Человек не своего времени

— Она работает у меня, — сказал Арсений.

Гущин резко повернул голову.

— С какого времени? — спросил Капитонов.

— С сегодняшнего.

— Ты частник теперь?

— Я мастер артели. Нам нужен ученик на мелкую разборку. Гущин знает.

Начальник артели побледнел. Одного его слова хватало, чтобы оставить Лиду без придуманной работы и Арсения — без настоящей.

— Просил ученика, — медленно сказал Гущин. — На прошлой неделе просил.

Это тоже было неправдой, но менее опасной: в артели действительно не хватало рук.

Капитонов посмотрел на Лиду.

— Документы где?

— В столе были.

Стол уже обыскали. Глебов раскрыл ящик ещё раз и нашёл под промасленной ветошью ученическое удостоверение и свидетельство о рождении. Капитонов прочитал, сложил бумаги пополам и сунул в карман.

— Пока пойдёт с нами.

— Куда? — спросил Арсений.

— Разберутся.

— Без документов артель её не оформит.

— Без проверки тем более.

Лида молчала. Только смотрела на карман, где исчезло её имя.

Арсений вспомнил утренний разговор с Гущиным и повторил его про себя: если не пойдёшь, напишут неправильно. Он мог отступить. Мог позволить бумаге назвать Лиду дочерью арестованного и больше ничем. Тогда его собственное имя осталось бы вне отдельного листа Капитонова. Он сохранил бы место, мастерскую отца, право приходить домой через свою дверь.

— В описи ошибка, — сказал Арсений.

Капитонов прищурился.

— Какая ещё?

— Половина инструмента не принадлежит Рожкову. Она артельная, выдана для надомной работы. Если вы заберёте всё, Гущин должен будет отчитаться за недостачу.

Гущин открыл рот, но Арсений продолжил:

— Нужна сверка с книгой выдачи. Лида знает клейма. Я один не отличу.

— Только что всё отличал.

— Вещи — да. Собственность — нет.

Он указал на токарный станок.

— На станине номер под приводом. Без неё не перевернуть. Девчонка знает, куда смотреть.

Теперь выбор оказался у Гущина. Признать выдумку значило задержать изъятие и взять Лиду под ответственность артели. Отказаться — получить на баланс всё, что Капитонов решит назвать артельным, а затем отвечать за каждую деталь.

— Книга в конторе, — сказал Гущин. — До обеда сверим.

Капитонов постучал перчаткой по столу.

— До обеда она будет у вас. Потом участковый приведёт в отделение. Лично. Если хоть одной позиции не сойдётся, оба объясните, зачем вводили представителей власти в заблуждение.

Он вернул Лиде свидетельство, но ученическое удостоверение оставил у себя. Глебов отпустил её руку.

— Обувайся, — сказал Арсений.

Она посмотрела на него с такой ненавистью, будто именно он разрешил ей остаться.

Опись закончили к одиннадцати. Капитонов настоял, чтобы фамилии с коробок внесли в примечания. Арсений вписал их все. Каждая ложилась на бумагу отдельным грузом: Крылов, Савельев, Шубин, Нечаев. Он не знал, кто из них жив, кто уже исчез и кому новая строка принесёт беду. Отказаться теперь значило не стереть написанное, а лишь оставить под ним чужую подпись.

В конце стояли три графы: составил, присутствовал, принял на ответственное хранение.

— Кто принимает? — спросил Арсений.

— Артель, — сказал Капитонов. — До решения горсовета. Мастерскую опечатаем, станки после сверки перевезёте к себе.

— К себе куда?

— В твою мастерскую. У тебя место есть.

Вот почему вызвали именно его. Не потому, что он знал названия резцов и калибров. Им требовался человек, которому можно передать вещи Рожкова, чтобы изъятие стало похоже на хозяйственный порядок. Соседний часовщик получал чужой станок; значит, всё остальное тоже можно было объяснить завистью, выгодой, давним спором мастеров.

— Я не приму.

Гущин закрыл глаза.

— Тогда артель назначит другого, — сказал Капитонов. — А твою мастерскую проверят на предмет незаконных заказов и хранения драгметаллов. Всё равно ведь проверят когда-нибудь. Вопрос — сегодня или после праздника.

Арсений посмотрел на Лиду. Она уже обулась и стояла возле печи, прижимая к себе пустую хлебную сумку. Если он потеряет мастерскую, исчезнет и её единственное объяснение, почему она находится не в отделении.

