Человек не своего времени

— Без прибора она почти ничего не стоит, — сказал Арсений.

— Я не спросил, сколько стоит, — произнёс Капитонов. — Я спросил, где.

— В доме её не было.

— В каком доме?

— У Рожкова.

Капитонов подвинул к нему чистый лист.

— Пиши: при составлении описи коробка номер четыре обнаружена не была. О местонахождении не знаю. Об уголовной ответственности за сокрытие предупреждён.

Арсений взял карандаш. На этот раз красный конец.

Он написал всё под диктовку, кроме последней фразы. Вместо «о местонахождении не знаю» вывел: «при описи местонахождение установлено не было».

Капитонов прочитал.

— Опять точность?

— Да.

— Она тебя погубит.

— Нет. Погубит то, для чего она вам нужна.

Гущин отвернулся к окну. Савельев тихо выругался без слова, одним выдохом.

Капитонов не стал заставлять переписывать. Подколол объяснение к описи и велел Глебову поставить у мастерской артели пост до передачи имущества. Сам обыск дома отложил до утра: требовались понятые и бумага из отдела.

— Ночевать будешь здесь, — сказал он Арсению. — В конторе.

— За что задержан?

— Не задержан. Охраняешь принятое имущество. Сам же подписал.

К вечеру улица узнала и про четвёртую коробку. Савельев вышел из конторы первым; к ужину пружина успела превратиться в готовый хронометр, затем в серебряный морской прибор и, наконец, в часы, по которым железная дорога будто бы сверяла все поезда. Чем меньше люди понимали её назначение, тем дороже она становилась.

Евдокия принесла Арсению кружку молока. Поставила на подоконник, не входя.

— Лида уехала? — спросила она.

— Надеюсь.

— Значит, помог.

— Помог.

— А пружину взял?

Арсений посмотрел на неё.

— Нет.

Евдокия кивнула, как кивают человеку, который подтвердил не словами, а отказом смотреть прямо.

— Алексей тебя уважал.

— Знаю.

— Потому и обидно.

Она ушла. Молоко осталось на подоконнике. Через час сверху схватилась тонкая плёнка.

Гущин разрешил Арсению лечь на лавке в конторе. На другой стороне двора Глебов сидел у опечатанной мастерской, время от времени стуча сапогами. Домой пройти было нельзя. До утреннего обыска оставалось часов десять.

Арсений ждал, пока в артели погаснут окна. Потом сказал Глебову, что нужно проверить пломбу изнутри: в мастерской пахнет гарью. Участковый открыл дверь и вошёл следом.

Никакой гари не было. Арсений снял с полки механизм своих напольных часов.

— Это не из описи, — сказал он. — Моё. Унесу в контору, чтобы не перепутали.

— Утром разберутся.

— Утром скажут, что я вынес рожковское. При тебе беру.

Глебов осмотрел платину, колёса, барабаны. На механизме стояло клеймо отца Арсения и дата — 1908.

— Бери.

Арсений завернул механизм в мешковину. Вместе с ним положил гири и маятник. Теперь его собственные часы были разобраны окончательно: корпус дома, сердце в конторе, ходовая часть на дворе под чужой пломбой. Именно это ему требовалось.

Ночью он не спал. Слушал, как настенные часы артели спешат на две минуты, как Глебов кашляет во дворе, как по улице проходит редкий извозчик. Семнадцать минут, которые отец оставлял про запас, закончились. Утром Капитонов придёт с понятыми и найдёт пружину.

Можно было попросить Гущина вынести механизм и предупредить Лиду. Можно было сломать пломбу, уйти через крышу сарая, спрятать свёрток в реке. Каждое действие требовало сообщника и превращало спасённую деталь в доказательство заговора.

Под утро Арсений понял, что сделает.

Когда Гущин пришёл открывать контору, он застал его за столом. Механизм напольных часов лежал разобранным на чистой бумаге.

— Ты с ума сошёл? — спросил Гущин. — Сейчас обыск.

— Поэтому и чиню.

Арсений снял заднюю планку механизма. За ней была узкая полость, куда прежний мастер вложил свинцовую пластину для выравнивания корпуса. Арсений вынул пластину.

— Что ты ищешь?

— Место.

— Для чего?

— Чем меньше знаешь, тем один раз соврёшь.

Гущин сел напротив.

— Она у тебя?

Арсений не ответил.

