Хронокорректор. Синхронизация нуля

— Логика безумцев, — усмехнулся Куратор. — Синдикат считает, что они смогут переписать историю заново. Создать новый мир, в котором они будут богами. Для этого им нужно уничтожить старый якорь и установить свой. Они используют Хронофагу как инструмент. И теперь этот инструмент в Эдеме.

Голограмма приблизилась, и Глеб увидел внутри купола тела двух людей, лежащих на траве. Рваные раны, кровь, странный металлический предмет рядом. И в воздухе — смутный силуэт, похожий на гигантскую ящерицу с металлическими шипами на спине.

— Вы должны отправиться в Эдем, — сказал Куратор, глядя прямо в глаза Глебу. — Ваша задача — защитить остатки генетического материала и доставить их в безопасное место. Кира будет работать над восстановлением ДНК. У вас есть двадцать четыре часа. Если вы не успеете — человечество исчезнет.

Глеб смотрел на пульсирующую голограмму и чувствовал, как мир сужается до одной точки. Там, в палеогене, лежали тела, которые должны были стать прародителями человечества. И он должен был вернуть их к жизни. С помощью Киры. Своей бывшей жены. Женщины, которую он предал.

— Принято, — сказал он, и голос его был пустым, как звон надгробного колокола.

Куратор кивнул, и голограмма перед ним погасла. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гулом вентиляции.

— У вас есть четыре минуты до синхронизации порталов, — сказал Куратор. — Время пошло.

Блок Д: Психологический надлом (10:45 – 11:00)

Глеб вышел из кабинета Куратора и замер в коридоре. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, пытаясь успокоиться, но дрожь не проходила. В голове пульсировало, как набат: «Кира. Эдем. Двадцать четыре часа». Он не мог думать ни о чём другом. Перед глазами стояло её лицо — такое, каким он запомнил его три года назад, в момент их последней встречи. Искажённое ненавистью, залитое слезами, с криком: «Ты убил их, Глеб! Ты убил их всех своей кнопкой!».

Он знал, что она права. Он нажал ту кнопку. Он не стал ждать, не стал проверять, есть ли шанс их спасти. Он просто выполнил протокол. Хороший солдат. Преданный винтик системы, которая в итоге оказалась предателем.

Глеб прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Перед ним проплыли кадры из прошлого — их первая встреча в лаборатории, её смех, её гнев, её невероятная способность видеть в хаосе генов стройную картину будущего. Кира была гением. Гением, который сжёг свою жизнь ради науки. И Глеб был тем, кто потушил её огонь.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали. Зелёная пыльца, которую он не стёр с рукава, осыпалась на белый мраморный пол и смешалась с той, что уже лежала там, оставленная другими агентами. Нарушение идеальной чистоты этого мира началось здесь, на уровне руководства.

Глеб медленно разжал кулак. Пыльца с его руки упала на пол — маленькое зелёное пятно среди белоснежной стерильности.

— Чёрт с вами, — прошептал он.

Он сделал шаг вперёд, направляясь к гравилифту. До синхронизации оставалось три минуты.

Блок Е: Финальное действие сцены (10:50 – 11:00)

Гравилифт бесшумно скользил вниз, к десантным отсекам. В кабинке горел тусклый красный свет, такой же, как в кабинете Куратора. Глеб стоял, прислонившись головой к стене, и пытался собрать разбегающиеся мысли в кулак. Но они не собирались. Они разлетались, как искры, оставляя в сознании только одну мысль — Киру.

Капсула для заброски уже была готова. Она стояла в центре десантного отсека — огромный серый кокон, мерцающий голубым светом. Рядом с ней суетились техники, проверяя системы, калибруя датчики. Глеб не смотрел на них. Он смотрел на голографический экран, на котором бежали последние инструкции: «Активирован протокол "Искупление". Напарник разблокирован. Время до синхронизации порталов: 4 минуты».

Напарник. Кира.

Глеб подошёл к капсуле и положил ладонь на холодный металл. Внутри было пусто. Кира находилась в орбитальной тюрьме, и её капсула должна была синхронизироваться с его через минуту. Они встретятся уже в палеогене, внутри биокупола, где лежали тела первых людей и бродила Хронофага.