Он подписал первый экземпляр.

Карандаш сломался на последней букве. Капитонов протянул свой — красно-синий, заточенный с обоих концов. Арсений дописал фамилию синим.

— Число, — напомнил участковый.

Арсений поставил дату.

Лида отвернулась.

Когда вышли на улицу, у ворот уже стояли сани артели. Извозчик прятал лицо в воротник. На противоположной стороне собрались женщины с вёдрами, хотя колонка находилась дальше, за перекрёстком. Никто не подходил, никто не спрашивал. Зато все увидели, как Гущин передал Арсению ключ от опечатанной мастерской.

Увидели и Лиду рядом с ним.

— В контору, — сказал Гущин. — Быстро.

Капитонов с участковым пошли в другую сторону. Арсений подождал, пока они свернут за угол, и тихо сказал Лиде:

— Из артели уйдёшь через задний двор. На станции сядешь в товарный до Белозерья. Там моя тётка, Марфа Петровна. Назовёшь меня.

— А отец?

— Не знаю.

— Вы всё знаете. Вы уже подписали.

Она говорила негромко, но женщины через дорогу услышали. Одна перекрестила рот, другая наклонилась к соседке.

— Я подписал вещи, — сказал Арсений.

— И меня к ним приписали.

— Тебя как раз нет в описи.

— Пока нет.

Он хотел объяснить, что выиграл ей несколько часов; что Гущин солгал ради неё; что красно-синий карандаш мог сегодня поставить другую отметку напротив её фамилии. Но любое объяснение начиналось со слов «могло быть хуже», а хуже уже случилось с её отцом.

— Возьми, — сказал Арсений и протянул ей ключ от своей мастерской. — В нижнем ящике деньги. И пальто жены, тёплое.

Лида ключ не взяла.

— Станок тоже туда повезут?

— Да.

— Тогда деньги понадобятся вам. Место освобождать.

Она пошла к артели впереди них, в одной застёгнутой туфле и одной без пряжки. Арсений остался у ворот с ключом Рожкова в правой руке и своим — в левой.

Сани тронулись. На них пока ничего не было, но улица уже уступала дорогу чужому имуществу, которое должны были отвезти к Арсению.

К полудню здесь будут говорить, что он пришёл первым. К вечеру — что давно присматривался к станку. Через неделю никто не вспомнит человека в сером пальто, зато у каждого останется сосед, получивший ключ.

Арсений сжал оба ключа в одном кулаке и пошёл следом за Лидой.

Глава 3. Чужая пружина

В конторе артели часы показывали без четверти двенадцать. Напольные у Арсения дома в эту минуту уже пробили двенадцать — они всегда спешили на семнадцать минут, и отец запрещал их поправлять. «Пусть хоть в одном доме человек приходит раньше беды», — говорил он. Арсений считал это плохой шуткой часовщика. Теперь ему хотелось верить, что семнадцать минут действительно можно где-нибудь накопить, а потом отдать тому, кому не хватило.

Лида сидела у окна на табурете, поджав ногу в туфле без пряжки. Перед ней лежала книга выдачи инструмента. Гущин перелистывал страницы так шумно, словно одним шелестом мог доказать, что всё происходящее предусмотрено заранее.

— Резцы три штуки, — сказал он. — Клеймо артели есть?

Арсений положил на стол резец Рожкова. Клеймо — маленький треугольник с буквой «В» — было выбито у основания.

— Есть.

— Значит, наш.

— Не значит, — сказала Лида. — Отец сам ставил такое клеймо на починку. Чтобы не перепутать с готовым заказом.

Гущин посмотрел на дверь. За матовым стеклом ходили люди, останавливались, заглядывали внутрь. Весть о ключе успела прийти в артель раньше саней.

— Ты сейчас не про отца думай, — проговорил он. — Ты сейчас отвечай, что спрашивают.

— Вы спросили — я ответила.

Арсений взял резец, провёл большим пальцем по насечке. Рожков делал метки глубоко, с наклоном вправо. На артельных клеймо било ровно. Разница была видна тому, кто хотел её видеть.

— Этот рожковский, — сказал он.

Гущин захлопнул книгу.

— Тогда зачем ты её сюда привёл?

— Не я привёл.

— А кто назвал ученицей?

Лида поднялась.

— Можно я пойду?

— Сядь, — сказал Гущин.

— Вы обещали до обеда.