— Четвёртая пружина?

— Я сказал Капитонову: при описи её не нашли. Это правда.

— Где она сейчас?

— Не спрашивай.

Гущин закрыл лицо ладонями.

— Отдай. Скажи, девчонка подбросила. Тебя отпустят, мастерскую оставят. Ей хуже уже не будет, она скрылась.

— Значит, всё будет на ней.

— А сейчас на тебе.

— Сейчас она хотя бы может уехать.

— Ради железки?

Арсений посмотрел на разложенные колёса. Пружины среди них не было: напольные часы приводились гирями. Чужая деталь никогда не понадобится их ходу. Она будет просто лежать внутри, не выполняя своего назначения, зато меняя смысл всего механизма.

— Не ради железки. Ради того, чтобы у них не было причины искать её как укравшую.

— Они и без причины найдут.

— Тогда не я им её дам.

Гущин долго молчал.

— Улица решит, что ты взял.

— Уже решила.

— И Рожков, если вернётся.

— Ему скажу.

— Когда?

Арсений не знал.

Гущин поднялся.

— Я этого не видел.

— Чего?

— Вот теперь правильно.

Капитонов пришёл в половине восьмого с Глебовым и двумя понятыми. Обыскали дом, мастерскую, чердак, сарай и дровяник. Вынули ящики из верстака, простучали доски, развернули пальто жены. В напольных часах увидели пустой корпус. Арсений заранее снял дверцу, и тайник за задней стенкой казался обычной щелью рассохшегося дерева.

Пружина уже лежала не там.

Ночью, когда Глебов разрешил ему забрать механизм, Арсений получил возможность прикоснуться только к своим деталям. Утром Гущин на несколько минут оставил его одного, чтобы открыть ворота. Этого хватило: Арсений сходил домой якобы за отвёртками, вынул свёрток из корпуса и вернулся до прихода Капитонова. Теперь укороченная пружина, очищенная от ткани и смазки, была свёрнута в пустой полости за платиной. Таблица замеров лежала под циферблатом. Чтобы найти их, следовало разобрать механизм, который всю ночь находился в конторе артели под глазами Глебова.

Капитонов осмотрел часы дважды.

— Механизм где?

— В артели. Участковый видел, как я его забрал.

Глебов подтвердил.

— Зачем снял?

— Чиню.

— Всё ты чинишь.

Капитонов провёл пальцем по пыльной задней стенке. На подушечке осталась светлая древесная труха. Свежих следов он не заметил.

Обыск закончился без результата. В протокол внесли старую карточку Лиды, деньги в коробке и женское пальто. Капитонов заставил Арсения пересчитать деньги при понятых. Сумма была небольшой, но на улице к ней прибавили стоимость станка, ящиков и исчезнувшей пружины.

Когда все вышли, Евдокия стояла у калитки. Она увидела распахнутый дом, вывернутые ящики, часы без механизма. На миг Арсению показалось, что теперь она поймёт. Но Капитонов передал ему ключ и сказал:

— До отдельного распоряжения имущество остаётся у тебя под ответственностью.

Евдокия отвернулась.

К обеду на воротах мастерской кто-то написал углём: «ЧУЖОЕ ВРЕМЯ».

Арсений не стёр. Занёс механизм в дом, поставил его на стол и закрыл дверь. Пружина была слишком сильной для полости: задняя планка не садилась на место. Пришлось снять несколько витков. Он работал осторожно, удерживая металл тисками, но на последнем обороте скоба соскользнула. Пружина распрямилась и рассекла ладонь.

Кровь попала на таблицу замеров. Арсений вытер лист, оставив бурое пятно возле вчерашней даты. Потом снова свернул пружину — теперь меньшую, навсегда непригодную для хронометра — и закрепил внутри механизма.

Он сохранил деталь, уничтожив её назначение.

К вечеру часы снова стояли в комнате. Арсений подвесил гири, поставил маятник и завёл ход. Они пошли, хотя чужая пружина не двигала ни одного колеса. Она только добавляла вес там, где прежде лежала свинцовая пластина.

Арсений выставил стрелки по настенным часам артели, потом прибавил семнадцать минут.

С улицы донёсся стук. Кто-то бросил камень в ставню. Следом другой голос крикнул:

— Рожковское верни!

Часы отсчитали минуту и ударили один раз — не по настоящему времени, а по тому, которое отец оставил впереди.

