Путешествие за грань

— Истекает кровью? Тогда поспешим.

Дед стукнул посохом и поднялся на ноги. Он едва ковылял, и у Манивы навернулись слезы.

— Рано плачешь, дочка. Ты не смотри, что я немощный и колченогий, зато волшебник.

Старик нарисовал посохом в воздухе странный знак, и тут же лес озарился уже знакомым Маниве сиянием портала. Там, в мареве полыхающей энергии, у дуба лежал Эрик.

— Твой? — спросил старец.

Девушка кивнула.

— Ну тогда поспешим. — Старик поднял с земли кожаный заплечный мешок и заковылял к порталу.

* * *

Эрик лежал так же без памяти, а пятно на боку стало просто огромным. Манива бросилась к нему.

— Жених? — спросил старик.

— Нет, — ответила Манива, — скорее спаситель.

Дед опустился на корточки у раненого северянина и стал доставать из сумки какие-то склянки.

— А ты ведь не из местных… — Дед вдруг повернулся к девушке. — У местных таких волос не бывает. И не из наших, но к волшебству привычная. Кто ты такая? Что носит ферровую броню мастера, открывает порталы, но не может сама залечить рану?

— Я не чародейка… Пожалуйста, помогите ему, я что угодно для вас сделаю. Хоть золотом заплачу, хоть телом.

— Не жених, но за него ты готова и унижаться, и драться, — пробубнил старик, откупорив сосуд и поднеся его к ноздрям северянина. Эрик очнулся. Чем вызвал недовольное карканье огромных ворон на дубу. Мутная, полупрозрачная жидкость с зеленым отливом зашипела на ране. Эрик отстранился и зажал рану.

— Тихо, тихо, ишь резвый какой, — недовольно затараторил старик и попытался добавить жидкости в рану. Но рука викинга перехватила его запястье.

— Что это? — просипел северянин.

— Так-то перекись водорода, можно подумать, это что-то тебе скажет, — пробурчал дед и громким голосом добавил: — Коровья моча, выпаренная. Помогает.

Взгляд Эрика стал серьезным; он выхватил из-за сапога небольшой нож и приставил его к горлу старца.

— Вот и помогай людям. Все наровят глотку перерезать, — проворчал дед и уперся в грудь северянина черным предметом, похожим на трубки инквизиции, только этот был меньше и весь из странного материала.

— Ножик опусти. Этот магический артефакт лишит тебя жизни. Я успею нажать на курок, даже если ты попытаешься перерезать мне глотку, — голос старца вдруг обрел силу и мощь.

Но Эрик не убрал клинок.

— Мне плевать, её жизнь важнее, ты не навредишь ей. Кто ты и где мы?

— Я пришел не вредить. Она позвала меня на помощь. Прям с дивана стащила.., как умудрилась только…

Эрик опустил нож и без сил повалился на землю.

— Какая странная вы парочка, — пробурчал старец и, шугнув ворон с дерева, добавил: — И компания у вас не менее странная. Тысячу лет не видел демонов. А тут сразу целая стая. Не к добру тут демоны, ох не к добру. — Старик поднялся, убрал артефакт за пояс балахона и неожиданно с легкостью поднял викинга к себе на плечо. Потом обернулся к Маниве.

— Ты знак-то запомнила?

Девушка робко кивнула.

— Ну тогда хватай посох и черти руну. Я открою портал.

* * *

— Я ничего не обещаю, но нужно уложить его на кушетку. Тут я даже рану осмотреть толком не сумею. — Старик распахнул дверь и вошел в покосившуюся хижину.

Манива что-то шепнула на ухо северянину, и тот пополз к кровати, оставляя на глиняном полу широкий кровавый след.

— Мне нужна будет твоя помощь, красавица, — голос старика снова стал властным и серьезным. — Нужно много кипяченой воды и чистые тряпки.

Манива схватила ведро и бросилась к колодцу.

Старик повернулся к Эрику.

— Так кто ты такой и что ты ищешь тут, в этом забытом всеми мире? И откуда у викинга на теле стреляная рана?

— А откуда у деревенского лекаря оружие другого мира?

— Я так и знал. Как звать-то тебя?

— Эрик.

— А там?

— Зачем тебе?

— Ешкин кот, это мой мир, так-то. Ты приперся сюда, притащил в него за собой адских тварей. Я не знаю, как называются те птицы и откуда они взялись, но серой от них прет за версту. Мало того твоя дева, оторвала меня от просмотра любимой телепередачи, вытащила в эту застывшую, промозглую осень. А у меня бронхит, между прочим, хронический…

— Это Вальравны — полулюди-полувороны, демонические сущности, способные пересекать пространство и время.— перебил тираду деда Эрик.