— Я им обещал. Тебе никто ничего не обещал.

Арсений вынул из кармана свой ключ и положил перед ней.

— Сходи в мою мастерскую. В нижнем ящике верстака лежит ремень для станка. Принеси.

Гущин уставился на ключ.

— Какой ещё ремень?

— Без него станок не проверим.

— На санях проверишь.

— На санях вал погнут. Потом Капитонов скажет, что мы испортили принятое имущество.

Он говорил тем самым голосом, каким объяснял заказчику, почему нельзя ставить новую пружину в разбитый барабан. Уверенность мастера часто заменяла разрешение. Гущин это знал.

— Через десять минут обратно, — сказал он Лиде. — И через переднюю дверь. Иванов увидит, когда выйдешь и когда вернёшься.

У окна за перегородкой действительно сидел счетовод Иванов. Он поднял голову, услышав фамилию, и тут же спрятался за счётами.

Лида не брала ключ.

— Там деньги, — тихо сказал Арсений. — В жестяной коробке под ветошью.

Она поняла. Это было видно не по лицу, а по тому, как её пальцы перестали держать край стола.

— Ремень в нижнем ящике? — спросила она.

— Да. Из мастерской выйдешь во двор. Калитка за дровами. На станцию не иди по Большой.

Гущин стукнул ладонью по книге.

— Вы шептаться будете до вечера?

Лида взяла ключ.

— Я спросила, широкий ремень или узкий.

— Широкий, — ответил Арсений.

Она вышла. За стеклом мелькнуло тёмное пальто, затем повернулась голова Иванова. Через несколько секунд хлопнула наружная дверь.

Гущин подождал, прислушиваясь к шагам.

— Если уйдёт, — сказал он, — я тебя не знаю.

— Знаешь.

— Сегодня не знаю. Сегодня ты пришёл ко мне с дочерью арестованного, придумал ей работу, наврал уполномоченному про книгу и теперь дал ключ от собственной мастерской. Мне сколько раз за тебя соврать надо, чтобы ты понял, что это уже не помощь?

— Один.

— Что один?

— Один раз. Дальше всё правда. Артели нужен ученик. Клейма надо сверять. Ремень нужен.

— А станок тебе нужен?

За дверью кто-то кашлянул и не вошёл. Гущин понизил голос.

— Я не осуждаю. Хороший станок. Рожков на нём такие оси точил, какие у нас из области выписывают. Только не делай вид, будто ключ тебе руку обжёг.

Арсений посмотрел на свои ладони. На правой осталась синяя черта от карандаша Капитонова.

— Я станок не просил.

— Просить теперь необязательно. Время такое: кому оставили, тот и просил.

Арсений хотел ответить, но во дворе заскрипели полозья. Гущин открыл дверь. Сани остановились у сарая, на них под брезентом лежала часть имущества Рожкова. Возница и двое артельщиков ждали указания. За воротами собрались люди с Нижней улицы.

— В склад, — сказал Арсений.

— В твою мастерскую, — возразил Гущин. — Так в описи.

— Там места нет.

— Освободишь.

— Тогда хотя бы ящики в склад.

— И потом доказывай, кто из склада винт вынес? Нет. Всё вместе, под твою подпись.

Первым с саней сняли маленький токарный станок. Его несли на доске четверо, хотя Арсений знал: троих достаточно. Люди брались осторожно, как за гроб. Из-под брезента показался край рабочего стола, и кто-то за воротами сказал:

— Уже повезли.

Не «забрали», не «перевезли», а именно «повезли» — без названного хозяина, потому что прежнего на улице уже не было, а нового все видели.

Арсений вышел во двор.

— Стойте. Станок нельзя за привод.

— А ты откуда знаешь? — спросил один из носильщиков.

Это был Савельев, чья фамилия утром попала в примечания к коробке пружин.

— Я его чинил.

— Часто, видать, заходил.

Савельев переставил руку, но теперь держал нарочно неудобно, вынуждая Арсения принять вес на себя. Они понесли станок через двор. У ворот женщины расступились. Старая Евдокия Громова, жившая напротив Рожковых, не отвела глаз.

— Алексей-то всё берег, — сказала она соседке. — Думал, дочери останется.

Соседка ответила достаточно громко:

— Осталось. Только дочь не та.

Арсений не остановился. Остановишься — покажешь, что услышал; промолчишь — будто согласился. Для таких разговоров любое движение годилось в подтверждение.