Арсений сел у стола, перевязал ладонь и записал на обороте таблицы: «Получено от Л. А. Рожковой. Не разъединять».

Он не написал, что спас её. Не написал, что испортил пружину. Не написал, сколько людей видели у него ключ и сколько не увидели выбора, сделанного в пустой комнате.

За окном Нижняя улица уже знала окончательную версию. Арсений принял станок, спрятал редкую деталь и отправил дочь хозяина прочь. Завтра подробности могли измениться, но порядок поступков останется именно таким.

Напольные часы шли на семнадцать минут впереди всех городских часов. Впервые Арсений подумал, что они не предупреждают беду.

Они просто раньше других назначают виновного.

Глава 4. Покупатель из области

Через два дня после того, как из часов выпала папка Рожкова, к дому подъехала белая «Волга». Снег на её капоте успел превратиться в серую корку, а на заднем стекле лежала выцветшая кепка. Машина остановилась не у калитки, а напротив окон мастерской, словно приехавший сперва хотел сравнить дом с адресом и решить, стоит ли выходить.

Михаил увидел её из-за верстака. Он как раз подбирал шайбу для будильника Зинаиды Павловны и с третьей попытки нашёл ту, что не болталась на оси. За работу ему обещали десяток яиц. Если поставить новую пружину, пришлось бы просить ещё муки, но новой пружины не было.

Вера сидела за столом в бывшей столовой. Она разложила листы из папки по газетам, не по порядку, а по состоянию: сухое к сухому, отсыревшее отдельно, фотографию под стекло. Михаилу такой порядок казался ненадёжным. Бумаги, разлучённые ради спасения, слишком легко привыкали жить порознь.

Из «Волги» вышел мужчина лет сорока пяти в тёмном пальто и городской шапке из гладкого меха. Он не захлопнул дверцу, а прижал её ладонью, чтобы замок сработал без удара. Потом посмотрел на крышу, на водосточную трубу, на каменный цоколь и только после этого вошёл во двор.

— Арсеньев Михаил Арсеньевич? — спросил он с порога.

— Смотря для чего.

— Для разговора. Сергей Леонидович Брагин.

Имя Михаил знал. Не человека — имя. Оно стояло в ноябрьской расписке, которую он спрятал не от Веры, а от самого себя между счетами за электричество. Брагин купил дедов хронометр и увёз в область, пообещав найти ему место в частном собрании.

— Хронометр остановился? — спросил Михаил.

— Идёт. Поэтому я здесь.

Брагин снял перчатку и протянул руку. Пальцы у него были чистые, ногти короткие. Не перекупщик с рынка, решил Михаил, хотя это ничего не доказывало. Перекупщики тоже научились выглядеть людьми, которым вещи достаются не случайно.

— Вы без звонка.

— Телефон в справочной не отвечает.

— Его отключили.

— Я догадался.

Вера появилась в дверях с листом промокательной бумаги в руках.

— Папа, у нас кто?

Брагин повернулся к ней всем корпусом.

— Покупатель. Если хозяин не передумал продавать.

— Что продавать?

Михаил положил шайбу рядом с будильником. На зелёном сукне она сразу потерялась.

— Пока ничего.

— Это мы и приехали выяснить, — сказал Брагин.

Он произнёс «мы», хотя в машине никого не было. Вера заметила это тоже: подошла к окну, посмотрела на пустое переднее сиденье.

— Кто дал вам адрес? — спросила она.

— Ваш отец.

— В ноябре?

— В ноябре он дал мне хронометр. Адрес был на расписке.

Михаил почувствовал, как разговор, ещё не начавшись, стал принадлежать дочери. Она положила промокательную бумагу на подоконник и протянула руку.

— Вера Арсеньева. Городской музей.

— Сергей Брагин. Ремонтное объединение «Вектор».

— Коллекционер?

— Покупатель, — повторил он. — Коллекционером человека называют, когда хотят увеличить цену.

В мастерской пахло машинным маслом и холодной золой. Брагин не попросил раздеться. Он медленно обошёл верстак, задержался у пустого прямоугольника на полке, где прежде стоял хронометр, потом посмотрел в столовую. Напольные часы были видны от порога целиком.

— Вот они, — сказал он.

Не вопрос. Михаил встал между ним и дверью.

— Кто сказал?

