить с квартирой, если понадобится.

— С какой квартирой?

— С твоей.

— У меня нет квартиры. Дом затопило.

Она сказала это без страха, как давний известный факт. Надежда почувствовала, как её пальцы холодеют. Павел Ильич попросил санитарку отвести Веру обратно, но та не пошла.

— Какой дом? — спросила Надежда.

Вера указала на Антона.

— Он знает. Они всем двором мешки носили. Хороший мальчик, только звонит и молчит.

— Мам, посмотри на меня, — сказал Антон. — Я твой сын.

— Не надо ко мне пристраиваться. Я твою мать знаю.

— Как её зовут?

— Зинаида.

Антон выпрямился. Их бабушку звали Зинаидой, и это совпадение можно было принять за узнавание, если очень захотеть. Надежда увидела, как он тоже на мгновение захотел. Потом он посмотрел на неё и закрыл лицо.

— Откуда в пакете голубятня? — спросил он.

— Я не знаю состава целиком.

— Ты дала ей то, чего сама не проверила?

— Я проверяла профиль раньше.

— И не знала про соседа?

— Переживание не повторяется дословно. Оно зависит от человека.

— То есть проверить невозможно.

— Можно определить устойчивые ощущения, риски, границы. Нельзя получить запись как на плёнке.

— Но ты решила, что маме это подходит.

— Я решила, что ей может стать спокойнее.

— Тебе стало спокойнее?

Вера согласилась вернуться в палату только после обещания, что пирог не разрежут без неё. Санитарка увела её, продолжая называть Верой Сергеевной. У двери мать обернулась и помахала Антону так, как машут знакомому мальчику через двор.

Надежда подняла форму с подоконника. Сок пропитал полотенце снизу.

— Я задерживаю перевод, — сказала она.

— Врач уже задержал на час.

— Не на час. Пока она не придёт в состояние, в котором понимает, куда её везут.

— Такого состояния может не быть.

— Тогда нельзя пользоваться коротким просветлением, чтобы получить подпись.

— Я не пользуюсь. Я пытаюсь организовать уход.

— С доверенностью на продажу.

— Без продажи мы не потянем.

— Покажи долг.

Антон посмотрел на врача. Павел Ильич отошёл к посту, оставив их одних, но коридор всё равно не стал частным.

— Не имеешь права требовать отчёта, — сказал Антон.

— Если речь о маминой квартире — имею.

— А когда я требую отчёта о сеансе, ты отвечаешь правилами своего проката.

— Я сказала тебе правду.

— После того как спросил врач ли разрешил.

— Да.

— И теперь ты будешь решать, достаточно ли мама здорова для перевода. Ты же специалист по чужим ощущениям.

Надежда поставила пирог на сиденье коляски. Полотенце соскользнуло, открыв растрескавшуюся поверхность. Сливы утонули в тесте, только одна половинка лежала сверху кожицей вверх.

— Я не решаю одна. Пусть врач запишет, что перевозка безопасна. Пусть новый корпус подтвердит место. Нотариуса сегодня не будет.

— Он уже едет.

— Отмени.

— Я внёс предоплату.

— Из каких денег?

— Из своих.

— Которые потом станут долгом мамы?

Антон расстегнул папку, достал лист с таблицей и протянул ей. В колонке «долг» стояли не расходы на лекарства. Там были три платежа по кредиту, проценты и сумма с пометкой «закрытие до 15 мая». Рядом он приписал карандашом предполагаемую цену материнской квартиры.

— Это не мамино, — сказала Надежда.

— Я знаю.

— Тогда зачем цена квартиры в этой строке?

— Потому что банк не ждёт, пока мы станем хорошей семьёй.

— Ты хотел продать её квартиру ради своего кредита.

— Я хотел продать пустую квартиру, чтобы оплатить пансион и закрыть часть долга. Остальное положить на её счёт.

— Какую часть?

— Не начинай.

— Какую?

— Двести восемьдесят тысяч.

Сумма была меньше годовой стоимости пансиона и больше всего, что Надежда могла отложить за несколько лет. Она перечитала лист, будто цифры могли поменять назначение.

— За что?

— За товар. Партнёр исчез. Документы на мне.

— Какой товар?

— Бытовая техника.

— Ты даже машину взял чужую.

— Потому что свою продал.

