Хронокорректор. Синхронизация нуля

Она резко обернулась к нему, и её глаза сверкнули золотом в тусклом свете.

— Я взломала архивы СХБ, Глеб. Я знаю, что Проект «Эдем» был не просто экспериментом. Он был частью большой игры. Долгой. Многоходовой. Куратор не заботится о человечестве. Он заботится о своей власти. И этот якорь — всего лишь инструмент. Я не хочу участвовать в этой игре. Я хочу знать, что я делаю это ради науки, а не ради того, чтобы какой-то бессмертный козёл в балахоне мог и дальше править миром.

Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он никогда не думал о Кураторе как о человеке с амбициями. Для него Куратор был функцией, частью системы, почти божеством, которое не имело личных интересов. Но слова Киры заставили его задуматься. Что, если она права? Что, если за всем этим стояло нечто большее, чем просто спасение человечества?

— Я не знаю, — сказал он честно. — Но если ты не пойдёшь, мы не узнаем ничего. Мы просто умрём. Все мы. Ты, я, эти твои растения. Всё исчезнет. Если тебе нужен ответ на свой вопрос, давай сначала выживем. А потом разберёмся.

Кира смотрела на него долго, изучая его лицо, его глаза, его дрожащие пальцы. Затем она кивнула, словно приняв какое-то решение.

— Хорошо, — сказала она. — Я иду. Но я не надену ваш дурацкий серый комбинезон. Я не хочу быть вашим солдатом. Я пойду в своей робе, со своими растениями. И вы обеспечите мне доступ к генетическому сканеру на месте. Без него я бесполезна.

— Это невозможно, — начал Глеб, но Кира перебила его, подняв руку с браслетом.

— Вот это, — сказала она, показывая на чёрный магнитный обруч на своём запястье, — моя свобода. Или ты снимешь его, или я остаюсь здесь. Выбор за тобой.

Глеб снова замялся. Он знал, что без неё миссия провалится. Он знал, что Куратор не позволит ему вернуться с пустыми руками. Но он также знал, что нарушение протокола — снятие браслетов заключённой — может стоить ему не только должности, но и жизни.

В этот момент в его ухе щёлкнул динамик, и голос Корвина, лишённый эмоций, но с оттенком тревоги, произнёс:

— Инспектор Глеб, у вас проблемы. Куратор на связи. Он хочет обсудить условия Киры.

Глеб замер. Он посмотрел на Киру, которая стояла перед ним, скрестив руки на груди, и ждала его решения. Затем он приложил палец к виску, активируя аудиоканал, который работал даже через нейропротез-проводник.

— Слушаю, — сказал он.

Голос Куратора, синтезированный и холодный, зазвучал в его голове:

— Инспектор, Кира займётся генетическим восстановлением. Никаких условий. Она наденет форму СХБ, подчинится протоколу и выполнит свою работу. Если она откажется, вернитесь в ангар. Миссия будет отменена, а её приведут на казнь. Время идёт.

Глеб почувствовал, как его сердце пропустило удар. Казнь. Смертный приговор. Он знал, что Кира была осуждена за саботаж, но не думал, что дело зашло так далеко.

— Она не согласится, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ей нужна свобода. Иначе она бесполезна.

— Свобода, — повторил Куратор, и в его голосе мелькнула холодная усмешка. — Хорошо. Скажи ей, что я согласен на её условия. Но если она провалит миссию, её казнят на месте. У неё есть двадцать четыре часа. По окончании операции она будет помилована и получит право на проведение независимого исследования в любой точке временного континуума. Это моё последнее слово.

Связь прервалась. Глеб опустил руку и посмотрел на Киру. Она стояла, ожидая его вердикта, и её глаза светились холодным, спокойным вызовом.

— Он согласился, — сказал Глеб, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты получишь свободу после миссии. Но если мы провалимся, тебя казнят.

Кира усмехнулась. Это была короткая, почти беззвучная усмешка, которая никак не отразилась на её лице, но заставила Глеба вздрогнуть.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала, что это сделка с дьяволом. Но, Глеб, ты, кажется, забыл, что дьявол — это я. И я никогда не проигрываю.

Она подошла к нему вплотную, почти касаясь грудью его груди, и посмотрела прямо в глаза. Её дыхание было влажным и тёплым, и она пахла озоном, землёй и чем-то сладким, как гниющие фрукты.