— На хронометре то же клеймо. А. А. и ласточкин хвост под перекладиной. Я сначала принял за заводской знак. Потом снял нижнюю крышку.

— Зачем?

— Хотел понять, что купил.

— Вы купили исправный прибор.

— Исправных приборов много. С историей меньше.

Вера посмотрела на отца.

— Какое клеймо?

— Дед метил свои работы.

— Ты говорил, хронометр заводской.

— Я говорил, что он стоял в заводской поверочной.

— Это не одно и то же.

— Поэтому я употребил разные слова.

Брагин улыбнулся, но сразу спрятал улыбку. Ему нравилось, когда продавец и его семья сами снижали прочность вещи.

— Можно взглянуть? — спросил он.

— Нет, — сказал Михаил.

Вера сказала одновременно:

— Зачем?

Брагин ответил ей:

— Мне предложили часы для кабинета председателя нашего объединения. После Нового года у нас будет приёмная в бывшем купеческом доме. Высокие потолки, дубовая лестница. Современные часы там будут выглядеть как зубная пломба. Нужны напольные, русской работы, с понятным происхождением.

— Кто предложил наши?

— Человек, который видел хронометр. Я приехал проверить комплектность.

Слово было ремесленное, но в его устах означало цену.

— Они не продаются, — сказал Михаил.

— Я ещё не назвал сумму.

— Тогда тем более не продаются.

Брагин надел перчатку, однако уходить не стал.

— Двадцать восемь тысяч за корпус и механизм. Перевозка моя. Если есть паспорт, старые квитанции или фотография мастерской — тридцать две.

За окном с края крыши сорвалась сосулька и разбилась о бочку. Вера не шелохнулась. Михаил мысленно пересчитал сумму быстрее, чем хотел: уголь, электричество, страховой долг, листы железа на северный скат. Оставалось бы закрыть задолженность по налогу и выкупить два ящика деталей у закрывшейся мастерской на Советской. Даже если деньги к весне обесценятся, дом встретит оттепель с целой крышей.

— Вы ошиблись адресом, — сказал он.

— Нет, — ответил Брагин. — По ошибочному адресу столько не предлагают.

Вера прошла в столовую и закрыла дверь не до конца. Папка лежала на столе. Сквозь щель виднелся её серый угол.

— Документы к часам не относятся, — сказал Михаил.

Брагин посмотрел на щель.

— Я о документах не спрашивал.

— Но назвали квитанции и фотографию.

— Для кабинета нужна биография на одну машинописную страницу. Кто сделал, кому принадлежали, почему сохранились. Посетители любят старые вещи, если им сразу объяснить, что именно следует уважать.

— А если биография длиннее страницы?

— Тогда её сокращают.

Вера вернулась. В руках у неё была фотография: Лида у светлого корпуса часов, ещё без царапины на стекле. Она держала снимок за края, как учила практикантов.

— Такие материалы увеличивают цену? — спросила она.

— Безусловно.

— Даже если из них следует, что часы собраны из деталей разных владельцев?

Михаил повернулся к ней.

— Не следует.

— Пока не следует. Мы только начали опись.

Брагин снял перчатку снова. Он не попросил фотографию, лишь наклонился к ней.

— Девочка кто?

— Лидия Рожкова. Дочь арестованного мастера.

— Вера.

— Что? Это написано на обороте.

— На обороте написано имя. Остальное ты знаешь из описи.

— Поэтому я и не разъединяю их.

Брагин выпрямился.

— Я не специалист по бумагам тридцать седьмого года. И в кабинет они, откровенно говоря, не нужны. Председатель не захочет объяснять посетителям, при чём здесь арестованный мастер.

— А часы захочет? — спросила Вера.

— Часы показывают время. Бумаги требуют позиции.

Михаил подумал, что Брагин приехал не один. Вместе с ним вошёл весь нынешний порядок: вещи можно было очистить от обстоятельств, как медь от окиси, и потом дорого продать их спокойный блеск.

— Двадцать восемь, — повторил Брагин. — За дерево, ход и бой. Ваш архив остаётся у вас. Я даже готов вписать это в расписку.

— Великодушно, — сказала Вера.

— Практично. Бумаги купит музей. Часы куплю я. Каждый получит то, чем умеет распорядиться.

— А мы?

— Вы получите деньги дважды.

Вера положила фотографию на стол лицом вниз.

— Папа, покажи ему расписку за хронометр.