Он не знал, что скажет ей. Не знал, сможет ли смотреть в её глаза. Но знал, что выбора у него нет. Четыре минуты. Двадцать четыре часа. И всё человечество, висящее на волоске.

Глеб шагнул в капсулу. Ложемент принял его тело, обхватывая холодными механическими руками. Зелёное свечение залило внутренности кокона.

Он закрыл глаза и прошептал:

— Прости, Кира.

Свет стал ярче. Капсула загудела.

И время пошло.

---

Время до синхронизации: 1 минута.

Точка назначения: Палеогеновый период. Биокупол «Эдем».

Глава 3. Проблема кадрового голода

«В Службе хронологической безопасности незаменимые сотрудники есть. Обычно они сидят в карцере».

Блок А: Архитектура изоляции (11:05 – 11:15)

Свет в кабинете Куратора погас не сразу. Он сочился из голограммы, когда та свернулась в точку и исчезла, оставляя после себя лишь фантомное свечение на сетчатке Глеба и сладковатый привкус озона во рту. Тишина, которая воцарилась следом, была не просто отсутствием звука — она была вакуумом, давящим на барабанные перепонки. Глеб моргнул, прогоняя рябь перед глазами, и сделал шаг к выходу из зала. Его ноги двигались автоматически, пока сознание переваривало информацию о палеогеновом «Эдеме», о Хронофаге и о том, что через двадцать четыре часа человечество либо выживет, либо превратится в расу ночных землероек. Но самым тяжёлым грузом, который он нёс с собой, было имя.

Кира.

Он вышел в перламутровый коридор, и двери за ним сомкнулись с тихим, почти ласковым шипением. Арка, украшенная золотым узором, на мгновение вспыхнула, блокируя доступ обратно в святая святых Куратора. Глеб остался один в этом мире идеальной чистоты, где даже эхо его шагов казалось лишним. Но он не собирался задерживаться здесь. Ему нужно было спуститься. Туда, где заканчивался блеск мрамора и начиналась пульсирующая чернота. В сектор «Омега». В тюрьму.

Коридор, ведущий к гравилифту, был пуст. Глеб шёл, не глядя по сторонам, чувствуя, как подошвы его ботинок оставляют на полированном полу невидимые следы — смесь меловой пыльцы, пота и той первобытной грязи, которую не вытравили даже автоматические турели десантного отсека. Он знал, что система видит его, сканирует каждый миллиметр его тела, считывает частоту пульса и уровень кортизола. Он знал, что на верхних уровнях за ним наблюдают дежурные аналитики, которые, возможно, уже составляют психологический портрет инспектора, готовящегося к встрече со своей бывшей женой. Ему было всё равно.

Гравилифт ждал его у конца коридора. Двери разъехались беззвучно, и Глеб шагнул внутрь. Вместо привычной панели с кнопками уровней на стене висел только один голографический маркер — алая точка с надписью «Сектор Омега. Уровень доступа: 4-Альфа». Глеб приложил ладонь к сенсору, и машина просканировала его ДНК, отпечатки пальцев и нейроактивность. Процесс занял не больше секунды. Маркер моргнул, и лифт начал своё движение.

Он погружался вниз, как в могилу. Стеклянные стены кабинки позволяли видеть, как уровни Службы сменяли друг друга, постепенно теряя свою идеальную чистоту. Сначала — золотая зона, с её перламутровым блеском и мягким светом, напоминавшим о богатстве и власти. Затем — уровень аналитиков, с их белыми халатами и голографическими картами, которые пульсировали синим, зелёным и красным, как больной нерв. Потом — технические уровни, где бетон снова вступал в свои права, уступая место серым панелям, оплетённым кабелями и трубопроводами. Здесь было шумно. Гул серверов, шипение гидравлики, редкие фигуры техников в синих комбинезонах, которые даже не поднимали голов, чтобы посмотреть на проносящийся мимо лифт. Они знали, что эта кабинка никогда не останавливается на их уровне.