— Значит, я не ошибся…

— Ты скажешь, где мы?

— Ты не ответил на мой вопрос, но требуешь ответа на свой? Как ты вообще попал сюда?

— Я не знаю. Была потасовка. Клинок обагрился кровью и рассек пространство. Нас выбросило сюда.

— Ты не выбрал место для перехода?

— Она открыла портал.

— Но она же просто…

— Не просто.

— Ты? Это ты подарил ей сущность, но она не твоя, что ты творишь?

В этот момент в хижину вернулась Манива и, оставив ведра, вылетела за дровами.

— А если это нарушит её…

— Не нарушит. Я просто проводник.

— Да она уже влюблена в тебя. Что станет с ней, ты подумал? Ты вообще о чем-нибудь думал? Знал бы кто ты, оставил бы подыхать там на опушке. Сука ты, нельзя воровать у своих.

— Не вышло бы… Я бессмертен, как и ты, пусть я утратил свою способность творить, но бессмертие не потерять. Ты огородился от мира и ищешь покой. И ещё упрекаешь меня? Зачем? Когда в твоих руках возможность творить великие дела.

— Я устал, Эрик. Мне милее покой.

— Как ты можешь? Я защищал тело Патрокла, сражался плечом к плечу с Леонидом у Фермопил, мчал гейтаром к шатрам Дария. Орудовал шпагой у ля Рошели, махал мечом у стен Иерусалима. Поднимался в атаку у крепости Осовец, защищал Тарнодан от зазеркальных тварей. Бился у разрывов рядом с сиром Апраксисом.

— Боль, смерть, страдания….

— Да, боль и страдания, и раны на душе, но я был там. Я сражался со злом, с мерзостью и черствостью человеческих душ. Я учился быть мужчиной. А ты, загнав себя в этот райский уголок, лишил потомков возможности встать рядом с тобой. Увидеть мир твоими глазами. Ты ещё можешь ударить по струнам читательской души. Ты Демиург. Писатель — мастер слова. Мастер мироздания. И только ты решаешь, какими будут твои истории. Только ты решаешь, что ты хочешь разбудить в сердцах людей.

— Тебе легко судить…

— Не легко. Поэтому последние годы я рыскаю по мирам в поисках вдохновения. Манива не просто девушка. Она ключ. Ключ к красивой и поучительной истории о Рыцаре пяти миров. И я очень хочу, чтоб эта история была написана. Поэтому я должен идти. Должен привести её туда, где ей место.

Манива снова вошла в хижину. Мужчины замолкли. Девушка умело развела огонь и перелила воду из ведра в большой медный котел.

Мужчины молчали. Старец опустил в котел свои инструменты. Такие же, только поменьше, девушка видела на площади у палачей; её рука снова легла на кинжал.

— Ему будет больно, очень больно. И кинжалом ты не поможешь. Свяжи ему руки и держи, чтоб он не дергался. Ты хрупкая и худощавая, лучше сразу на него залезай. Если, конечно…

Манива недолго думая выполнила распоряжение. Она уставилась синими, как сапфиры, глазами в очи викинга. Они снова были рядом; их тела прижались друг к другу. Но не так, как там, в портовом борделе.

Старик подошел к викингу, клацая странными ножницами с плоскими краями на концах.

Он обмакнул их в кувшин с алкоголем, и в комнате запахло спиртом.

— Глотнешь? — Хозяин лачуги протянул Эрику кувшин. Тот северянин лишь помотал головой.

— Готов? — спросил старец, и Эрик кивнул.

Боль снова пронзила тело. Пока эскулап копошился в зияющей на боку кровавой дыре, северянин смотрел в глаза Манивы. В них было столько сострадания и тепла, ласки и надежды, что суровый, закаленный боями и путешествиями мужчина едва не потерялся в их глубине.

Он чувствовал, как девушка пытается взять контроль над его сознанием и отобрать себе часть его боли. На глазах северянина блеснули слезы.

— Пусти меня, — прошептала девушка. — Я помогу, я умею. Будет легче.

— Как же я завидую Асмодею, — пробормотал северянин. Он чувствовал не только нежное тело на себе. Её торчащие соски. Она согрела его заботой, смешанной со странной страстью. Из души соприкоснулись словно параллельные миры, зеленым лучом на Восток, а компас нравственности сломался, все устои и ограничения пали. Она увлекла его в райские дали ветром знойных вьюг, что вяжет Север и Юг, Бризом что несет песок на Запад и Восток.