— Сними браслеты, — сказала она. — Мы теряем время.

Глеб медленно протянул руку к её запястью. Магнитный браслет был холодным и тяжёлым, и когда его пальцы коснулись замка, браслет загудел, разблокируясь. Глеб нажал на защёлку, и браслет с глухим стуком упал на влажный грунт. Кира свободно выдохнула, растирая запястье, на котором осталась глубокая багровая борозда.

— И второй, — сказала она, протягивая другую руку.

Глеб повторил процедуру. Второй браслет упал рядом с первым. Кира стояла перед ним, и теперь на её руках не было кандалов. Только шрамы.

Она наклонилась, подняла с земли один из браслетов, взвесила его на ладони, а затем с силой швырнула в стену. Металл ударился о базальт с глухим звоном, оставляя на камне трещину.

— Это для начала, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время послышалась искренняя, почти детская радость. — Теперь перейдём к делу.

Она подошла к стеллажу, где лежал светящийся синий корень, и быстрым, отработанным движением срезала один-единственный лист с самого красивого растения — того, что пульсировало тёплым фиолетовым светом. Затем она аккуратно завернула лист в фольгу от пайка, которая лежала рядом, и, не раздумывая, сунула его в рот под язык.

Глеб смотрел на неё с удивлением. Она поймала его взгляд и улыбнулась — коротко, натянуто, как человек, который делает что-то очень личное, но не хочет объяснять.

— Яд, — пояснила она. — Маленький, на всякий случай. Никогда не знаешь, когда он может пригодиться. Пойдём, Глеб. Нас ждут.

Блок Г: Подписание протокола эмоциональной изоляции (11:50 – 12:05)

Зал формализации контрактов находился на том же уровне, что и тюремный блок, но в отличие от камеры Киры, здесь не было ни влажного грунта, ни светящихся растений, ни запаха жизни. Здесь царила абсолютная стерильность, и пахло здесь не землёй, а металлом, пластиком и дезинфектантом. Глеб вошёл в зал, чувствуя, как его ботинки скользят по гладкому, полированному полу, отражающему тусклый свет ламп. Стены здесь были белыми, но не мягким перламутром верхних уровней, а холодным, почти болезненным белым, как в операционной. В центре зала стоял стол из цельного куска обсидиана — чёрного, блестящего, как бездонное озеро. Вокруг стола — два кресла, тоже чёрных, с высокими спинками и подлокотниками, которые выглядели скорее как трон для допросов, чем как мебель для переговоров.

Между креслами, на полу, возвышался стазис-полевой генератор. Это был массивный куб размером с тумбу, сделанный из того же чёрного металла, что и браслеты Киры. Генератор тихо гудел, создавая вокруг себя слабое мерцание — невидимую стену, которая разделяла пространство на две половины. Глеб знал, что это поле не просто физическая баррикада. Оно блокировало эмоциональную связь, подавляло нейроактивность, связанную с воспоминаниями, и создавало в сознании каждого из участников чувство дистанции, которую невозможно преодолеть.

Кира вошла в зал следом за Глебом. Она была босая, в своей оранжевой робе, с листом под языком и растрёпанными волосами, но держалась так, словно это она здесь была хозяйкой. Она оглядела зал, заметила стазис-генератор, и на её губах заиграла лёгкая усмешка.

— Эмоциональная изоляция? — спросила она, останавливаясь у кресла. — Они серьёзно думают, что это поможет?

— Это протокол, — ответил Глеб, садясь в своё кресло. — Мы не можем рисковать.

— Рисковать чем? — переспросила Кира, садясь напротив. — Тем, что я закричу: «Ты убил их, Глеб! Ты убил моих людей!»? Или тем, что ты бросишься на меня с кулаками?

Глеб промолчал. Он знал, что она права. Эмоциональная изоляция была не для защиты от конфликтов — она была для того, чтобы скрыть слабости. Система боялась, что они снова станут людьми. Она боялась, что воспоминания о прошлом сделают их уязвимыми и помешают выполнить миссию.

В этот момент в зал вошёл юрист-адвокат. Это был ИИ — голографическая фигура, одетая в чёрную мантию, с лицом, которое было одновременно мужским и женским, старым и молодым. Он остановился у стола, развернул голографический свиток, и его голос, монотонный и безэмоциональный, начал зачитывать пункты договора.