— Не сейчас.

— Она здесь?

— Здесь.

— В ней есть описание клейма?

Михаил промолчал. В расписке значилось: «регулятор переносной, мастерская А. Арсеньева, без подтверждающих бумаг». Последние три слова он сам настоял добавить, чтобы Брагин не вернулся с претензией. Теперь они выглядели не защитой, а признанием разрыва.

— Мне нужно увидеть механизм, — сказал Брагин. — Если знак совпадает, предложение действительно до пятницы.

— Почему до пятницы?

— Потом деньги уйдут на мебель. У денег, Михаил Арсеньевич, тоже есть ход. Только их нельзя завести ещё раз.

Он произнёс это без нажима, почти сочувственно. Оттого сумма стала реальнее.

Михаил открыл дверь в столовую. Часы стояли у стены, тёмные, выше любого из них. После того как они с Верой вынули папку, нижняя дверца закрывалась неплотно. Тонкая тень по краю выдавала перекос.

— Только смотреть, — сказал он.

Брагин присел, не касаясь корпуса, осмотрел петли и основание. Потом достал из внутреннего кармана маленький фонарь. Свет прошёл по царапинам, по старому ремонту ножки, по выцветшей полосе на дереве.

— Корпус старше механизма, — сказал он.

— Почему?

— Я спрашиваю.

— Тогда спрашивайте вопросом.

Брагин кивнул, принимая поправку.

— Корпус старше механизма?

— Возможно.

— Насколько?

— Механизм отец перебрал в тридцать седьмом. Раму усилил позже. Что осталось от первоначальной сборки, можно установить только при разборке.

— Разберём при погрузке.

— Нет.

— Для перевозки так безопаснее.

— Для перевозки безопаснее зафиксировать гири и снять маятник. Механизм остаётся в корпусе.

— Вы же понимаете, что я не повезу вещь, не увидев клейма.

— Вы её не повезёте.

Брагин выключил фонарь. Вера стояла у стола, положив ладонь на папку.

— Отдельно корпус сколько? — спросила она.

— Вера.

— Я хочу знать, что именно он оценивает.

Брагин подумал.

— Корпус — восемь. Механизм с циферблатом и боем — двадцать. Если клеймо то же. Но отдельно мне корпус не нужен.

— А бумаги?

— Я уже сказал.

— Сколько они прибавили бы к цене, если убрать из них Рожкова и оставить Арсеньева?

— Я ничего убирать не собираюсь.

— Вы собираетесь написать биографию на одну страницу.

Брагин впервые посмотрел на дверь.

— Я приехал покупать часы, а не сдавать экзамен вашему музею.

— Тогда покупайте часы без истории.

— Без истории они стоят меньше.

— Но вы предлагаете оставить историю нам.

Он помолчал, затем сказал:

— Мне нужно происхождение, а не весь ваш семейный спор. Фамилия мастера, год работы, два владельца. Этого достаточно, чтобы вещь не была безымянной.

— Нет, — сказала Вера. — Этого достаточно, чтобы она была неправильно названной.

Михаил видел, как она защищает не дом и не его право молчать. Она защищала сцепление предметов, потому что только оно давало её работе смысл. Ещё утром он считал это музейной жадностью: взять комнату, шкаф, письма, часы и назвать сохранением. Теперь другой человек предлагал расчленить всё аккуратнее и выгоднее, и Михаилу стало ясно, что между ними спорят две формы спасения, в каждой из которых ему самому отводится место переселяемого владельца.

— Фотографию положи обратно, — сказал он.

— Уже положила.

— Лицом вверх.

Вера перевернула снимок.

Брагин поднялся.

— Я могу оставить задаток. Пять тысяч сегодня. Вы закрываете срочное, до пятницы решаете остальное.

В мастерской мигнула лампа. Зелёный абажур погас, через секунду загорелся снова, тусклее прежнего.

— Видите? — сказал Брагин. — Дом сам голосует.

— Дом не голосует, — ответил Михаил. — У него проводка плохая.

— Тем более.

Брагин вынул из портфеля бумажный пакет. Не открыл, только положил на край стола. Пакет был толстым и перетянут аптечной резинкой. Михаил посмотрел на него и услышал, как в трубах отопления сдвинулся воздух. Котёл держал тепло плохо; к утру уголь приходилось выбирать из самых дальних углов сарая.

— Уберите, — сказала Вера.