К центру всех миров, туда где

В небывалой голубой дали

Внемля звукам небывалых слов,

Сладко-сладко замирает кровь. Туда где Жарче тысячи солнц раскаленных горение юных влюбленных сердец.

Первозданная сила просто лучилась от нее, заживляя истрепанную жизнью и рутиной бытия душу скитальца.

Эрик практически забыл о старике, о ране, о боли. Были он и она. И это было нечто большее, чем просто слияние тел. Она словно коснулась его души каким-то очень древним и могущественным колдовством.

— Так, держись, норман, я её нашел. Буду тащить. Старайся даже не дышать. Потом надо будет зашить рану. Готов? На счет три.

Раз… два… Манива впилась в его губы поцелуем. Боже, что-то было в этом касании губ. Такого в долгой и насыщенной жизни викинга ещё не было. Он словно растворился в ней, забыв, как дышать. Боль исчезла. Манива задвинула её на самые дальние задворки. Её поцелуй увел его далеко за пределы мироздания. Он снова парил с ней в райских кущах, где благоухают цветы, поют ангелы и царит любовь. А потом обжигающая боль выключила его сознание.

— Ты молодец, справилась, — старик показал Маниве небольшой окровавленный шарик. — Нам повезло, что это серебро. Заражения не будет. Слезай. Он потерял сознание. Это как сон, или когда колотушкой сзади по маковке. А мне нужна будет твоя помощь, подержи свечу. Надо ещё его заштопать. — Манива взяла в руки подсвечник.

В боку Эрика зияло большое кровавое отверстие, как то, что образовалось в стене после хлопка трубки инквизиции.

Старик закатал рукава и достал кривую иглу с шелковой нитью. Стяжки были ровные и уверенные, словно он шил не плоть, а дырку на штанине. Манива, следя за его движениями, поклялась себе научиться этому.

* * *

Дрова в очаге почти прогорели. Эрик мирно спал, укрытый шерстяным одеялом заботливой девушки, а изнеможённый дед сидел на табурете. У него получилось. Спустя много лет. Но руки ещё помнили. Он сделал все правильно. Старик сгорбился, словно на его плечах лежала великая гора, уронив голову на перепачканные кровью, дрожащие от перенапряжения ладони.

— Что-то не так? — озабоченно спросила встрепенувшаяся Манива.

— Все хорошо, он выживет, — крупная слеза скатилась по щеке старика.

— Тогда почему вы плачете?

— Я снова могу лечить... — выдохнул старец. — Вы вернули мне дар. Но кому нужен доктор, ковыряющийся в навозе?

— Всем. Людям нужно добро. А вы дарите его, как сладости на праздники. Вы великий мастер.

— Если бы. Этот мир забыт и почти не знает гостей. А без них он зачахнет.

— Может, это потому что сейчас осень? Распутица на дорогах. Не самое лучшее время для путешествий.

— Твои слова дарят надежду, Манива. Ты словно светоч в темноте. Надеюсь, ты права. Я вообще не люблю осень. Дожди, лужи, сырость, серость.

— Это потому, что ты только под ноги смотришь, — улыбнулась девушка. — Но стоит только поднять голову и оторвать взгляд от бренной Земли, ты увидишь ее. Богатство красок, листопад. Праздник урожая. Все это осень.

— Задрав голову кверху, недолго и в грязь лицом упасть, — ответил старец, но настроение врачевателя явно улучшилось.

— А ведь ты права. В князи без грязи не выйти.

— В князи?

— Почему нет? Это, конечно, не Нарния. — Мужчина развёл руками в стороны. — Но люди могут прийти сюда в поисках Магии.

— Ну не знаю, магия — это, конечно, здорово, но я друзей хотела найти. Всегда мечтала об этом.

— А избавление от оков одиночества и обретение преданности и верности других людей уже не ЧУДО?

— Хорошо, пускай чудо, но причём здесь магия? Я ж не волшебница, не чародейка какая-нибудь. Это вам с Эриком легко: махнули вон посохом, ляпнули заклинание…

Мужчина внимательно посмотрел на девушку.

