Прокат семейных воспоминаний

Надежда закрыла дверцу ячейки. Сначала следовало провести выдачу.

К девяти в кабинете ожидала Марина Власова — одна из той пары, которая вернула «семейное примирение». Мужа с ней не было. На коленях она держала сумку, а в сумке, судя по углам, лежала папка с заявлениями. Женщина приготовилась не переживать память, а судиться.

— Где второй клиент? — спросила Надежда.

— Дома. Считает, что я должна первая извиниться.

— Вы пришли на замену вдвоём.

— В заявке два человека. Я — один из них.

Надежда села напротив и открыла карточку. Именно её номер стоял на резерве ПФ-17. Если провести замену и закрыть заявку, служебное основание исчезнет. Если отказать, Марина пойдёт к Орлову.

— Сначала разберём возврат, — сказала Надежда. — Вы утверждаете, что пакет подействовал на вас по-разному.

— Он подействовал одинаково. Это и есть проблема.

Марина достала два листа. На одном почерк был прямой и крупный, на другом буквы теснились у левого поля.

— В воспоминании муж пришёл после ссоры и положил на стол зарплату. Женщина его простила. Игорь решил, что прощали его. Я тоже почувствовала, что прощали его. Теперь он говорит: даже чужая память знает, кто у нас виноват.

— Пакет не знает вашего мужа.

— Он знает мужчину, который вернулся с деньгами.

— Это не одно и то же.

— Объясните Игорю.

— Для этого он должен прийти.

— Он говорит, что уже всё понял.

Надежда прочитала заявления. Игорь требовал возврата денег за «предоставление эмоционально предвзятого эпизода». Марина просила заменить пакет на такой, где первым мирится мужчина, но виновной остаётся женщина. Внизу она приписала: «Для равновесия».

— У нас нет воспоминаний для установления равновесия в споре, — сказала Надежда.

— А для чего они у вас есть?

Ответов было несколько, и каждый печатали в отдельной брошюре. Для поддержки после утраты. Для знакомства с семейным опытом других поколений. Для временного переживания эмоциональной связи. Орлов добавлял: для снижения одиночества. Посетители говорили короче: чтобы вспомнить то, чего не было.

— Для переживания одного эпизода на условиях владельца, — сказала Надежда. — Не для решения, кто прав в вашей семье.

Марина посмотрела на неё с усталой внимательностью.

— Тогда дайте что-нибудь без мужчины.

— Зачем?

— Чтобы он не присвоил.

В дверях появился Тимур с коробкой манжет.

— Девять десять, — сказал он. — Вводная группа собралась. Орлов велел начать без него.

Надежда отдала Марине копии заявлений.

— Я приостановлю вашу замену до беседы с обоими. Сегодня ничего не выдаю.

— А срок заявки?

— Продлю вручную.

Она поставила в карточке отметку «спорный возврат». Заявка осталась открытой. Резерв ПФ-17 — тоже.

Марина убрала листы.

— Вы всё время говорите «один эпизод». А сколько у человека эпизодов?

— В пакете или вообще?

— Вообще.

— Прокат этого не считает.

— Удобно.

Она ушла, не попрощавшись. Тимур проводил её взглядом.

— Это та, у которой муж оказался виноват недостаточно?

— Это та, у которой прокат приняли за семейного судью.

— А разве в рекламе не написано: «Посмотрите на близкого по-новому»?

— Написано «почувствуйте близость по-новому».

— Значит, юристы ещё не совсем зря едят.

Надежда взяла журнал вводных сеансов. Тимур не уходил.

— Ты ночью резервировала ранний фонд? — спросил он.

Она продолжила проверять подписи.

— Для больничной подборки.

— В половине девятого?

— Днём не успела.

— ПФ-17 два года никто не открывал.

— Поэтому он не перестал существовать.

Тимур поставил коробку на стол.

— Второе согласование у Орлова.

— Я знаю.

— В журнале согласований нет записи.

— Я только зарезервировала.

Он кивнул, словно согласился не с ответом, а с тем, что услышал ровно тот ответ, которого ожидал.

— В группе шесть человек, — сказал он. — Один пришёл с собственным предметом и обижается, что его нельзя взять на чужой сеанс.

— Чей предмет?

— Его.

— Тогда почему обижается?