Глеб опускался всё ниже, и свет за стенами начал тускнеть. Белые лампы сменились жёлтыми, затем оранжевыми, а когда лифт миновал отметку минус-двенадцатого уровня, свет стал почти красным — тусклым, пульсирующим, как свет в операционной при аварийном питании. Стены изменились. Бетон исчез, уступив место чёрному базальту — грубому, необработанному, с острыми гранями, которые, казалось, поглощали свет. Звуки стихли. Гул серверов затих, уступив место звенящей тишине, которая давила на уши сильнее любого шума.

Лифт остановился. Двери разъехались, и Глеб шагнул в мир абсолютной тишины и абсолютного мрака.

Коридор сектора «Омега» был вырублен в монолите чёрного базальта. Стены, пол, потолок — всё было сделано из одного и того же камня, который, казалось, родился в недрах давно остывшей планеты, не знавшей света и тепла. Воздух здесь был другим — плотным, холодным, с металлическим привкусом, который оседал на языке горькой налёткой. Вентиляция работала на пределе своих возможностей, создавая едва ощутимый сквозняк, который гнал по коридору запах озона, машинного масла и... страха. Глеб чувствовал его кожей. Этот запах въелся в камень, пропитал его за десятилетия работы тюрьмы, и теперь любое живое существо, попадая сюда, невольно начинало дышать чужим ужасом.

Вдоль стен через каждые пять метров висели турели — не те, изящные, паучьи, что сканировали его в десантном отсеке. Эти были другими. Массивные, чёрные, с широкими дулами, которые смотрели прямо на единственный путь, ведущий вглубь сектора. Они не шевелились, не следили за ним, но Глеб знал: стоит ему сделать неверный шаг, превысить скорость движения или просто показаться подозрительным, и эти дула превратят его в кровавый туман за долю секунды. Автономные дроны-надзиратели — машины без жалости, без устали и без права на ошибку.

Глеб шёл по коридору, чувствуя, как базальт холодит ноги даже через подошвы ботинок. Его шаги отдавались в камне приглушённым эхом, которое тут же погибало, не находя себе отклика в этой мёртвой пустоте. Он миновал три поворота, каждый из которых был отмечен алыми цифрами — номерами уровней и секций. На четвёртом повороте его ждали.

Две фигуры возникли из тени у стены. Они были такими же чёрными, как сам базальт, и только красные оптические сенсоры на их шлемах выдавали присутствие машин. Дроны-надзиратели не шевелились, пока Глеб приближался. Они просто стояли, преграждая путь, и их сенсоры медленно сканировали его фигуру, считывая ДНК, уровень доступа и биометрические данные. Процесс занял несколько секунд, которые растянулись в вечность. Затем сенсоры моргнули зелёным, и дроны бесшумно разъехались в стороны, открывая проход к массивной стальной двери, которая, казалось, была единственным выходом из этого каменного мешка.

Над дверью горела табличка: «Зона сверхвысокого риска. Доступ только по протоколу 7-Омега. Контакт с заключёнными разрешён при наличии нейропротеза-проводника».

Глеб остановился перед дверью. На стене справа от неё висел небольшой экран, на котором пульсировала зелёная надпись: «Ожидание подтверждения». Он уже знал, что произойдёт дальше. В его ухе щёлкнул динамик, и голос, лишённый эмоций, но с лёгкой хрипотцой, произнёс:

— Инспектор Глеб? Начальник охраны тюрьмы, майор Корвин. Вы опоздали на тридцать секунд.

Глеб обернулся. Из бокового прохода, который он не заметил раньше, вышел человек. Он был квадратным. Не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Широкие плечи, массивная шея, которая почти сливалась с головой, и руки толщиной с ноги Глеба. Майор Корвин был одет в чёрную форму без опознавательных знаков, и единственным пятном света на его фигуре была лысая, блестящая макушка, отражающая тусклый красный свет коридора. В руках он держал плоский металлический кейс.

— Опоздание? — переспросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не знал, что наша встреча запланирована.

— Всё в этой зоне запланировано, — ответил Корвин, и в его голосе мелькнула едва заметная усмешка. — Даже ваша смерть, если вы ошибётесь. Но пока что вы живы, и у меня для вас подарок.