«Протокол эмоциональной изоляции. Пункт первый: Запрет на зрительный контакт дольше трёх секунд. Нарушение фиксируется автоматически и карается электрическим разрядом в нейроинтерфейс.

Пункт второй: Запрет на использование личных местоимений ("мы", "наш", "мой", "твой") в отношении друг друга. Разрешены только официальные обращения — "инспектор", "генетик", по фамилии.

Пункт третий: Обязательная дистанция между телами вне капсулы сна — не менее полутора метров. Нарушение фиксируется датчиками и карается предупреждением. Третье нарушение — автоматический вызов дронов-надзирателей.

Пункт четвёртый: Любое обсуждение совместного прошлого приравнивается к должностному преступлению. При попытке заговорить о личном нейрочипы вызовут приступ острой мигрени. При повторной попытке — рвоту.

Пункт пятый: В случае нарушения протокола в критической точке миссии командир группы (инспектор Глеб) имеет право на применение аварийного успокоительного. Субъект (генетик Кира) обязуется подчиниться».

Глеб слушал, и каждое слово отдавалось в его голове глухим стуком. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна протеста — он не хотел этого договора, не хотел быть просто «инспектором» для Киры, не хотел бояться смотреть ей в глаза больше трёх секунд. Но он знал, что выбора нет. Миссия важнее.

Кира, напротив, слушала пункты с почти скучающим видом. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, и смотрела в потолок, словно считывая там невидимый код.

— Всё это прекрасно, — сказала она, когда ИИ закончил читать. — Но я хочу добавить один пункт. Мой.

— Это невозможно, — ответил ИИ. — Протокол стандартизирован.

— Тогда я отказываюсь, — сказала Кира, вставая. — Без этого пункта я не подпишу.

Глеб почувствовал, как внутри него закипает гнев. Она опять играет в свои игры, опять ставит условия, опять тянет время.

— Что за пункт? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Кира посмотрела на него, и в её глазах мелькнул холодный вызов.

— Я хочу, чтобы в контракте было написано, — сказала она медленно, — что по окончании миссии ты сядешь со мной и расскажешь мне, что на самом деле произошло в Эдеме. Без протоколов, без регламентов, без «я просто выполнял приказы». Я хочу знать правду. Или я не сдвинусь с места.

Глеб замер. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом стазис-генератора. Он смотрел на Киру, и чувствовал, как внутри него борются противоречия — гнев, страх, вина и что-то ещё, что он не мог назвать. Он не хотел говорить об Эдеме. Он хотел похоронить этот день навсегда, забыть его, как страшный сон. Но она требовала правды.

— Хорошо, — сказал он, неожиданно для самого себя. — Я расскажу.

Кира смотрела на него долгую секунду. Затем она кивнула, опустилась обратно в кресло и протянула руку к сканеру.

— Подписываю, — сказала она.

Глеб тоже протянул руку к сканеру. В момент, когда их ладони коснулись стекла, они оказались в сантиметре друг от друга, разделённые полем стазис-генератора. Он чувствовал тепло её руки сквозь стекло, и в то же время между ними возникла ледяная стена — барьер, который нельзя было пересечь ни физически, ни эмоционально. Контракт был подписан.

Блок Д: Процедурный финал и мостик (12:05 – 12:15)

Первое, что почувствовал Глеб, когда поднял руку от сканера, — это пустота. Он больше не чувствовал Киру. Она сидела напротив, в двух метрах от него, но казалась далёкой, почти нереальной, как персонаж старого голофильма. Он не мог прочитать её эмоции, не мог догадаться о её мыслях. Она была закрыта для него.

Кира тоже чувствовала эту пустоту. Она опустила руку, посмотрела на свои запястья, где уже почти зажили багровые борозды от браслетов, и усмехнулась.

— Ну что, инспектор, — сказала она, и её голос прозвучал странно ровно, почти механически. — Пора спасать мир?

Глеб кивнул, не глядя на неё.

— Следую к ангару номер четыре, — сказал он, обращаясь к системе, а не к ней. — Инспектор Глеб на связи. Генетик Кира введена в штат операции «Искупление». Выходим через пять минут.