— Я разговариваю с владельцем.

— А я фиксирую, что архивный комплекс предложено разъединить до завершения описи.

Она взяла карандаш и открыла рабочую тетрадь.

— Не пиши «архивный комплекс», — сказал Михаил.

— Почему?

— Потому что музей ещё ничего не купил.

— Комплекс существует не после покупки.

— А после чего?

— После того, как связь доказана.

— Она не доказана.

— Поэтому мне нужен механизм.

Брагин тихо постучал пальцем по пакету.

— А мне тоже нужен механизм. Только по другой причине.

Все трое посмотрели на часы.

Михаил вспомнил, как отец запрещал снимать заднюю планку без него. Не объяснял, не пугал поломкой — просто становился рядом и ждал, пока сын выберет другой инструмент. После смерти Арсения Михаил разбирал механизм десятки раз, но планку не трогал: она казалась частью рамы. Теперь за ней могла оставаться чужая пружина, а могла лишь пустота и четыре тёмных винта. Папка уже выпала из тайника. Всё, что связывало её с часами, пока помещалось в одной надписи: «Не разъединять».

— Осмотр закончен, — сказал Михаил.

Брагин убрал пакет не сразу.

— Вы продали мне хронометр дешевле, чем этот корпус стоит отдельно. Значит, тогда деньги были нужны сильнее, чем вещь. Сейчас у вас течёт крыша, телефон отключён, свет моргает. Я не оскорбляю вас, Михаил Арсеньевич. Я предлагаю выход.

— Вы предлагаете вынести выход из дома.

— Дома продают, чтобы в них не умереть.

— А часы?

— Чтобы дом не пришлось продавать.

Это была точная фраза. Михаил ненавидел её именно за точность.

Он взял со стола лист с музейным договором. Внизу стояла сумма, почти такая же, но в договор вместе с бумагами входил дом и условие о нежилом фонде. Брагин предлагал оставить стены, вынести часы и не задавать вопросов о людях из папки. Если совместить две сделки — часы Брагину, бумаги музею, — можно было получить деньги и сохранить дом. Только музей лишался предметного доказательства, а часы — причин, по которым их механизм собирали заново.

— До пятницы, — сказал Брагин. — Потом предложение утратит силу.

— В пятницу музей ждёт договор, — сказала Вера.

— Значит, день выбран удачно.

Он протянул Михаилу визитную карточку. На ней были два номера, областной и домашний, и адрес ремонтного объединения. Михаил положил карточку рядом с шайбой. Белый прямоугольник сделал маленькую стальную деталь заметной.

— Хронометр у вас? — спросила Вера.

— Пока да.

— Пока?

— Я покупаю не для себя одного.

— Кому вы его передадите?

— Это будет зависеть от сделки.

Михаил поднял глаза.

— Как часы связаны с хронометром?

Брагин застегнул портфель.

— Никак, если клейма разные. Если одинаковые — это работы одной мастерской, и их лучше показывать вместе. Но председателю нужны часы. Хронометр можно обменять другому собирателю.

— Вы уже обещали его?

— Я сказал: он идёт. Других обещаний в нашей расписке нет.

Он попрощался с Верой первым, с Михаилом — коротким кивком. Во дворе осмотрел крышу ещё раз. «Волга» завелась не сразу; стартер провернулся дважды, и только на третий двигатель схватил. Михаил слушал этот звук с невольным удовлетворением.

Когда машина исчезла за углом, Вера заперла калитку.

— Ты позвонишь ему, — сказала она.

— Телефон отключён.

— Найдёшь работающий.

— Если уже решила, зачем спрашиваешь?

— Я не спрашиваю. Я пытаюсь понять, сколько у меня времени.

Она вернулась к столу, надела хлопчатобумажные перчатки и раскрыла папку. Движения стали слишком ровными.

— Ты показала постороннему фотографию, — сказал Михаил.

— Я показала связь.

— Ты рассказала про арест.

— Он хотел купить происхождение без содержания.

— А ты решила добавить содержание бесплатно.

Вера сняла перчатки.

— Он уже купил часть этой истории. Твой хронометр с дедовым клеймом. Без бумаг. Ты это сделал в ноябре, а теперь учишь меня не разъединять.

— Хронометр не был частью папки.

— Откуда ты знаешь?

Михаил посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать минут четвёртого. Наручные — три минуты четвёртого.