Антон вырвал лист, но Надежда не отпустила. Бумага надорвалась по краю.

— Вот почему ты торопишься, — сказала она.

— Я тороплюсь с декабря. Мама дважды оставляла газ. Один раз ушла на рынок ночью. Ты приезжаешь после работы, раскладываешь таблетки и считаешь это системой ухода.

— А ты считаешь систему ухода способом закрыть кредит.

— Да, мне нужны деньги. И ей нужны деньги. Эти два факта могут существовать одновременно — ты сама только что это объясняла.

Он говорил тише, но каждое слово стало отчётливее. Надежда вспомнила, как в машине сказала: одно не отменяет другого. Антон вернул ей фразу без насмешки, и она не могла объявить её неверной только потому, что теперь она защищала его.

— Продажи не будет, пока мама сама не поймёт и не согласится, — сказала она.

— Тогда продажа может не состояться никогда.

— Значит, будем искать другое.

— Кто — мы? Ты уже выбрала чужой пакет вместо сиделки.

Телефон Надежды зазвонил. На экране высветился номер проката. Она отключила звук.

— Ответь, — сказал Антон. — Может, ещё кому-нибудь нужна его мать.

Телефон зазвонил снова. Теперь это был мобильный Тимура.

Надежда отошла к окну.

— Да.

— Орлов составил акт отстранения, — сказал Тимур. — Пока до выяснения. Требует, чтобы ты передала ключ оценщика и пароль от больничной подборки.

— Пароль у него есть.

— Он хочет зафиксировать передачу.

— Я в больнице.

— Знаю. Я сказал.

В стекле отражался Антон с порванным листом в руке. За ним санитарка везла пустую каталку. Всё выглядело так, словно решение уже принято и осталось только определить, кого увозят.

— Что с ПФ-17? — спросила Надежда.

— Под пломбой. Орлов хочет снять обработку и перевести в изолятор.

— Без моей подписи?

— Он директор. Может приостановить до комиссии.

— Карточку Софьи передал?

— Да.

— И журнал выдач?

— Да.

На другом конце Тимур понизил голос:

— Надя, если не придёшь до девяти, он оформит отсутствие как отказ дать объяснение.

— Пусть оформляет.

— Это не поможет найти Софью.

— Мне нужно задержать перевод матери.

— Ты не обязана сама держать дверь.

Надежда посмотрела на брата. Антон складывал коляску, резко нажимая фиксаторы. Пирог снова стоял на подоконнике.

— Сейчас обязана, — сказала она.

— Тогда пришли объяснительную хотя бы по факсу с поста.

— Напишу от руки и передам с Антоном.

— Он поедет к нам?

— Теперь поедет.

Она отключилась.

— Не поеду, — сказал Антон.

— Тебе нужна копия больничной записи о сеансе. Для неё понадобится запрос. Отвези моё объяснение в прокат, получишь подтверждение, что процедура была служебной аппаратурой и без разрешения учреждения.

— Ты предлагаешь мне помочь тебе оформить нарушение?

— Предлагаю получить документ, который ты хотел.

— И заодно стать твоим курьером.

— Можешь не ехать. Тогда я уйду, а ты останешься здесь с доверенностью.

Антон посмотрел на дверь палаты. Его лицо изменилось: гнев остался, но под ним появилась растерянность человека, которому наконец дали желанное место у двери и который не знает, что с ним делать.

— Ты правда думаешь, что я заставлю её подписать?

— Думаю, ты убедишь себя, что она поняла достаточно.

— А ты вчера убедила себя в том же.

— Поэтому сегодня я не оставлю тебе такую возможность.

Надежда попросила у медсестры бумагу. Та дала два листа из тетради назначений, вырванных так аккуратно, что осталась бахрома. На посту нашлась синяя ручка на верёвке.

Она написала объяснение без попытки смягчить формулировки: вынесла дорожный аппарат и ПФ-17 без второго согласования; провела процедуру после устного запрета врача; получила неоднозначное согласие Веры Крыловой; внесла сведения в журнал утром; инициировала возвратную обработку из-за несоответствия документов. В конце указала, что остаётся в больнице до решения врача о транспортировке и готова прибыть после.

Антон читал через её плечо.

— «Неоднозначное согласие» — это что?

— Она сначала отказалась, потом согласилась на короткий сеанс.