— Потому что чайная ложка принадлежала бабушке. Бабушка умерла, значит, по его мнению, стала общедоступной.

Вводные сеансы проводили в бывшем зале проката телевизоров. На стене сохранились розетки на разной высоте, а у окна — тёмный прямоугольник от плаката, снятого много лет назад. Шесть стульев стояли полукругом перед демонстрационной площадкой. На ней лежала синяя прихватка в прозрачной кассете.

Прихватка хранила короткий эпизод: женщина снимает с плиты молоко, дочь удерживает дверцу буфета коленом, обе смеются над убежавшей пеной. Никто не умирал, не возвращался после разлуки и не сообщал семейную тайну. Остаточное чувство длилось не больше суток. Поэтому пакет называли учебным, хотя для его донора этот смех мог быть важнее половины общего каталога.

Среди клиентов Надежда сразу узнала мужчину с ложкой: он держал пакет на весу, чтобы не ударить о колено. Рядом сидела женщина лет пятидесяти в новом спортивном костюме; пожилой учитель истории, назвавший профессию ещё в регистратуре; две подруги, переговаривавшиеся шёпотом; и худой юноша в форменной куртке речного вокзала.

Надежда раздала правила.

— Сегодня каждый из вас получит один учебный эпизод через один заверенный предмет. Сеанс длится не больше четырёх минут. Участие можно прекратить в любое время словом «стоп» или аварийной кнопкой. После сеанса вы описываете ощущения сотруднику, но не обязаны рассказывать личные ассоциации группе.

Учитель поднял руку.

— Почему один предмет? Если взять два из одной семьи, достоверность повысится?

— Нет. Может усилиться отклик, смешаться эпизоды или один предмет заглушит другой. Для выдачи используется один носитель, прошедший оценку.

— Но в исторической науке сопоставляют источники.

— Это не исторический источник.

— Любое свидетельство — источник.

— Переживание в прокате не является свидетельством события. Вы можете почувствовать запах моря в комнате, где его никогда не было. Можете узнать человека, которого донор называл братом, но это не докажет родство. Нельзя использовать выданное воспоминание в суде, при разделе имущества, для медицинского решения или обвинения другого человека.

— А для научной работы?

— Только по отдельному договору и как материал о переживании, не как запись прошлого.

Мужчина с ложкой поднял пакет.

— Моя бабушка этой ложкой чай мешала. Если я её сюда положу вместе с прихваткой, я отличу своё от чужого.

— Не положите.

— Почему?

— Ложка не прошла оценку. И вы пришли получить учебный пакет, а не проверять семейную вещь.

— Она чистая.

— Дело не в чистоте.

— Вы же спиртом протираете.

Надежда взяла у него пакет и вернула на колени.

— Один предмет — это не санитарное правило. Это граница сеанса. Если во время чужого эпизода у вас возникнет собственная ассоциация, мы должны понимать, что она пришла от вас, а не от второго носителя.

— А вы понимаете?

— Не всегда. Поэтому и не называем результат фактом.

Юноша у окна внимательно перечитывал листок.

— Здесь написано про семь дней, — сказал он. — Это память семь дней держится?

— Сам эпизод обычно от нескольких минут до нескольких часов вспоминается ярко. До семи дней может сохраняться остаточное чувство: доверие, тоска, раздражение, ощущение знакомого места, непривычный вкус. Для некоторых пакетов срок короче, для закрытых — бывает дольше. В карточке это указывают.

— А потом совсем проходит?

— Должно ослабнуть. Если не ослабло, вы звоните нам и не берёте новый пакет.

Женщина в спортивном костюме спросила:

— А хорошее тоже надо возвращать?

— Предмет возвращают в срок. Чувство нельзя вернуть на стойку, но его нельзя поддерживать повторным сеансом раньше разрешённого интервала.

— Почему? Если мне помогает.

— Потому что после повторов человек начинает принимать чужую привычку за свою. Известны случаи, когда клиенты меняли маршрут домой, покупали продукты, которые не любили, или были уверены, что знакомы с чужими родственниками.

— И что плохого в продуктах?

— Ничего, пока вы понимаете, почему их купили.

Одна из подруг засмеялась. Вторая толкнула её локтем, но Надежда увидела: они пришли именно за этим — за безопасной странностью, которую потом можно пересказать на кухне.