Красный свет тревоги в коридорах сменился на рабочий жёлтый. Двери зала формализации контрактов разъехались в стороны, и Глеб вышел в коридор, чувствуя, как Кира идёт за ним в двух шагах. Дистанция соблюдена идеально. Полтора метра — ровно столько, сколько требовал протокол.

Они прошли мимо дронов-надзирателей, миновали пост охраны, где Корвин мельком взглянул на них, но ничего не сказал. Он просто кивнул, давая разрешение на выход. Коридор, ведущий к ангару, был длинным, освещённым ровным белым светом, и он тянулся, казалось, бесконечно.

Кира шла молча. Её босые ноги ступали по холодному металлическому полу, и каждый её шаг отдавался в тишине приглушённым шлепком. Глеб не смотрел на неё, но чувствовал её присутствие — как тень, которая всегда следует за ним, даже когда он пытается от неё уйти.

Они остановились у автомата с едой — старого, потёртого аппарата, который стоял у стены возле развилки. Кира подошла к нему, провела пальцем по сенсорной панели, выбирая продукты. Автомат пискнул, и из лотка вывалилась пачка синтетических чипсов — яркая, оранжевая, с надписью «Краб-Огонь» и изображением стилизованного ракообразного.

Глеб нахмурился. Чипсы были запрещены для персонала СХБ — они содержали синтетические ароматизаторы, которые могли вызвать аллергию и повлиять на работу имплантов. Но Кира, не глядя на него, с хрустом открыла пачку, достала одну чипсину, положила в рот и с громким, вызывающим хрустом начала её жевать.

— Что ты делаешь? — спросил Глеб, чувствуя, как протокол требует сделать замечание. — Это запрещено.

— Я подписала контракт на эмоциональную изоляцию, — ответила Кира, прожевав чипсину. — Я не подписывала контракт на диету. К тому же, — она протянула пачку к нему, — хочешь?

— Нет, — отрезал Глеб.

— Ну и ладно, — сказала Кира, пожимая плечами. — Больше мне.

Она пошла дальше, громко жуя чипсы, и каждый её хруст разносился по тихому коридору, нарушая стерильную тишину базы. Глеб шёл рядом, считая секунды до момента, когда протокол заставит его сделать ей замечание. Но замечание не приходило. Система молчала. Возможно, чипсы не считались нарушением. Или, возможно, система решила закрыть глаза на маленькую человеческую слабость.

Ангар номер четыре встретил их запахом озона и раскалённого металла. Капсула для заброски уже была готова — массивный серый кокон, мерцающий голубым светом, с открытым ложементом, ожидающим пассажиров. Рядом с капсулой стояли техники в синих комбинезонах, проверяющие системы. Глеб подошёл к капсуле, положил ладонь на холодный металл, и на мгновение закрыл глаза. Он знал, что через несколько секунд он окажется в палеогеновом периоде, внутри биокупола «Эдем», где лежали тела первых людей и бродила Хронофага. И где рядом с ним будет Кира — женщина, которую он когда-то любил, которую он предал, и которую теперь должен был защищать.

Кира подошла к капсуле с другой стороны. Она стояла, обнимая себя за плечи, и её лицо было бледным, почти серым. Глеб заметил, что её руки дрожат.

— Токсины карцера, — хрипло произнесла она, внезапно бледнея. — Или твой парфюм, Глеб. Начинается ровно через пять... четыре... три...

Глеб не успел среагировать. Кира схватилась за стену ангара, и её тело сотрясла судорога. Она сплюнула на пол зелёную желчь, и её зрачки расширились, заполняя всю радужку чёрным озером.

— Кира! — крикнул Глеб, бросаясь к ней.

Но он остановился в полутора метрах. Протокол. Эмоциональная изоляция. Он не мог подойти ближе. Он смотрел, как она медленно оседает на пол, как её руки хватаются за воздух, как её дыхание становится прерывистым и хриплым. И в этот момент он понял, что его враг — не Хронофага, не Синдикат и не время. Его враг — это он сам. Его страх. Его вина. Его неспособность нарушить проклятый протокол.

— Помогите! — закричал он, обращаясь к техникам. — Она умирает!