Он протянул Глебу кейс. Тот открылся с тихим шипением, и внутри, на мягкой чёрной подложке, лежал нейропротез-проводник — тонкий медный кабель длиной около двадцати сантиметров, с разъёмами на обоих концах. Один разъём был стандартным, универсальным, подходящим к любому импланту седьмого поколения. Второй был заглушен пластиковой крышкой, которая мигала красным.

— Протокол 7-Омега, — пояснил Корвин, когда Глеб взял кабель в руки. — Чтобы войти в зону сверхвысокого риска, вы должны отключить все свои импланты и довериться этому кабелю. Он будет транслировать ваши показатели напрямую в систему безопасности, минуя ваше сознание. Без него вы — слепой, глухой и немой для нас. С ним — вы наш гость. Выбирайте.

Глеб посмотрел на кабель. Металл был холодным и гладким, и на его поверхности едва заметно мерцали тонкие золотистые линии — микросхемы, которые должны были заменить его собственные нейрочипы на время пребывания в секторе. Он знал, что это значит. Отключение имплантов — это не просто отказ от связи с системой. Это временная потеря части самого себя. Без нейроинтерфейса он не сможет читать данные с внутреннего визора, не сможет вызывать экстренную помощь, не сможет даже нормально дышать, если случится сбой в метаболическом контроле. Он станет обычным человеком. Уязвимым. Одиноким.

— Вы уже прошли сканирование в десантном отсеке, — продолжал Корвин, наблюдая за его колебаниями. — Ваши биометрические данные у нас есть. Но для доступа к «Омеге» нужно больше. Нужно добровольное согласие. Так что решайте, инспектор. Время идёт.

Глеб стиснул зубы. Он думал о Кире, которая ждала его за этой дверью. О Хронофаге, которая уже рыскала по палеогену. О двадцати четырёх часах, которые таяли с каждой секундой. Он не мог позволить себе колебаться.

— Делайте, что нужно, — сказал он, поворачиваясь спиной к Корвину.

Начальник охраны подошёл к нему сзади. Глеб почувствовал, как его пальцы — грубые, с мозолями, как у рабочего — коснулись его затылка, отодвигая высокий воротник комбинезона. Затем Корвин нащупал порт импланта — небольшое углубление в основании черепа, скрытое под тонкой кожей. Глеб вздрогнул от прикосновения. Это было странное, почти интимное ощущение — чужой палец, касающийся того места, где кончалась его личность и начиналась машина.

— Расслабьтесь, — сказал Корвин. — Будет холодно.

Глеб почувствовал, как разъём кабеля вошёл в порт. Металл пронзил кожу, и по позвоночнику пробежала ледяная волна. На мгновение мир вокруг него потемнел, звуки исчезли, и Глеб почувствовал, что падает в бездну. Затем всё вернулось. Свет снова залил коридор, но теперь он был другим — более тусклым, более пустым. Глеб понял, что его нейроинтерфейс отключён. Он больше не чувствовал пульса, не видел данных на внутреннем визоре. Он был просто человеком в сером комбинезоне, стоящим в коридоре чёрного базальта.

— Теперь вы — наш гость, — повторил Корвин, обходя его и вставая перед дверью. Он приложил ладонь к сканеру, и стальная плита начала медленно подниматься вверх, открывая проход в зону сверхвысокого риска. — Следуйте за мной. И не отставайте. Если потеряетесь, дроны не станут спрашивать, кто вы.

Глеб шагнул вперёд, чувствуя, как кабель на затылке тянется за ним, как поводок, соединяющий его с системой безопасности. Он больше не был хроноинспектором. Он был заключённым, который пришёл навестить другого заключённого. И эта мысль вызывала у него странное, почти болезненное удовлетворение.

Они прошли через несколько дверей, каждая из которых открывалась после сканирования сетчатки и ДНК Корвина. Коридоры становились всё темнее, воздух — плотнее. Запах озона сменился запахом сырости, плесени и чего-то сладковатого, химического, что напомнило Глебу о лабораториях СХБ, где он когда-то работал. Он не мог отделаться от ощущения, что спускается в самое сердце механизма, где время и люди были лишь расходным материалом. И это сердце билось в такт его шагам, отдаваясь в базальтовых стенах глухим, ритмичным гулом.