— У проката есть правило возврата, — продолжила она. — Возвращается носитель, кассета, бирка и всё, что было выдано вместе с ними. Нельзя копировать маркировку, вскрывать защитную кассету, прикладывать предмет к другому аппарату или передавать его человеку, не указанному в договоре. Но главное правило относится не к вещи. Вы обязаны вернуть переживание туда, где оно находится по закону и по смыслу: в чужую семью. Вы не можете объявить его своим прошлым.

Учитель усмехнулся.

— По смыслу — это уже философия, а не договор.

— В договоре формулировка длиннее.

— И что, кто-нибудь действительно объявлял чужое прошлое своим?

В зале стало тихо. Надежда подумала о парах, которые после пакета искали в собственной квартире несуществующий сервант; о женщине, требовавшей вписать её в эвакуационный список сорок первого года; о мужчине, пришедшем на похороны незнакомого донора, потому что трижды арендовал его рыбалку с сыном.

— Да, — сказала она. — Поэтому правило напечатано крупно.

Дверь открылась. Орлов вошёл без пиджака, с папкой под мышкой, и сел у стены. Надежда не прервала инструктаж.

Первым на площадку вышел юноша с вокзала. Его звали Егор. Он подписал согласие, оставил телефон и выбрал наблюдателем учителя. Надежда закрепила манжету на его запястье и поставила кассету под матовый колпак.

— Ладонь на отмеченную сторону, — сказала она. — Не пытайтесь удержать картинку. Сообщайте, если станет неприятно.

Егор коснулся пластика.

Сначала он улыбнулся, потом поднял плечо, словно уворачивался от брызг. Пальцы свободной руки сжались вокруг воображаемой ручки. Он сказал:

— Сейчас убежит.

За стеклом женщина в спортивном костюме наклонилась ближе.

— Что убежит? — спросил учитель.

— Не разговаривайте с ним, — сказала Надежда.

Егор тихо засмеялся. Смех оказался неожиданно высоким, детским, но лицо оставалось взрослым и сосредоточенным. Через минуту он убрал ладонь сам.

— Молоко, — сказал он. — На плите. Мы вдвоём. Нет, не мы.

— Назовите три вещи в комнате, — попросила Надежда.

Он огляделся.

— Окно. Красный стул. Часы.

— Где вы находитесь?

— В Доме быта.

— Как вас зовут?

— Егор Савин.

— Чьё воспоминание вы пережили?

Он посмотрел на прихватку под колпаком.

— Не моё.

— Этого достаточно.

Надежда сняла манжету. Егор потёр запястье.

— У нас дома молоко никогда не кипятили, — сказал он. — Мать покупала пакетами и пила холодное. А я всё равно знаю, что там буфет справа.

— Вы пережили расположение комнаты. Не проверяйте его и не ищите дом. В течение суток может казаться, что вы забыли выключить плиту. Перед уходом получите памятку.

— И всё?

— Для учебного пакета — всё.

— За это люди платят?

— Вы тоже заплатили.

Егор снова улыбнулся, уже своим лицом.

— Я думал, будет сильнее.

Орлов у стены пошевелил папкой. Надежда услышала, но не посмотрела на него.

Следующей вызвалась женщина в спортивном костюме. Надежда сверила фамилию — Тамара Бельская — и заметила в анкете отметку о недавней утрате супруга.

— Учебный пакет не предназначен для замены вашего семейного воспоминания, — сказала Надежда негромко.

— Я знаю. Мне в регистратуре уже три раза сказали.

— После сеанса может усилиться тоска по собственной кухне.

— У меня нет тоски по кухне. У меня муж готовил.

— Тогда по мужу.

Тамара помолчала.

— А можно, чтобы усилилась не тоска?

— Выбрать реакцию нельзя.

— Но пакет же весёлый.

— В нём смеются. Это не обещание, что вам будет весело.

Орлов встал.

— Надежда Сергеевна, на минуту.

— У меня сеанс.

— До сеанса.

Он вышел в коридор. Тамара посмотрела на Надежду так, будто директор собирался отменить ей смех.

— Подождите здесь, — сказала Надежда. — К кассете не прикасаться.