Техники бросились к Кире. Один из них наклонился над ней, проверяя пульс, другой впрыснул ей в шею какой-то препарат. Кира закашлялась, её тело выгнулось дугой, и затем она затихла, закрыв глаза.

— Анафилактический шок, — сказал техник, поднимая голову. — Мы стабилизировали её состояние. Но она не сможет пройти через портал в таком состоянии. Нужно время. Шесть часов минимум.

Глеб смотрел на неподвижное тело Киры, лежащее на холодном полу ангара, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Шесть часов. У них было двадцать четыре. Теперь осталось восемнадцать. А Хронофага уже рыскала по палеогену.

— Мы теряем время, — прошептал он, и в его голосе звучала не просто тревога, а настоящий, первобытный страх. — Мы теряем всё.

Глава 4. Контракт на пустоте

«Ненависть — это просто любовь, которой не дали шанса нарушать протокол».

Блок А: Пространственная метафора отчуждения (12:15 – 12:20)

Лифт, доставивший их на уровень ангаров, открылся с тихим, почти благоговейным шипением. Глеб шагнул в гигантское пространство и почувствовал, как каждый звук, исходящий от его тела, тут же пожирается чудовищным эхом. Пол под ногами был из гофрированного металла, тускло-серого, исчерченного бесчисленными следами от гусениц погрузчиков и копоти реактивных струй. Свод ангара терялся где-то на высоте пятидесяти метров, скрываясь в полумраке, который разгоняли лишь редкие прожекторы, закреплённые на несущих балках. В нос ударил запах озона, раскалённого металла и гидравлики — запах, который всегда сопутствовал большим прыжкам.

Глеб посмотрел в центр ангара и на мгновение задержал дыхание. Капсула заброски «Ковчег-М» стояла на бетонной подушке, возвышаясь над ровным полом, как чёрная игла, воткнутая в тело планеты. Её корпус, длиной около двадцати метров, был выполнен из идеально гладкого, поглощающего свет материала, из-за чего создавалось впечатление, что она не столько стоит на полу, сколько прорвала собой ткань реальности. Лишь редкие синие огни по контуру люков и сопел выдавали её присутствие. Она была произведением искусства — и орудием убийства времени одновременно.

Спустя долгую секунду Глеб перевёл взгляд в противоположный конец ангара. Там, из точно такого же лифта, вышла Кира. Она сделала шаг вперёд, и эхо её шага — шлёп босой ноги о холодный металл — разнеслось по залу, встречаясь с эхом шага Глеба. Между ними было больше ста метров гулкой, идеально выверенной пустоты. Этого пространства хватило бы, чтобы разместить десяток малых челноков, и сейчас оно казалось бесконечным.

Глеб посмотрел на неё: босая, в оранжевой робе заключённой, с лёгкой, почти нахальной враскачку, словно она не шла, а плыла над поверхностью пола. Её руки были скрещены на груди, а губы чуть приоткрыты — она что-то тихо напевала. Глеб не слышал мелодии, но узнал её по движению губ. Это был старый блюз, который она любила слушать в их общей квартире, когда работала допоздна и растила свои безумные орхидеи в инкубаторах.

Глеб отвернулся, сделал глубокий вдох и начал движение навстречу ей. Его шаги были строевыми, ровными, руки — зафиксированными вдоль тела. Мышечная память инспектора СХБ никогда не подводила. Каждый шаг отдавался в голове как стук метронома: «Тик. Так. Тик. Так». Он считал шаги, чтобы не думать о ней.

Ста метров хватило, чтобы перебрать в голове всё, что он собирался сказать. «Три года, два месяца и четырнадцать дней» — именно столько прошло с момента их последней встречи. Он хотел произнести эту фразу как обвинение, как доказательство её вины перед ним. Но когда он приблизился к ней на расстояние, достаточное, чтобы разглядеть её глаза, в которых, как всегда, сверкали золотые искры, он понял, что не сможет.

Кира остановилась ровно под соплами главного двигателя капсулы. Жар работающих систем охлаждения искажал воздух между ними, создавая эффект мутного стекла. На мгновение Глеб увидел её размытой, текучей, как воспоминание. Затем воздух выровнялся, и она стала чёткой.

— Три года, два месяца и четырнадцать дней, — произнёс он, не повышая голоса. Он сам не понял, зачем сказал это вслух. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить.