Наконец они остановились перед последней дверью. Она была меньше остальных, без маркировки и табличек. Над ней горел одинокий красный светодиод.

— Здесь, — сказал Корвин, указывая на дверь. — Камера 77-Омега. Ваша Кира внутри. У вас пятнадцать минут. После этого система начнёт впрыскивать успокоительное в ваш кабель, и вы потеряете сознание. Так что не затягивайте.

Глеб кивнул. Он подошёл к двери, положил ладонь на холодный металл и на мгновение зажмурился. Пятнадцать минут. Столько времени он имел, чтобы встретиться с женщиной, которую предал три года назад. Он не знал, что скажет ей. Он не знал, сможет ли смотреть в её глаза. Но он знал, что выбора у него нет.

Он открыл дверь.

Блок Б: Карцер как оранжерея (11:15 – 11:30)

Первое, что ударило по нему, — это запах. Он ворвался в его ноздри, как живое существо, опрокидывая все его ожидания. Вместо запаха сырости, плесени и отчаяния, который обычно царит в тюремных камерах, здесь витал густой, влажный, почти душный аромат оранжереи. Это был запах земли — настоящей, чёрной, живой земли, смешанной с озоном, гниющими листьями и чем-то сладким, как перезревший фрукт. Глеб на мгновение замер на пороге, вдыхая этот запах, и почувствовал, как его лёгкие наполняются чем-то, что он давно забыл. Жизнью.

Камера 77-Омега была не бетонным мешком, не стальной клеткой и даже не светлой комнатой с белыми стенами. Она была парником. Огромным, стерильным, но живым. Вдоль стен, вместо привычных коек и столов, стояли гидропонные стеллажи, уходящие вверх на три человеческих роста. Они были заполнены растениями — причудливыми, невиданными, светящимися в тусклом красном свете камеры. Они переливались всеми оттенками синего, фиолетового, зелёного, создавая иллюзию подводного мира, залитого лунным светом.

Глеб медленно вошёл внутрь. Пол камеры был покрыт тонким слоем влажного грунта, который хрустел под его ботинками. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым, и каждый вдох оставлял на языке сладковатый привкус. Он прошёл мимо стеллажей, рассматривая растения. Некоторые из них были ему знакомы — мутировавшие орхидеи, светящиеся мхи, лишайники с пульсирующими прожилками. Другие были абсолютно чужими — растения с листьями, которые сворачивались в трубочки при его приближении, цветы, которые испускали тонкие струйки пара, корни, которые тянулись к нему, как щупальца.

В центре камеры, на небольшом возвышении, сидела она.

Кира сидела спиной ко входу, скрестив ноги по-восточному, и была поглощена своим занятием. Она была одета в оранжевую робу заключённого — простую, безразмерную, с грубыми швами и застёжками из серого пластика. На большинстве людей эта роба выглядела бы как мешок, но на Кире она сидела почти как дизайнерское платье. Она каким-то образом умудрилась собрать её в складки, перевязать поясом из своего же рукава и создать иллюзию изящной, почти воздушной фигуры. Её волосы — длинные, тёмные, с рыжими прядями, которые Глеб помнил так хорошо — были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались отдельные локоны. На её руках, которые двигались с хирургической точностью, висели тяжёлые магнитные браслеты — чёрные, массивные, с пульсирующими красными огоньками. Они не позволяли ей использовать генетические сканеры и манипуляторы, но не мешали работать с простыми инструментами. И сейчас Кира препарировала светящийся синий корень, который держала в левой руке, скальпелем, привязанным к пальцу обычным куском тряпки.

Глеб остановился в трёх метрах от неё. Он смотрел на её спину, на её плечи, на то, как она наклоняла голову, рассматривая корень под тусклым светом камеры. И чувствовал, как внутри него поднимается волна эмоций — смесь ненависти, вины, сожаления и странной, почти забытой нежности. Он не знал, с чего начать. Он не знал, сможет ли говорить с ней.

— Проект «Эдем» закрыт, — сказал он, и его голос прозвучал в тишине камеры как удар камня о стекло. — Тела остывают.