— Магия… Магия — это не фокусы под залпы салюта и огни фейерверков. Превращение желаемого в действительное — вот что такое настоящая Магия. Люди часто забывают, что волшебство все ещё живо. Мы творим чудеса, не замечая этого. Наши мысли лишены материи, но используя магию, мы превращаем их в нечто осязаемое — рисунки, слова, статуи. И это не вызывает ни у кого удивления. А дальше эти овеществленные мысли снова порождают нематериальное — эмоции в других людях. Наше сознание нельзя пощупать или измерить, оно не объяснимо и не подвластно науке. Наше Эго — это наши чувства. Мы сами по себе уже чудо. Ты настоящее чудо.

Разделить чужую боль не каждый чародей способен. В каждом живет магия. Особенно в тебе.

— Это в сказках все просто, — вздохнула девушка. — Сказал «сим салабим» или там «по щучьему велению»…

— Тебе не нужны заклинания, чтобы творить Магию. Все гораздо проще, или ты думаешь, что в своем мире Эрик тоже грозный воин?

Девушка опустилась на скамейку рядом с дедом.

— Я не знаю, я в своем была портовой шлюхой. За два медяка торгующей своим телом. Пока он не пришел за мной.

Старец отложил в сторону посох и продолжил:

— Понимаешь, для мухи весь мир — куча навоза и дерьма, для пчелы огромный ковёр из цветов. Мы сами выбираем мир, в котором живем. Учись видеть красоту, тогда ты сможешь разглядеть в людях их положительные стороны и ценить это. Так и друзей себе на раз сыщешь. А будешь видеть одни недостатки — навеки погрязнешь в одиночестве.

— Ты знаешь, каким он был в своем мире? Вы с ним знакомы?

— Вряд ли. Но то, что мы с ним из одного мира, это точно.

— Какой он вообще, родной мир чародеев?

— Да такой же, наверное, как и все, только скучнее. Вот мы и бродим по мирам… пока не научимся ценить настоящее. Пока не отыщем свою истинную мечту, ту, ради которой сможем одолеть собственные Тщеславие и Гордыню. Такую, за которую и умереть не жалко. А это возможно лишь тогда, когда мы научимся видеть Души, а не просто лица.

— Это все слишком мудрено, по-моему, вы просто все усложняете. Зачем делать сложным то, что проще простого?

— Проще простого для тебя. Ты умеешь видеть души уже сейчас. Поэтому ты так дорога для него. Давай спать. Наша болтовня здоровья Эрику не прибавит.

А судя по ране и тем воронам, силы вам очень нужны.

Глава девятая. Буян

Манива собирала в дорогу харчи, выделенные хозяином. А двое мужчин стояли у покосившегося, обветшалого забора.

— Я и так помог вам, чем мог. Еды в дорогу дал. Тебя от смерти спас. Ты требуешь ещё, вместо того чтобы проявить благодарность.

Эрик усмехнулся.

— Я бессмертен, как и ты. Пусть я утратил свою способность творить, но бессмертие в этих мирах мне не потерять. Ты огородился от мира и ищешь покой. Зачем? Когда в твоих руках возможность творить великие дела.

— Я устал, Эрик. Мне милее покой.

— Как ты можешь? Вспомни книги, которые ты читал в детстве. Наверняка мы читали одни и те же. Про вымышленные миры я даже вспоминать не буду. Но я был там. Я бился со злом, с мерзостью и черствостью человеческих душ. Кем бы я вырос без мудрости выцветших от времени страниц? Ты же помнишь их шелест. Эту дрожь предвкушения? Помнишь. Такое не забывается.

— Я выгорел. Этот мир — моё убежище. — Старик оперся на посох и обвел взглядом окрестность.

— Ты ещё можешь ударить по струнам читательской души. — Эрик сделал резкое движение рукой и тут же скорчился от боли.

— Моим историям не быть напечатанными, — старик не замечал ничего. Его взгляд был устремлен вдаль, словно мысленно он был совсем не здесь. — Это нелегко осознавать, но я голос, который никто и никогда не услышит.

— Нелегко. Поэтому последние годы я рыскаю по мирам в поисках вдохновения. Манива не просто девушка. Она ключ. Ключ к красивой и поучительной истории о Рыцаре пяти миров. И я очень хочу, чтоб эта история была написана. Поэтому я должен идти. Должен привести её туда, где ей место.

— Все, что я могу для тебя сделать… У меня у устья реки припрятана лодка. Шлюпка морская. Добротная. Но на веслах тебе придется идти несколько сотен ярдов. Потом поднимешь парус.

— На Буян так просто не попасть…

— Ты Пушкина не читал, что ли? «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь…» — дед усмехнулся.

— Так Лукоморье и есть Буян?