— А ты выбрала второе.

— Да.

— Почему?

Надежда дописала дату и время.

— Потому что хотела, чтобы она меня узнала.

Впервые за утро Антон перестал держать папку перед собой. Опустил её на стул и сел рядом.

— Узнала?

— Назвала Соней. Обняла. Попросила этот пирог.

— А меня назвала Лёшей.

— Да.

— Значит, не сработало.

Надежда сложила объяснение вчетверо.

— Сработало. Только не так, как я хотела.

Они сидели молча. В коридоре сменили лампу: лестница внезапно стала ярче, а их конец остался серым. За стеной Вера что-то говорила санитарке о мешках и мокрых фотографиях. Слова были различимы по одному, но не складывались в рассказ.

В девять без пяти Павел Ильич вернулся. Давление снизилось незначительно. Вера уснула, и будить её ради перевозки он не разрешал. Перевод откладывался как минимум до второй половины дня, а лучше до следующего утра. Нотариальную встречу врач рекомендовал отменить: в сегодняшнем состоянии Вера не могла устойчиво понимать имущественные последствия документа.

— Запишите это, — сказала Надежда.

— Запишу в истории.

— И отдельную справку.

Антон поднял голову.

— Зачем?

— Чтобы никто сегодня не привёз другого нотариуса.

— Я уже всё отменил.

— Когда?

— Пока ты писала.

Он показал экран: исходящий звонок длился сорок семь секунд. Надежда хотела проверить номер, но не стала.

— Новый корпус место сохранит до завтра, — продолжил Антон. — Если мы оплатим первые десять дней сегодня.

— Из маминых денег без доверенности нельзя.

— Я оплачу.

— Это не станет её долгом.

— Хорошо.

Он сказал слишком быстро, но спорить дальше означало бы превратить согласие в ещё одну улику. Надежда протянула объяснение.

— Отвезёшь?

— А ты?

— Останусь до повторного осмотра. Потом поеду в прокат.

— Тебя там уволят.

— Возможно.

— Из-за этого пакета?

— Из-за того, что я сделала с пакетом.

Антон взял лист и положил в папку отдельно от доверенности.

— Я отдам под подпись. И запрошу копию карточки.

— Не карточки Софьи. Только документы о моём выносе и процедуре.

— Боишься за чужие данные?

— Да.

Он застегнул папку.

— Поздновато.

— Всё равно боюсь.

Антон надел куртку и покатил сложенную коляску к выходу. У подоконника остановился, снял полотенце с формы и осмотрел пирог.

— Он сырой.

— Знаю.

— Ты же всегда проверяла спичкой.

— В этот раз торопилась.

— Его нельзя ей.

— Я не дам.

Антон накрыл форму и ушёл. Через стеклянные двери Надежда видела, как он поставил коляску в багажник, сел за руль и несколько секунд не заводил машину. Потом вынул телефон. Даже рядом с больницей он оставался братом по телефону: решал перевозку, деньги, нотариуса и теперь её служебное нарушение голосом, который можно было отключить одной кнопкой.

Надежда вернулась в палату. Вера спала на боку, подложив ладонь под щёку. Зелёный шарик на резинке упирался в подушку. На тумбочке стоял стакан воды, рядом лежала больничная карточка с её именем — правильным, полным, принадлежащим только ей.

Пирог Надежда оставила в коридоре. Она села у кровати и позвонила в новый корпус, чтобы самой подтвердить перенос. Потом набрала нотариальную контору. Там сказали, что выезд отменён мужчиной, представившимся сыном Веры Крыловой; предоплату перенесут на другую дату, но вернуть смогут только по заявлению плательщика.

Третьим звонком она связалась с прокатом. Ответил Орлов.

— Крылова, у тебя двадцать минут, — сказал он без приветствия.

— Объяснительная едет с Антоном Крыловым. Он запросит документы о больничной процедуре.

— Ты привлекаешь родственника клиента к внутренней проверке?

— Он родственник Веры Крыловой и имеет право знать, что я сделала.

— А кто дал тебе право раздавать служебные сведения?

— Я даю сведения только о собственном нарушении.

Орлов помолчал.

— Ты отстранена от работы с носителями. ПФ-17 переведён в изолятор до комиссии.

— В карточке сохранится основание возвратной обработки?