В мастерской пришлось снять дверь с петель. Савельев увидел на верстаке расчищенное место.

— Подготовился.

Арсений расчистил его вчера для корпуса напольных часов, принесённого из дома на переборку. Корпус стоял у стены, тёмный, высокий, с открытой дверцей. Маятник он снял и обернул мешковиной. На полке лежали гири, цепи и механизм боя.

— Часы свои чинил.

— Свои можно потом. Чужое нынче срочнее.

Станок поставили на верстак. Ножки не совпали со старыми отверстиями. Арсений велел подложить дубовые планки. Савельев бросил доску на пол.

— Сам устроишься.

Он ушёл, задев плечом корпус часов. Внутри что-то коротко звякнуло.

Арсений придержал корпус. Звук был не от цепи: цепи лежали на полке. Он посветил внутрь лампой, но увидел только деревянную заднюю стенку и пустой паз механизма.

Во двор внесли ящики. Теперь каждому находилось дело рядом с ним: один считал, другой проверял пломбу, третий вспоминал, что когда-то оставлял Рожкову отвёртку. Люди приходили не за вещами — за возможностью заранее от них отказаться.

— Вот этот футляр мой, — сказал Шубин, сапожник с угла.

— Какой?

— Зелёный. Я Алексею принёс часы жены. Футляр от них.

— В описи он как имущество мастерской.

— А кто писал опись?

Шубин не спросил. Он уже знал.

— Принеси квитанцию.

— Он без квитанции брал. Мы по-соседски.

— Тогда после решения горсовета.

Шубин подался вперёд.

— Значит, отдавать тоже ты будешь?

— Я храню.

— Хорошо устроено. Один забрал, другой хранит, третий решит. А хозяина спросить забыли.

Гущин вмешался:

— Разойдитесь. Опись составлена при участковом.

— Участковый к себе ничего не повёз, — сказала Евдокия из дверей.

Она принесла Лидину вторую туфлю. Держала её двумя пальцами, за ремешок.

— В доме осталась.

Арсений взял туфлю.

— Передам.

— Кому?

— Лиде.

— А она где?

Все посмотрели на дверь конторы. Прошло больше десяти минут.

Гущин вынул часы.

— За ремнём пошла.

— В одной туфле? — спросила Евдокия.

— Молодёжь теперь и не так ходит.

Никто не засмеялся.

Иванов появился на крыльце с книгой под мышкой.

— Не вернулась, — сообщил он. — Я отмечаю.

Гущин посмотрел на Арсения. Тот положил Лидину туфлю под верстак, рядом с ящиком Рожкова.

— Работайте, — сказал он носильщикам.

— А ремень? — спросил Гущин.

— Другой поставим.

К часу сани опустели. На дверях мастерской Гущин повесил новую пломбу, но Капитонов велел передать имущество Арсению, поэтому ключ оставили ему. Получилось две мастерские за одной дверью: его собственная и чужая, опечатанная так, что войти без свидетеля он не мог.

Улица не расходилась. Люди стояли небольшими группами, обрывая разговор при каждом его появлении. Отсутствие Лиды объяснили быстрее, чем могли найти её следы. Одни решили, что Арсений помог ей скрыться за долю имущества. Другие — что она сама отдала станок в обмен на свободу. Евдокия повторяла, будто Лида назвала его утром делильщиком. К двум часам слово «делильщик» уже звучало так, словно было должностью в описи.

Гущин запер контору на обед.

— Капитонов придёт после двух.

— Он сказал, участковый приведёт её.

— Вот и объяснишь участковому, куда она делась.

— Ты разрешил ей выйти.

— За ремнём. И ты это подтвердил. У тебя ремень есть?

Арсений молчал.

— Сходи домой, — сказал Гущин. — Может, она правда ждёт. Если ждёт — приведи. Если нет, хоть деньги пересчитай.

Арсений вышел через задний двор. На Большой он не пошёл, но и в переулках люди узнавали ключ Рожкова: тот был длинный, с круглой медной головкой, его невозможно было спрятать в карман, не порвав подкладку. Арсений нёс его в рукавице.

Дом-мастерская стоял через два квартала от артели. Дверь со двора была прикрыта. На снегу виднелись Лидины следы: один чёткий каблук, второй смазанный. Она вошла через калитку и, судя по следам, не выходила обратно.

Арсений толкнул дверь.

В мастерской было холодно. Нижний ящик верстака выдвинут, жестяная коробка открыта. Деньги лежали на месте. Исчез только старый кожаный ремень.