В коридоре Орлов открыл папку. Верхний лист был городской таблицей с колонками «охват», «повторное обращение», «социально значимые категории».

— Вы пугаете клиентов, — сказал он.

— Я провожу инструктаж.

— Инструктаж должен объяснять безопасное пользование, а не перечислять всё, что может пойти не так.

— Это и есть безопасное пользование.

— Женщина пришла после утраты, а вы сообщаете ей, что она будет тосковать сильнее.

— Я сообщаю о возможной реакции.

Орлов показал таблицу.

— Через три недели городская проверка. Они возьмут первый квартал и сравнят количество вводных посещений с выдачами. У нас из десяти человек после вашей группы возвращаются четверо.

— Потому что понимают правила.

— В других отделах возвращаются семь.

— В разделе праздничных воспоминаний выдают выпускные и Новый год. Там другие риски.

— Одиночество не делится на разделы.

— Согласия делятся.

Он закрыл папку.

— Мне нужен рост оборота на пятнадцать процентов. Без приписок. Без нарушения интервалов. Просто перестаньте обращаться со взрослыми людьми так, словно любой из них завтра объявит чужую бабушку своей.

За дверью мужчина с ложкой что-то объяснял группе. Слова «семейная собственность» прозвучали дважды.

— Они должны знать, что такое случалось, — сказала Надежда.

— Они должны знать, что делать, если случится. Это не одно и то же. Мы не продаём безопасность. Мы выдаём опыт, которого людям не хватает.

— Опыт не становится безопасным от хорошей формулировки.

— И опасным от плохой тоже. Вы вчера отобрали для больницы шесть пакетов из сорока трёх.

Надежда почувствовала в кармане край квитанции.

— Остальные не подходят.

— Попечительский совет не будет переживать их все. Нужна демонстрация принципа.

— Тогда хватит одного.

— Мне нужно десять карточек в презентации. До конца дня расширьте подборку.

— За счёт закрытых?

Орлов посмотрел на неё поверх очков.

— Почему вы спрашиваете?

— В раннем фонде есть подходящие по профилю.

— В раннем фонде половина согласий оформлена до нынешнего положения. Для показа карточек можно использовать обезличенные описания. Для сеанса — только действующий доступ.

— А ПФ-17?

Он не ответил сразу. Из зала донёсся смех — кто-то прочитал на обороте памятки запрет принимать решения о разводе в течение суток после семейного пакета.

— «Дочь возвращается домой»? — уточнил Орлов.

— Да.

— Не для демонстрации.

— В карточке стоит выдача со специалистом.

— В бумажной карточке есть жалоба. Неоцифрованная.

— Какая?

— Если бы она не требовала внимания, пакет давно открыли бы.

— Кто жаловался?

Орлов прижал папку к груди.

— Вы зарезервировали его ночью под номером спорной заявки. Тимур принёс журнал.

Надежда услышала, как в зале передвинули стул.

— Я проверяла возможность включения в подборку.

— Возможность проверяют по карточке, а не резервом на клиента.

— Система иначе не показывает срок остаточного чувства.

Это было правдой и не было ответом.

Орлов устало провёл ладонью по подбородку.

— Снимите резерв. Пакет оставьте в фонде. После проверки поднимем ранние согласия вместе.

— До проверки три недели.

— Именно поэтому сейчас мне не нужен внутренний скандал.

Он сказал это без угрозы, почти просительно. Потом постучал пальцем по папке.

— И закончите группу так, чтобы хотя бы трое записались на выдачу. Не обещайте невозможного. Просто не отговаривайте.

В зале Тамара всё ещё ждала у аппарата. Когда Надежда вернулась, женщина спросила:

— Мне можно или вы решили, что я слишком несчастная?

— Можно, если вы понимаете ограничения.

— Я понимаю, что мне дадут чужую кухню на четыре минуты. Свою я потом всё равно открою ключом.

Надежда помогла ей надеть манжету.

Сеанс длился сорок секунд. Тамара не смеялась. Она держала ладонь на кассете, смотрела прямо перед собой и вдруг сказала:

— Не так.

— Что именно?

— Он вытирал плиту сразу. Всегда сразу.

Надежда нажала остановку.

— Кто?

— Муж. Молоко убежало бы — он сначала снял кастрюлю, потом вытер. А эти стоят и смеются.