— Решит комиссия.

— Бумажное согласие Софьи Веденеевой приложено?

— Крылова, ты сейчас не в положении задавать условия.

— Это не условие. Это документ.

— Приезжай и убедишься.

— После повторного осмотра матери.

— Тогда ключи сдашь охране к полудню. И не открывай базу удалённо.

— У меня нет удалённого доступа.

— После вчерашнего я предпочитаю проговаривать очевидное.

Надежда закончила разговор. Вера шевельнулась, открыла глаза и посмотрела на неё без испуга.

— Лёша ушёл? — спросила она.

— Ушёл.

— Хороший мальчик. Всё звонит матери, а зайти боится.

— Может, не знает, что говорить.

— Так пусть молчит рядом.

Надежда поправила край одеяла.

— А меня ты знаешь?

Вера посмотрела долго и устало. Надежда уже жалела о вопросе.

— Ты пирог испортила, — сказала мать.

— Испортила.

— Соня бы не испортила.

— Наверное.

Вера закрыла глаза.

— Зато ты пришла.

Это могло быть узнаванием. Могло быть остатком чужого двора, где одна женщина ждала другую. Могло ничего не значить, кроме присутствия стула у кровати. Надежда не стала выбирать версию.

Она осталась сидеть, пока в коридоре остывал пирог, в прокате пломбировали пакет, а Антон вёз её признание туда, где семейное нарушение впервые должно было получить служебный номер.

Глава 6. Семь дней тепла

К полудню Вера разрешила перевезти себя, но отказалась надевать собственное пальто.

— Оно Зинаидино, — сказала она. — Я чужое не возьму.

На внутреннем кармане белыми нитками было вышито «В. К.». Надежда показала буквы, нашла в сумке старую фотографию: Вера у речного вокзала в этом же пальто, только воротник ещё не вытерся. Мать посмотрела на снимок и вернула его лицом вниз.

— Мало ли кто в чём фотографируется.

Зато больничную жилетку с зелёной пуговицей она считала своей. Санитарка разрешила оставить её до нового корпуса, записав в ведомость. Надежда не спорила. Антон приехал без нотариальной папки, оплатил место на десять дней и за всю дорогу произнёс только адрес. Вера сидела между ними в коляске, держала испорченный пирог на коленях и улыбалась каждой луже.

Новый корпус помещался в бывшем детском саду. На стене коридора сохранились нарисованные кораблики, а двери палат были расширены так, что от прежних косяков остались светлые полосы. Веру встретила сестра-хозяйка Людмила, назвала по имени и спросила, где ей удобнее сидеть — у окна или ближе к двери.

— У окна Соня простудится, — ответила Вера.

— Тогда ближе к двери.

Этого оказалось достаточно. Людмила не выясняла, кто Соня, не поправляла и не проверяла родство. Она показала шкаф, кнопку вызова и столовую. Вера прошла за ней спокойно, один раз обернулась к Надежде и спросила, принесли ли банку с вишнёвым вареньем. Банки не было, но обещание поискать её мать приняла.

Антон дождался подписи администратора на квитанции.

— Вечером приедешь? — спросила Надежда.

— Позвоню.

— Я спросила не про звонок.

— Мне надо в банк.

— Долг до пятнадцатого?

— Не здесь.

— Хорошо. Но квартиру мы не продаём.

Он сложил квитанцию в бумажник.

— Ты говоришь так, будто у тебя есть другой план.

— Сдавать после ремонта. Я возьму отпуск, разберу вещи.

— Тебя отстранили, отпуск у тебя уже начался.

Надежда не успела спросить, откуда он знает. Антон кивнул на стеклянную дверь: во дворе стоял Тимур. Он приехал на служебном фургоне за дорожным аппаратом, который остался в багажнике Антоновой машины после ночного сеанса.

— Вы уже познакомились? — спросила Надежда.

— Он забрал твою бумагу и дал мне запрос. Очень разговорчивый человек.

Тимур действительно говорил мало. Он проверил пломбу чемодана, сверил номер с журналом и попросил Антона расписаться как хранителя до передачи. Антон расписался, не читая примечания.

— ПФ-17 где? — спросила Надежда.

— В изоляторе. Орлов назначил комиссию на завтра.

— Меня вызвали?

