Прокат семейных воспоминаний

— А потом дали названия и поставили цену.

— Потом город перестал оплачивать хранение. Прокат сохранил фонд.

— Владельцы знают?

Орлов посмотрел на часы.

— В четыре вы должны отдать материалы Инге Сергеевне.

— Включая эти?

— Включая опись обнаруженного шкафа. Оригиналы остаются здесь. Комиссия не давала вам права выносить документы.

Надежда ожидала, что он потребует удалить фотографии или закроет кладовую. Вместо этого Орлов помог вернуть на место ящик, который заедал. Он держался за погнутый металл осторожно, почти бережно.

— Софья Веденеева жива? — спросила Надежда.

— В старом деле был адрес.

— Вы помните её?

— Я помню сотни людей после паводка.

— Она разрешала прокат?

— Тогда не существовало слова «прокат» в нынешнем смысле.

— Это не ответ.

— Другого у меня сегодня нет.

В четыре Инга получила обе выборки, описание метода и опись шкафа на двадцати трёх листах. Она сравнила число строк, попросила электронный файл на неперезаписываемом диске и сама запечатала копию фотографий. Орлов подписал передачу без замечаний. Только в строке «обнаружено» исправил слово «тайник» на «ранее не учтённый карточный шкаф».

— Сорок три действующих пакета с паводковыми кодами, — сказала Инга. — И двадцать девять карточек без найденных электронных соответствий. Это предварительно?

— Да, — ответил Тимур.

— Согласия на прокат?

— Ни одного подтверждённого среди первых семи проверенных, — сказала Надежда. — Остальные требуют сопоставления с бумажными делами.

— Тогда до понедельника выдача всех сорока трёх приостанавливается.

Орлов положил ладонь на стол.

— Среди них четыре самых востребованных пакета. У нас сто двадцать оплаченных броней.

— Вернёте деньги или предложите замену с действующим согласием.

— Замена переживания не замена услуги. Люди выбирали конкретное.

— Владельцы тоже, возможно, выбирали конкретное: выставку, хранение или один показ.

— А если владельцев не найти?

— Тогда отсутствие человека не станет согласием.

Надежда подумала о матери, которая соглашалась «если недолго», а потом не могла отличить свой двор от чужого. Об отсутствии легко было говорить как о пустом месте. На деле оно всегда заполнялось тем, кто оставался рядом и умел писать карточки.

Инга назначила сплошную сверку паводкового фонда. Надежде поручили сопоставлять сенсорные описания, но запретили открывать носители и участвовать в сеансах. Тимур отвечал за бумажные дела. Орлов — за уведомление клиентов и сохранность первичных документов. Формулировка не обвиняла его ни в чём, однако впервые делала ответственным не за пользу сервиса, а за то, что лежало за серой дверью.

После проверки Надежда вернулась в городской архив. Окно выдачи уже закрывалось, та же женщина складывала штемпельные подушки в ящик.

— По П-198 ответ не готов, — сказала она, увидев расписку.

— У меня появились четыре адреса из первичной карточки. Можно проверить, какой относится к акту?

— Можно подать дополнение к запросу.

— Сегодня?

Женщина посмотрела на часы, затем на список. Один адрес был на улице Речной, два — в снесённом квартале у порта, четвёртый — в посёлке Меловом.

— Пишите. Дата сегодняшняя, входящий номер прежний.

Надежда заполнила лист стоя. В строке «цель запроса» сначала написала: «установление происхождения пакета ПФ-17». Потом зачеркнула «пакета» и написала: «установление владельцев вещей, принятых после паводка». Не переживания имели владельцев — вещи и право человека решать, что с ними делать.

Женщина прочитала дополнение.

— По одному адресу есть домовая опись. Если фамилия сохранилась, завтра утром дам номер дела. Само дело — по сроку.

— Фамилия Веденеева.

Рука женщины замерла над журналом.

— Веденеева Софья Андреевна?

— Да.

— Она приходила зимой. Спрашивала про альбом после паводка.

— В этом году?

— В феврале. Получила справку, что вещевой акт передан правопреемнику мастерской.

— Прокату?

— Бывшему Дому быта. Названия у вас меняются быстрее, чем дела.

— Она оставила адрес?

— В заявлении есть контакт для ответа. Без её согласия я вам его не дам.

— Передайте ей мой номер.

Женщина вынула чистый лист.

— Пишите обращение. Без описания здоровья родственников и без просьб «позвонить срочно». Фамилия, учреждение, предмет.

Надежда написала: «Я участвую в проверке хранения и использования альбома, связанного с актом П-198. Прошу связаться со мной через городской архив или с инспектором Ингой Маловой». Свой личный номер добавлять не стала. Софья уже один раз отдала вещь учреждению, которое расширило смысл её согласия. Нельзя было начинать знакомство с новой просьбы поверить незнакомому человеку.

На улице зажглись фонари. Надежда позвонила Антону. Он ответил не сразу; на заднем плане гремела больничная тележка.

— Ты ещё там?

— Мама уснула. Людмила сказала, можно посидеть до восьми.

— Как она?

— Спросила, почему Лёша постарел. Я сказал, что ел много хлеба.

— Поверила?

— Сказала, что хлеб тут ни при чём.

Они оба засмеялись, но не одновременно. Раньше Надежда исправила бы его шутку, объяснила бы, что Вера не поверила, а просто удержала разговор. Теперь это не требовалось.

— Я нашла карточку, — сказала она. — Мама принимала вещи после паводка. Альбом Софьи был у неё на хранении.