Тамара сняла манжету сама. Глаза у неё были сухими.

— Реакция усилила собственное воспоминание, — сказала Надежда. — Это допустимо. Посидите несколько минут.

— Я не знала, что помню, как он вытирал плиту.

— Теперь знаете.

— Это моё?

— Если вы помнили мужа до сеанса, прокат не может ответить, какая деталь пришла откуда.

Тамара нахмурилась.

— Удобно.

Так же сказала Марина. Надежда принесла воды.

Тамара выпила и записалась на индивидуальный подбор — не за весёлой кухней, а за эпизодом спокойного присутствия после утраты. Егор выбрал память о ночном ожидании родственника на вокзале. Учитель потребовал каталог воспоминаний о труде. Подруги решили вернуться позже, а мужчина с ложкой записался на оценку собственного предмета и остался недоволен, что это не считается выдачей.

Трое из шести. Орлов получил своё число, хотя ни один не выбрал то, за чем пришёл.

После обеда Надежда расширила больничную подборку до десяти карточек. Добавила четыре закрытых описания, поставив красную пометку «только для презентации, сеанс запрещён». ПФ-17 в список не включила.

Затем открыла его электронную карточку и нажала «снять резерв».

Система спросила причину. Она выбрала «ошибка основания». На экране появилось: «Резерв будет снят после подтверждения ответственным сотрудником».

Ответственным сотрудником значилась она сама.

Второе согласование требовалось для выдачи, но для снятия хватало одного нажатия. Надежда смотрела на кнопку подтверждения. В больнице Вера могла сегодня узнать женщину с расчёской, могла назвать её Надей, могла не пустить в палату. Ни один исход не изменял правил, которые Надежда утром прочитала шести людям.

Телефон зазвонил раньше, чем она нажала.

— Надежда Сергеевна? Это пост третьего отделения. Веру Сергеевну завтра переводят в корпус на Лесной. Нужно забрать личные вещи, которые не поместятся в тумбочку.

— Почему переводят?

— Решение врача. Там длительное наблюдение.

— Мне никто не говорил.

— В карте указан контакт сына. Возможно, ему звонили.

Антона она не видела четыре месяца. Он отвечал на сообщения через день и каждый разговор сводил к квартире.

— Сегодня я могу приехать?

— До семи. Но Вера Сергеевна после обеда тревожная. Всё спрашивает, когда Соня вернётся.

Надежда встала так резко, что стул ударился о шкаф.

— Кого?

— Соню. Может, родственница? У нас в контактах нет.

— У нас нет Сони.

— Тогда соседка из прошлого. Вы не волнуйтесь, они часто называют старые имена.

— Она раньше называла это имя?

— Я не знаю, я вторую смену с ней. Заберёте халат и цветы искусственные, хорошо? Живые нельзя перевозить.

Надежда положила трубку. Имя могло быть любым. Вера преподавала в школе и знала десятки Сонь. У неё была двоюродная сестра Софья, умершая до рождения Надежды. Санитарка могла расслышать неправильно.

На экране всё ещё ждало подтверждение снятия резерва.

Надежда закрыла карточку.

В пять Тимур принёс ключи от хранилища на подпись.

— Орлов уехал в управление, — сказал он. — Велел закрыть ранний фонд на инвентаризацию.

— Когда?

— Сегодня. До проверки.

— В журнале нет приказа.

— Будет завтра.

— Значит, сегодня фонд открыт.

Тимур положил ключи рядом с её рукой.

— Надя, что ты делаешь?

Она впервые за день посмотрела на него не как на архивиста.

— Мать переводят в другой корпус.

— При чём здесь фонд?

— Ни при чём.

— Тогда хороший момент снять резерв.

В коридоре гасили свет. За стойкой регистратор считала кассу, выстраивая монеты башенками. Дом быта постепенно возвращался к своему пустому вечернему виду, в котором все услуги казались закрытыми навсегда.

— Вера сегодня спрашивала Соню, — сказала Надежда.

Тимур нахмурился.

— Кто это?

— Не знаю.

— А в пакете?

— Имя донора скрыто.

— Ты его ещё не выдавала?

Надежда не ответила.

Тимур забрал ключи со стола.

— Ранний фонд закрывается в шесть.