— Да. Самый простой путь в сказочные миры. Туда тебе и надо. Доберешься? От побережья к камню ведет мощеная тропа из желтого кирпича.

— Дорога Мельпомены… — прошептал Эрик.

— Доброго пути, пилигрим. Может, если…

— Ты помог мне и в праве просить.

Ну вдруг на пути ты встретишь и мою музу… то я бы…— старик замялся стесняясь признать в своей нужде.

— Как мне узнать её?

— По плечам её льются волосы, цветом колоса спелого, а в глазах лучится неба синь. Губы алые, нрав кроткий. И имя сильное — Вера.

Старик тяжело вздохнул.

— Ты знаешь правила, демиург.

— Да, да… конечно..— прошептал старец и в спешке зашарил по карманам.

А когда он вынул руки, на раскрывшейся ладони мелькнула серьга. Небольшой сапфир в серебряной оправе.

— Это её, она потеряла… когда уходила. Мне б удержать ее тогда или в догонку броситься. Но гордость глупая обуяла… — В глазах старца блеснула слеза. — А без нее все опостылело. Время застыло.

— Если встречу. Я знаю, где тебя искать.

Старец взял со стола книгу в кожаном переплете и протянул её Эрику. Тот лишь вопросительно поднял бровь.

— Азбука, для Манивы. Ты был прав странник. Делая добро мы становимся только богаче.

В этот момент на пороге показалась Манива с тюком в хрупких ручонках. Ноша была тяжела настолько, что девушка выгнулась дугой, таща её.

В Эрике что-то кольнуло. Что-то ёкнуло. Он бросился к Маниве, пытаясь забрать тяжесть.

— Ты чего удумал, нельзя тебе. Тебе дыру в боку только вчера штопали, а ежели швы разойдутся? Или помрешь по пути. Что я делать-то буду? — Девушка выставила вперед руку и опустила баул на землю.

— Я крепче, чем тебе кажется, будущая повелительница Ангрена. Да и путешествовать нам по глади морской. Так что давай сюда ношу и пошли к берегу.

* * *

Сначала на горизонте появился огромный дуб с блестящей на солнце толстенной цепью. А потом вырос массив острова.

— Смотри, какой огромный! — прошептала Манива, не в силах отвести взгляд от дерева, крона которого уходила в небеса.

— Иггдрасиль, древо вечной жизни. Но нам лучше обогнуть остров. Тут у лукоморья нечисти разной пруд пруди.

— В смысле?

— В прямом. Лешие, русалки, вотчина кота Баюна. Знаешь, сколько историй тут осталось? Эта тварь пожирает их. Любой автор, попав под его чары, теряет связь со своей музой. Он поглощает ее, делает музу своей рабыней. Каждый раз, обходя дуб кругом по цепи, он рассказывает новую историю или песню, делая тропу Мельпомены менее заметной.

— Зачем ему это? — Девушка была напугана.

— Раньше, когда авторы писали добротные сказки, он наделял их магическими дарами. Но потом его любимец. Тот, кого он считал другом, поведал людям о лукоморье. И сюда повалили все, кому не лень. Сначала кот радовался, а потом, когда писатели и поэты стали использовать его дары для личного обогащения и каверкать сами истории, он обозлился. Потому что это убивало древо. Теперь он сам рассказывает истории, пытаясь залечить раны, нанесенные горе-писаками и графоманами.

Эрика прервал раскат грома.

— Надо поторапливаться, нет ничего хуже, чем быть застигнутым штормом у побережья. Разобьет о скалы. Поможешь мне? Я грести буду, а ты руль оттягивай.

Манива кивнула и шагнула к корме.

Буян встретил их мрачностью серого дождливого неба. Серебряный лес, обрамляющий побережье, шелестел, хотя правильнее будет — звенел стеклянными листьями.

Лодка уткнулась носом в странный мелкий песок, больше похожий на перемолотые кости.

— Очень странное место. Где мы?

— Это не важно. Важнее держаться от этой прелести подальше. Для тебя он смертельно опасен. — Эрик махнул в сторону серебряных деревьев.

Лес качнулся и зазвенел хрусталем листьев, приветствуя викинга, словно старого знакомого.

— Да что же ты такое, в конце концов?

— Так ли это важно, кто я? Если ты даже не знаешь, кто ты?

— Я с тобой чувствую себя особой.

— Ты и есть особая… — но грохот грома заглушил слова викинга.

— И кто же я по-твоему? — Девушка вплотную подошла к мужчине. Тот слегка отстранился, сделав тяжелый вздох.