— Значит, она знала эту семью?

— Возможно. Карточка не доказывает, что они были близки.

— Ты уже говоришь как на работе.

— На работе сегодня выяснилось, что таких карточек десятки.

Антон помолчал.

— Надь, только не включай ничего сама.

Она посмотрела на окна бывшего Дома быта. На третьем этаже горел свет в кабинете Орлова. За стеной кладовой стоял погнутый шкаф с семьями, которые когда-то не разделили, потому что по отдельности они давали слабый профиль.

— Не включу, — сказала Надежда.

Это было первое обещание за последние дни, которое она дала не для того, чтобы сохранить себе доступ.

Глава 8. Двор, которого не было

На следующий день запрет напечатали в двух экземплярах и приклеили один к двери изолятора.

«Доступ к носителям ПФ приостановлен до распоряжения комиссии».

Под строкой стояли подписи Инги, Орлова и Тимура. Места для подписи Надежды не было. Она прочитала лист трижды, будто отсутствие её фамилии могло означать не отстранение, а случайную нехватку бумаги.

Тимур менял пломбы на шкафах. Новые были жёлтыми, с номерами, которые следовало вписать сразу в три журнала. Раньше он ворчал на такую работу, теперь делал её молча и каждый оторванный хвостик складывал в конверт.

— Архив ответил? — спросил он.

— До обеда обещали номер домовой описи.

— Тогда жди опись.

— Я и жду.

Тимур посмотрел на неё поверх очков. За их спиной сотрудница выдачи объясняла клиенту, почему воспоминание о рыбалке нельзя заменить воспоминанием о даче, хотя и там и там есть река. Клиент требовал заведующего. Орлов с утра заперся у себя с бухгалтером: сто двадцать броней превратились в сто двадцать разговоров о возврате денег.

— Ты стоишь у двери изолятора, — сказал Тимур.

— Здесь таблица сверки.

— Таблица у тебя на столе.

Надежда ушла к столу. В электронной базе ПФ-17 был описан старательнее большинства пакетов. Возвращение дочери, позднее лето, двор у речного порта, две женские фигуры, предположительно сёстры. Запахи: слива, мокрая известь, речной ил. Звуки: голуби, грузовой гудок, стук домино. Устойчивые детали: три ступени у левого подъезда, водосточная труба с белой заплатой, синяя дверь сарая, лавка под шелковицей.

В первичной карточке вчера они нашли только четыре слова: «двор», «две девочки», «возвращение», «голуби». Всё остальное появилось позднее — после сеансов, в отчётах оценщиков и анкетах клиентов. Надежда открыла историю изменений. Первое полное сенсорное описание составил Л. Б. Орлов. Через два года другая оценщица добавила сливу и гудок. Ещё через год клиент уверенно назвал дерево шелковицей, хотя в Бережске шелковица почти не росла. После этого слово перекочевало в карточку как подтверждённое тремя переживаниями.

Надежда выгрузила все семьдесят четыре отчёта. В сорока одном была синяя дверь. В двадцати девяти — три ступени. В восемнадцати возвращавшаяся девушка несла чемодан. В одиннадцати — свёрток. В пяти — ребёнка. Ни один ранний отчёт не называл девушку Соней. Имя появилось после того, как пакет получил прокатное название, и затем встречалось почти у каждого второго клиента.

Она знала это явление. Карточка учила человека тому, что он должен узнать. Потому вводные описания полагалось делать короткими, а оценщик во время сеанса не задавал наводящих вопросов. Но ПФ-17 существовал так долго, что уже нельзя было отделить переживание от слов, которыми его десятилетиями сопровождали.

Телефон на столе зазвонил в половине двенадцатого. Городской архив сообщил номер дела и разрешил ознакомиться с домовой описью после трёх. Софья на обращение пока не ответила.

— Я поеду к трём, — сказала Надежда Тимуру.

— Инге позвони.

— Зачем? Запрос мой, доступ открытый.

— Затем, что ты участвуешь в проверке от учреждения.

Надежда позвонила. Инга разрешила выписать адресные признаки, запретила копировать сведения о жильцах, не относящиеся к акту, и попросила принести заверенную справку. Потом добавила:

— К изолятору не подходите.

— Я работаю в том же помещении.

— Значит, не открывайте.

— Он опечатан.

— Я знаю, что он опечатан.

После разговора Надежда обнаружила, что обвела на распечатке слово «возвращение» до дырки. Она выбросила лист и напечатала другой.

В архиве ей выдали не план дома, а ведомость переселения. Квартал у старого речного порта снесли за пять лет до паводка. Дома № 6, 8 и 8а по Портовому переулку признали аварийными после просадки грунта; жильцов расселили, дворовые строения разобрали. На их месте устроили площадку временного хранения речного песка, а затем автостоянку порта.

Надежда сверила даты. Паводковый акт был составлен в августе, через двенадцать лет после сноса.

— Может, вещи хранились у бывших жильцов, — сказала архивистка. — Адрес в воспоминании и адрес приёма не обязаны совпадать.

— В карточке указано, что альбом нашли на Речной.

— Речная не Портовый переулок.

— Но описание пакета точное. Три ступени, сарай, труба с заплатой.

— Точность чего?

Архивистка развернула к ней ведомость. На машинописной странице стояли номера квартир, площадь комнат, число печей и хозяйственных построек. У дома № 8 было четыре подъезда, у каждого — по две ступени. Сараи красили зелёным по предписанию пожарной охраны. Водосточных труб не было: крыша сходила во двор открытым желобом.