— Лида?

Никто не ответил.

Он прошёл в жилую комнату. Шкаф был открыт. Пальто жены висело на прежнем месте. На столе лежал завёрнутый в газету хлеб, рядом — его ключ.

Арсений развернул хлеб. Между ломтями была спрятана Лидина ученическая карточка, не та, которую забрал Капитонов, а старая, с фотографией в длинных косах. На обороте карандашом написано: «Не ищите».

Он перевернул карточку ещё раз, будто на лицевой стороне могло быть указано, куда она пошла. Фотография ничего не объясняла. Девочка на ней смотрела мимо объектива и ещё не знала, что через два года ей придётся доказывать собственное существование карточками.

В передней комнате часы молчали. Арсений снял их механизм утром, до прихода Гущина, и собирался промыть втулки. Дверца корпуса была закрыта, хотя он оставлял её настежь.

Он вспомнил звук, когда Савельев задел часы в артели. Нет — те часы были там, разобранные. Напольные стояли здесь. Значит, звякнуло в корпусе ещё до того, как их утром отвезли? Он устал и смешивал два одинаковых тёмных шкафа: домашние часы и пустой корпус заказчика у стены артели.

Арсений открыл дверцу.

За маятником белела полоска ткани. Он потянул. Из щели между задней стенкой и основанием выпал узкий холщовый свёрток, перевязанный суровой ниткой.

На ткани было выведено чернилами: «А. И. Рожков. № 4».

Арсений не сразу развязал узел. Он знал почерк Рожкова: крупные буквы, цифра четыре с открытым верхом. На коробках в описи номера шли от первого до третьего. Четвёртой не было.

В свёртке лежала заводная пружина — широкая, синеватая, ещё в защитной смазке. Не обычная часовая: слишком сильная для карманных часов и слишком узкая для башенного механизма. Такая могла принадлежать переносному контрольному хронометру, который Рожков собирал несколько лет. Он говорил, что закончит его к зиме и предложит железной дороге. На внутреннем конце пружины было выбито «Р-4».

Вместе с ней лежал сложенный вчетверо лист. Не письмо — таблица замеров. Даты, температура комнаты, число колебаний, поправка хода. Последняя строка обрывалась вчерашним числом.

Рожков работал до самого ареста.

Арсений сел на пол перед часами. Если Капитонов найдёт деталь, он добавит её к описи и спросит, почему она была скрыта. Если не найдёт — номер четыре останется у Арсения, а первые три коробки уже стоят в его мастерской. Любая будущая проверка покажет: он принял всё, кроме самой ценной части незавершённого прибора.

Лида выбрала место не случайно. Утром, пока он говорил про деньги и Белозерье, она увидела разобранные часы. Пружину принесла с собой из отцовского дома — может быть, держала под платьем в кладовой, пока Глебов сжимал её локоть. Она могла взять деньги, пальто, хлеб. Взяла только ремень, чтобы их ложь стала правдой, и спрятала отцовскую работу в часах человека, которого считала соучастником.

Это было доверие или обвинение.

Арсений поднял пружину. Она стремилась распрямиться, но проволочная скоба держала витки. В такой детали была накоплена сила нескольких оборотов ключа. Освободи её без барабана — ударит по пальцам, рассечёт кожу. Поставь не туда — сломает слабый механизм.

В дверь постучали.

Арсений завернул пружину и сунул свёрток обратно за стенку часов.

— Кто?

— Открывай, — сказал Глебов.

Участковый вошёл один. Он заметил открытый ящик, коробку с деньгами, пальто в шкафу.

— Была?

— Была.

— Где теперь?

— Не знаю.

— А это что?

Глебов поднял со стола старую карточку. Прочитал надпись.

— Значит, была. И ты отпустил.

— Вы поручили артели сверку. Гущин послал её за ремнём.

— Гущин говорит, ты послал.

Арсений посмотрел на участкового. У того от мороза слезились глаза, и это придавало лицу жалобное выражение, не имевшее отношения к жалости.

— Я дал ключ.

— Куда велел идти?

— За ремнём.

Глебов подошёл к напольным часам. Дверца оставалась открытой. За его плечом Арсений видел край холста — совсем маленький, с ноготь.

— Эти часы твои?

— Отцовские.

— Ходят?

— Механизм в артели.

— Зачем?

— Чиню.