— Ты Манива. Мать будущего властелина Амосии. Я пришел вернуть тебя домой. В твой замок Аншатукаш.

— Ты верно пьян или сошел с ума. Такого города нет. Такой страны нет!

— В этом мире нет. Но и ты не отсюда. Ты ось истории, воплощение любви того измерения. Просто ты заблудилась меж мирами.

— Но я не хочу к властелину. Я хочу остаться с тобой.

— Не я твое предназначение, и, честно, я очень сожалею об этом. Но… — Эрик замолк и прислушался.

— Скажи мне, ты же тоже слышишь эту песню?

Манива закрыла глаза и тоже попыталась прислушаться. В плеске волн и шорохе камышей она услышала робкий и до боли в сердце знакомый голос, поющий чудесную песню:

— Врата в иномирье

откроет гроза

И Страннику путь

в ней очертят дожди

Но стражи твои

у него на пути

Ворота закроют

твой сон стережа…

— Мама? Мама! — закричала девушка, но с губ слетел едва слышный шепот. Она коснулась рукой шрама на горле.

— Тш-ш… — Викинг приложил палец к губам девушки. — Ты станешь ей. Всему свое время. Просто слушай и вспоминай.

Манива снова закрыла глаза, а первые капли дождя, словно барабаны, начали выбивать ритм. Песня стала сильнее.

«Мой демон всевластный

печали отринь,

В объятьях моих

ты покой обрети,

Пусть схлынут все беды

под песню мою,

Волчицей дикой

покой берегу…»

Под следующий раскат грома девушка уже беззвучно подпевала припев, шевеля одними губами.

«В обители снов я храню твой покой

И звёзды на небе танцуют для нас

Мир тьмы и печали замкнётся вокруг

Мой голос все страхи разгонит навек

Ты спи я караулю

Хоть тысячу лет

Ты спи я на страже

Хоть тысячи лет…»

Сверкнула молния, море содрогнулось, и рев бушующего океана продолжил:

«…Мой голос и сердце

навеки твои,

Любовь словно щит

моё солнце и свет

Сквозь мрак облаков

Ждёт нас светлый рассвет

А В темную ночь

я тебя сохраню…»

Слезы бежали по щекам сереброволосой красавицы, смешиваясь с каплями дождя. Её губы дрогнули, и до Эрика донесся голос самой Манивы:

— Твой сон я в тиши,

Как стена берегу,

Дорогу к мирам,

я сама оборву.

Взову к небесам

шепча имя твое

Спи мой герой,

не бойся грозы!

В обители снов я храню твой покой

И звёзды на небе танцуют для нас.

Девушка встала во весь свой рост. Молнии нещадно впивались в бушующие волны. Ветер разметал серебро волос девушки, ливень хлестал её по плечам, словно смывая с нее все грехи, накопленные нуждой в чужом измерении. А черные, как теплая июльская ночь, глаза девушки светились огнем. Она пела. Голос вернулся к ней, а с ним и её магия.

Одежда на ней стала светиться всеми цветами радуги, вторя словам её песни.

— Мир тьмы и печали замкнётся вокруг

Мой голос все страхи разгонит навек

Ты спи я караулю,

Хоть тысячу лет,

Ты спи я на страже,

Хоть тысячи лет,

Голос обрел силу и власть. Стихия отступала. Сначала тучи, отметав весь боезапас, дружно поплелись за горизонт, следуя за порывами пастуха ветра, все еще рождая молнии и гром, когда сталкивались друг с другом. Потихоньку начали спадать волны. Океан, словно завороженный, засыпал под чудесный мотив.

— Мой демон всевластный

печали отринь,

В объятьях моих

ты покой обрети,

Пусть схлынут все беды

под песню мою,

Волчицей дикой

покой берегу,

Мой голос и сердце

навеки твои,

Любовь словно щит

моё солнце и свет.

Сквозь мрак облаков

Ждёт нас светлый рассвет

При этих словах лучи дневного светила залили берег. Наполняя серебряный лес игривыми солнечными зайчиками. Волны совсем стихли, и теперь океан милым котенком крался по песку к стопам чаровницы. Эрик смотрел на девушку, не отводя глаз. Он справился. Он смог. А девушка все пела, кружась в танце.

— А в темную ночь

Я тебя сохраню

Твой сон я в тиши

Как стена берегу

Дорогу к мирам

я сама оборву

Взову к небесам,

Шепча имя твое,

Спи мой герой,

Не бойся грозы.