Кира наклонила голову, изучая его лицо.

— Я считала часы, — ответила она, и её голос был ровным, безэмоциональным, как у ИИ-адвоката. — Ты постригся.

Глеб машинально провёл рукой по короткому ежику на затылке. Пальцы коснулись свежих срезов — утренний техник по гигиене сделал всё строго по регламенту.

— Регламент запрещает длину более трёх сантиметров, — сказал он, чувствуя, как его голос превращается в сухой отчёт. — Экономит ресурсы на дезинфекции шлема.

Кира усмехнулась — коротко, едко, без тени искренности.

— Ты всегда умел превратить труп расчленённого хомячка в статью расхода бюджета, — сказала она, и в её голосе мелькнула насмешка. — Как поживает твоя коллекция галстуков?

Глеб нахмурился. Коллекция галстуков — старая шутка, которая существовала между ними в их браке. Он никогда не носил галстуков. Она купила ему один в первую их годовщину, с дурацким рисунком из ДНК-спиралей. Он так ни разу его и не надел, но хранил до самого последнего дня. В день развода он сжёг его в утилизаторе, глядя на пламя через крошечное окошко. Это было его личное, интимное преступление против памяти.

— У меня нет коллекции, — сухо ответил он. — У меня один дежурный образец.

Кира нахмурилась, на мгновение потеряв самообладание. Она поняла, что он помнит о том, как сжёг галстук, и теперь это был щелчок по её носу. Она перевела взгляд на свои руки и заметила, что на рукаве её робы, чуть выше локтя, красуется небольшое влажное пятно. Оно было зелёным, ярко-изумрудным, словно кто-то плеснул на ткань соком светящегося растения.

Глеб указал на пятно пальцем.

— Твой лишайник всё ещё пытается переварить магнитные браслеты?

Кира посмотрела на пятно, и на мгновение её лицо исказила гримаса. Затем она расправила плечи, отряхнула рукав и посмотрела на Глеба с холодным спокойствием.

— Он пытается переварить меня, — сказала она. — Но я сильнее.

В этот момент в их головах сработали нейростимуляторы. Оба инстинктивно дёрнулись. Глеб почувствовал, как в височную долю впрыснулась острая, ледяная микродоза боли. Она пронзила череп, как игла, и тут же исчезла, оставляя после себя онемение.

Протокол работал. Говорить о прошлом — о хомячке, о галстуках, о том, что они когда-то делили одну квартиру на двоих — было физически больно. Нейроинтерфейсы блокировали воспоминания, превращая их в электрические разряды, которые выжигали нервные окончания.

Глеб выдохнул. Кира прикусила губу, пытаясь скрыть дрожь.

— Мы должны подписать контракт, — сказал он, не глядя на неё. — Иначе прыжок невозможен. Ты знаешь.

— Я знаю, — отрезала она. — Веди.

Она подошла ближе, но остановилась ровно на расстоянии полутора метров — минимально допустимой дистанции, предписанной протоколом. Глеб почувствовал, как холод от её тела странным образом касается его кожи. Она пахла озоном, землёй и чем-то сладковато-гнилым. Её дыхание было влажным и тёплым, и Глеб заставил себя отвести взгляд, чтобы не смотреть на то, как шевелится её кадык, когда она глотает слюну.

Блок Б: Ритуал встречи без контакта (12:20 – 12:35)

Они прошли к центру ангара, где возвышались две калибровочные плиты — идеально прямоугольные пластины из чёрного матового металла, встроенные в пол. Плиты были разделены ровно на 198 сантиметров. Минимально допустимая дистанция безопасности, предписанная для синхронизации нейроимплантов при совместных прыжках. Это расстояние было рассчитано так, чтобы исключить любую возможность случайного прикосновения.

Кира встала на левую плиту. Глеб — на правую. Они оказались друг напротив друга, разделённые пустотой в два человеческих роста. Глеб смотрел на неё сквозь искажённый жаром воздух и чувствовал, как его нейроинтерфейс начинает сканировать её импланты, ища точки для синхронизации. Процесс был автоматическим, но от этого не становился менее интимным.

Кира опустила глаза, рассматривая свои босые ступни, касающиеся холодного металла. Она слегка покачивалась с пятки на носок, словно пыталась унять дрожь.