— Тебе запрещён доступ к носителям, не в здание. В два часа клиентская жалоба. Орлов требует твоего заключения, потому что первичную оценку делала ты.

— Удобное отстранение.

— Пока ты полезна — неполное.

Антон слушал, придерживая багажник.

— Жалоба на такой же пакет?

— На другой, — ответила Надежда.

— И что, человек тоже перестал узнавать семью?

— Не знаю.

— А когда узнаешь, вернёшь деньги?

Тимур закрыл фургон.

— Возврат определяет комиссия, — сказал он.

— Конечно.

Антон уехал в банк. Надежда вернулась к Вере. Мать сидела у окна, хотя выбрала место у двери, и складывала бумажные салфетки треугольниками. Рядом Людмила разбирала вещи.

— Фотографии подпишите, — сказала она. — Имя, год, кто рядом. Так персоналу легче поддерживать разговор.

Надежда принесла из сумки конверт. Она собирала его ночью перед выпечкой: Вера с маленькими Надей и Антоном на берегу; первый школьный звонок; Антон в матросском костюме; кухонный стол после ремонта; отец на балконе с банкой белой краски. На обороте уже стояли даты.

Вера взяла верхний снимок двумя пальцами.

— Это не мои.

— Твои. Вот ты.

— Женщина похожа.

— А дети?

— Не знаю. Жалко их, жарко одеты.

Надежда перевернула следующую фотографию.

— Здесь Антон. Ты сама сшила ему воротник.

— Неровно сшит.

— Поэтому и сама.

Вера не улыбнулась. Она собрала снимки в стопку и протянула Людмиле.

— Уберите, пожалуйста. Девочка расстраивается.

Девочкой была Надежда. Мать смотрела на неё мягко, почти ласково, но как на посетительницу, которая принесла чужой альбом и теперь ждёт благодарности.

— А Соню помнишь? — спросила Надежда.

— Соня пирог любит.

— Где она жила?

— Недалеко.

— В каком доме?

— В своём.

— Там была голубятня?

Вера отодвинула конверт.

— Ты опять всё считаешь. Посиди просто.

Надежда села. Остаточное чувство не вернуло матери семью. Оно оставило другое: уверенность, что кого-то ждут, что пирог должен остаться целым, что во дворе есть знакомый мальчик и дом, затопленный водой. Внутри этой уверенности Вера была спокойна. Настоящие фотографии только мешали ей, как неверно подписанные коробки.

Они просидели двадцать минут. Вера складывала салфетки. Надежда расправляла их и подавала обратно. Ни одна не называла другую по имени.

Перед уходом Надежда выбросила пирог. В столовой нашёлся большой бак с крышкой; форма осталась чистой, только по краям запёкся тёмный сахар. Вера не видела, как обещанное уходит в мусор.

В прокате её ключ уже не открывал служебную дверь. Пришлось звонить. Тимур впустил, выдал гостевую карточку и записал время входа.

— Орлов у себя, — сказал он. — Зоя Селиванова ждёт в шестой.

— Одна?

— С мужем. Он утверждает, что она испортила ему свадьбу двадцать лет назад.

— Их свадьбу?

— Чужую.

В шестой комнате обычно проводили спокойные возвраты. Здесь не было аппарата, только стол, три стула и кувшин воды. Зоя Селиванова сидела у стены, прижав сумку к животу. Её муж Виктор ходил от окна к двери. На нём был костюм, слишком нарядный для буднего дня, и домашние тапочки без задников.

— Наконец-то, — сказал он. — Вот специалист. Спросите её, зачем жена закрыла меня в кладовке.

Зоя подняла глаза.

— Я его никогда не закрывала.

— На свадьбе.

— На нашей свадьбе кладовки не было.

— Была за кухней. Ты сказала, что я выйду, когда признаюсь.

Надежда села напротив.

— Виктор Петрович, вы брали пакет «Свадьба без родителей» шесть дней назад?

— Жена брала. Мне показала.

— Сеанс проходили вы оба?

Зоя полезла в сумку и достала квитанцию.

— Оформлено на меня. Я хотела вспомнить, как люди мирятся. У нас серебряная свадьба в августе. Он подключился в комнате, когда я уже начала. Сказал, раз платим семейные деньги, имеет право.

— Второй участник не был внесён?