Участковый постучал костяшкой по корпусу. Пружина внутри ответила глухим металлическим звуком.

— Пустые, а звенят.

— Цепь осталась.

Глебов наклонился. Арсений мог оттолкнуть его, закрыть дверцу, заговорить о другом. Вместо этого взял с верстака длинную отвёртку и указал наверх.

— Вот цепь. За барабаном.

Участковый выпрямился, проследил за отвёрткой и увидел короткий обрывок цепи на верхней перекладине. Объяснение было достаточно точным, чтобы не проверять.

— Собирайся, — сказал он. — Капитонов ждёт.

— Я только закрою.

— При мне.

Арсений закрыл ящик с деньгами, шкаф и входную дверь. Часы оставил незапертыми: ключ от их дверцы лежал в артели вместе с механизмом. Выйти из дома, оставив чужую пружину внутри, оказалось труднее, чем подписать опись. Подпись видели все. Этот выбор — никто.

В конторе Капитонов сидел на месте Гущина. Перед ним лежали оба экземпляра описи и книга выдачи. Савельев стоял у стены. Его вызвали из-за фамилии на коробке.

— Нашлась? — спросил Капитонов.

— Нет, — ответил Глебов. — Но дома была. Оставила карточку.

Он передал карточку. Капитонов прочитал оборот и положил рядом с описью.

— Куда могла пойти?

— Не знаю, — сказал Арсений.

— В Белозерье есть родня?

Вопрос прозвучал буднично. Арсений почувствовал, как внутри всё остановилось, хотя часы на стене продолжали тикать.

— Не знаю.

— У Рожкова сестра жены там жила. Марфа Петровна Селиванова. В бумагах записано.

Капитонов говорил и наблюдал не за лицом Арсения, а за его руками. Арсений положил руки на колени.

— Значит, знаете лучше меня.

— Знаем. Поэтому спрашиваем, что ты ей сказал.

— Послал за ремнём.

— Она принесла?

— Взяла из мастерской.

— Где ремень?

— С ней.

Капитонов усмехнулся.

— Очень предусмотрительная беглянка. В одной туфле, зато с ремнём для станка.

Гущин покраснел. Савельев смотрел на Арсения с открытым любопытством, как на механизм, у которого сняли крышку.

— Я дал ей возможность выйти, — сказал Арсений.

Гущин резко втянул воздух.

Капитонов перестал улыбаться.

— Повтори.

— Для сверки она была не нужна. Я дал ей ключ и послал из конторы. Куда она пошла потом, не знаю.

Это была не вся правда, но первая за день фраза, в которой Арсений не прятался за устройством станка.

— Зачем?

— Ей семнадцать. Её отец арестован. Вы забрали документы и собирались вести её в отделение.

— Не тебе решать, кого вести.

— Поэтому я решил только, кому дать свой ключ.

Капитонов взял красный конец карандаша и поставил на полях описи галочку.

— Хорошо. Напишешь объяснение.

— Напишу.

— И имущество сдашь до выяснения.

— Оно уже опечатано.

— Сдашь нам. Всё по списку.

Савельев оттолкнулся от стены.

— Тогда и мою коробку проверяйте. Там не всё рожковское.

— Молчать, — сказал Гущин.

Но Савельев уже понял, что может защитить себя, если покажет чужую выгоду.

— Четвёртая была, — сказал он. — У Алексея четыре номера шли. Я сам видел. Четвёртый отдельно держал, с хронометром.

Арсений не повернул головы.

Капитонов нашёл строки с коробками.

— В описи три.

— Потому что четвёртой в шкафу не было, — сказал Арсений.

— А где была?

— Не знаю.

Савельев пожал плечами.

— Кто теперь узнает. Дом у него, станок у него, дочка через его мастерскую ушла.

— Дом не у меня.

— Ключ у тебя.

Капитонов перевернул лист.

— Что в четвёртой коробке?

— Пружина контрольного хронометра, — ответил Савельев. — Алексей говорил, одна такая на весь город. Из старого железнодорожного прибора переделывал.

— Дорогая?

— Не знаю. Арсений знает.

Теперь все смотрели на него.

Он мог сказать, что деталь у Лиды. Тогда станцию предупредят раньше, чем она доберётся до товарных путей. Мог признаться, что пружина в часах. Тогда его ложь о цепи станет сокрытием, а дом обыщут от пола до крыши. Мог продолжать молчать — и позволить подозрению стать единственным объяснением.