— Всё хранилище закрывается в шесть.

— Сегодня раньше.

— По устному поручению, которого ты не слышал лично?

Он сжал связку. Красная нитка на его запястье съехала к ладони.

— Если я оставлю ключи, это будет не твоя одна подпись.

— Я ничего не прошу оставлять.

— Поэтому и спрашиваю, что ты делаешь.

Надежда взяла пальто.

— Забираю больничную подборку для проверки на месте.

— Она в десяти карточках.

— Один пакет мог бы заменить презентацию.

— Орлов запретил ПФ-17.

— Он запретил демонстрацию.

— А ты собираешься устроить что?

Регистратор за стойкой перестала считать монеты. Надежда понизила голос.

— Вводный сеанс. В присутствии специалиста.

— Для кого?

— Для матери.

Тимур закрыл глаза, будто получил слишком яркий отклик.

— У тебя есть её согласие?

— Есть доверенность на бытовые решения.

— Это не согласие.

— Она соглашалась на прокат раньше.

— На этот пакет?

— На услугу.

— Ты утром сама объясняла, что один пакет нельзя подменить другим.

— Я объясняла клиентам риски.

— А себе?

Надежда застегнула пальто. В кармане хрустнула квитанция.

— Если после перевода она перестанет говорить, риск станет меньше?

— Нет.

— Если пакет три недели пролежит за закрытой дверью, согласие появится?

— Нет.

— Тогда дело не во времени.

— Именно, — сказал Тимур. — Дело не во времени.

Он положил ключи в карман жилета и ушёл к архиву.

Надежда осталась у стойки. Регистратор снова принялась за монеты, теперь медленно и без звона. В шесть без трёх она заперла кассу и спросила:

— Вы выходите?

— Через минуту.

— Охране сказать?

— Я сама поставлю сигнализацию второго этажа.

Когда входная дверь закрылась, Надежда прошла в оценочную кабину. На крючке висела запасная манжета. По правилам оборудование переносили вдвоём, но для больничных показов существовал дорожный комплект: складной колпак, блок питания, две манжеты и журнал. Чемодан стоял под столом Орлова после прошлогодней выставки.

Кабинет директора был не заперт. На столе лежала городская таблица. Красная линия отставала от зелёной, как вчера. Рядом с ней Орлов оставил служебную записку: «Рост социальных выдач — 15%. Больничный контур — приоритет».

Надежда взяла чемодан. Записка осталась на столе.

У двери хранилища она достала из кармана служебную карту. Электронный замок поставили только на общий вход; внутри ячейки не запирались. Карта Надежды открывала дверь до шести, а часы над косяком показывали пять пятьдесят восемь.

Замок мигнул зелёным.

Тимура в архиве не было. Его куртка исчезла с вешалки, зато на столе лежал журнал раннего фонда. В строке ПФ-17 под ночным резервом стояла запись: «Повторное согласование отсутствует. Выдача запрещена до решения директора». Подписи не было.

Рядом Тимур оставил связку ключей.

Надежда не знала, забыл он её или отказался сделать выбор за неё. Любое объяснение превращало его поступок в часть её решения. Она взяла ключ, открыла ячейку и вынула лоток.

Ткань альбома под бумагой была тёмно-зелёной. На корешке проступало пятно воды. Тесьма завязывалась одним узлом, но Надежда не развязала её. Для сеанса хватало контакта через защитную оболочку.

Она вписала в журнал время: 17:59. Основание: больничная демонстрация. Получатель: заявка пары Власовых. Специалист: Н. С. Крылова.

Строка второго согласования осталась пустой.

По правилам журнал нельзя было выносить из архива. По тем же правилам пакет нельзя было выносить без подписи Орлова. Надежда закрыла ячейку, положила ПФ-17 в чемодан с дорожным аппаратом и защёлкнула замки.

В коридоре часы пробили шесть одним сиплым звонком.

Надежда провела картой у выхода. Красный огонёк загорелся раньше, чем она приложила её до конца. Доступ закончился.

Она попробовала ещё раз. Замок не открылся.

Изнутри дверь отпиралась механической кнопкой под пластиковой крышкой. Пользоваться ею разрешалось при пожаре и отказе системы; каждый случай попадал в журнал охраны. Надежда подняла крышку и нажала.