— Девушка на выдаче разрешила сидеть рядом.

— Сидеть рядом и подключаться — разные вещи.

Виктор перестал ходить.

— Не переводите на бумажки. Я помню её платье. Синий пояс, пятно от вина. Она заперла меня, потому что я танцевал с Галей.

— На нашей свадьбе у меня был белый пояс, — сказала Зоя. — И никакой Гали.

— Теперь, конечно, не было.

Он говорил не как человек, которого мучает смутный сон. В его голосе была давняя, обжитая обида. Надежда знала пакет: донорская пара поссорилась во время свадьбы сестры, жених действительно оказался в кладовой, но заперла его не жена. В карточке стояло: «ощущение стыда, теснота, запах яблок; личности и причинность не подтверждены». При первичной оценке Надежда настояла убрать из каталога формулировку «супружеское примирение», но Орлов вернул её ради понятности.

— Память пакета не принадлежит вашей жене, — сказала она. — И она не доказывает, что событие происходило с вами.

— Тогда почему я помню её голос?

— Переживание подставляет знакомые связи. Вы могли узнать интонацию Зои Михайловны там, где в исходном опыте была другая женщина.

— То есть вы продаёте подделку?

— Мы предоставляем переживание, а не свидетельство.

— Хорошая разница после кассы.

Зоя положила квитанцию на стол.

— Он шестой день требует, чтобы я извинилась. Не спит со мной, проверяет старые фотографии. Вчера звонил моей сестре и спрашивал про Галю.

— Она сказала, что Галя была, — возразил Виктор.

— В школе. За десять лет до свадьбы.

— Значит, была.

Надежда попросила описать сеанс от начала. Зоя включила пакет дома, хотя правила разрешали первый прокат только в кабинете. В карточке стояла отметка о пройденном вводном занятии, поставленная администратором задним числом. Виктор приложил второй контакт к запястью, не очистив предыдущий профиль. Они спорили ещё до подключения: Зоя считала, что муж не хочет праздновать годовщину, Виктор — что она тратит деньги на чужую сентиментальность.

Пакет не создал ссору. Он дал ей комнату, платье и чужой стыд, вокруг которых прежняя обида смогла затвердеть.

— Остаточное чувство обычно слабеет за семь дней, — сказала Надежда. — Завтра срок не выключится по часам, но телесная уверенность должна уменьшаться. До тех пор не проверяйте воспоминание вопросами и не ищите подтверждения. Записывайте отдельно, что вы переживаете, и что подтверждается вашей общей жизнью.

— Значит, ещё сутки я виновата? — спросила Зоя.

— Нет. Вы не обязаны признавать событие, которого не было.

— А он обязан верить мне?

Надежда посмотрела на Виктора.

— Он обязан не использовать заёмное переживание как доказательство против вас.

— Я никому ничего не обязан, — ответил тот. — Я это чувствовал.

— Чувство принадлежит вам сейчас. Событие — нет.

Виктор сел. Впервые его уверенность пошатнулась, но не исчезла.

— А если через неделю останется?

— Тогда мы проведём повторную оценку без нового сеанса и направим вас к врачу, если сохранится спутанность. Носитель будет изъят до проверки.

Дверь открыл Орлов.

— Крылова, на минуту.

В коридоре он говорил негромко, чтобы супруги не слышали.

— Ты отстранена. Не назначай изъятие.

— В карточке не указан второй участник, нарушено домашнее использование, есть устойчивое ложное присвоение.

— Это жалоба, не диагноз.

— Поэтому нужна оценка.

— Возврат денег и бесплатная консультация закроют вопрос.

— Для Зои — нет.

— Для учреждения — да.

Надежда протянула ему квитанцию. На обороте администратор поставила вводное занятие той же датой, что выдача, но время было позднее на три часа.

— Кто подтвердил инструктаж после выдачи?

Орлов взглянул и спрятал квитанцию в карман.

— Разберёмся.

— При клиентке зафиксируйте копию.

— Ты сегодня очень полюбила фиксацию.

— Поздно, но полюбила.

Орлов вернулся в комнату, извинился перед Селивановыми и предложил полный возврат. Виктор отказался: деньги, по его словам, не вернут правду. Зоя потребовала письменное подтверждение, что пакет не содержит её личных воспоминаний. Орлов обещал справку к вечеру.