Кира не обернулась. Она продолжала препарировать корень, делая тонкие, ювелирные разрезы, и только её пальцы на мгновение замерли. Затем она ответила, и её голос был ровным, почти безразличным:

— Я знаю. Я видела схлопывание таймлайна ещё до того, как мне сообщили. У Предтеч отвратительная система шифрования каналов, я взломала их наблюдательный пост из карцера неделю назад.

Глеб моргнул. Он ожидал истерики, обвинений, криков. Он ожидал, что она бросится на него с этим скальпелем, но вместо этого она спокойно рассказывала о том, что взломала военную сеть СХБ, сидя в тюрьме. Это было так по-кириному — всегда быть на шаг впереди, всегда иметь план, всегда смотреть на мир как на большую пробирку, которую можно вскрыть и изучить.

— Они предлагают амнистию, — сказал он, стараясь говорить так же ровно, как она. — Взамен ты идёшь со мной.

Кира наконец обернулась. Это был медленный, почти театральный поворот, словно она хотела, чтобы Глеб почувствовал всю тяжесть её взгляда. Её лицо почти не изменилось за три года. Те же высокие скулы, те же тёмные глаза с золотыми искрами, те же губы, которые когда-то шептали ему слова любви. Но что-то в ней было другим. Во взгляде появилась сталь, которой раньше не было. Она смотрела на него не как на бывшего мужа — она смотрела на него как на образец, как на объект исследования.

— Амнистия предполагает возвращение прав, — сказала она, поднимая скальпель и рассматривая его на свет. В тусклом красном свете камеры лезвие блеснуло, как драгоценность. — Мои права сейчас — это право дышать и право смотреть на этот восхитительный лишайник. Что конкретно вы предлагаете взамен моего комфорта?

Глеб почувствовал, как внутри него закипает гнев. «Вы». Она сказала «вы». Она говорила с ним как с незнакомцем, как с чиновником, как с врагом. И в этом «вы» было больше унижения, чем в любом оскорблении.

— Ты знаешь, о чём идёт речь, — сказал он, делая шаг вперёд. — Генетический якорь. Предтечи. Хронофага. Если мы не остановим её, человечество исчезнет. Ты хочешь, чтобы я стоял на коленях перед тобой?

— А ты хочешь, чтобы я стояла на коленях перед тобой? — парировала Кира, и в её голосе впервые мелькнула эмоция — насмешка, граничащая с презрением. — Ты пришёл сюда, Глеб, не как муж, не как друг. Ты пришёл как инструмент Куратора. Как пешка, которую двигают по доске. Так что не надо мне лгать. Скажи прямо: «Кира, ты нужна нам, чтобы спасти мир». И, возможно, я соглашусь.

Глеб сжал кулаки. Он хотел крикнуть ей в лицо, напомнить о том, что это она была виновата в том, что случилось в Эдеме, что это её амбиции, её безумные эксперименты привели к катастрофе, что он всего лишь выполнял протокол, что у него не было выбора. Но он промолчал. Он знал, что правда сложнее. Он знал, что в той истории не было правых и виноватых — были только жертвы, оставленные на алтаре времени.

— Кира, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Я не враг тебе. Мы оба хотим одного — спасти то, что осталось. Но без тебя я не справлюсь. Это не просьба, это факт.

Кира посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Затем она опустила скальпель, положила корень на стеллаж рядом с собой и медленно поднялась на ноги. Магнитные браслеты на её руках звякнули, когда она выпрямилась. Она была чуть выше, чем он помнил, или, может быть, это роба и босые ноги делали её фигуру более стройной и высокой.

— Хорошо, — сказала она просто. — Я согласна. Но на моих условиях.

Блок В: Торг и условия контракта (11:30 – 11:50)

Кира сделала шаг в сторону, обходя стеллаж с растением, которое она препарировала. Глеб следил за ней взглядом, чувствуя, как в воздухе между ними возникает невидимое напряжение, похожее на электрический разряд. Кира остановилась у одного из гидропонных стеллажей, провела пальцем по светящемуся синему листу, и растение вздрогнуло, сворачиваясь в трубочку.

— Прежде чем я соглашусь на твоё «спасение мира», — сказала она, не глядя на него, — я хочу знать, зачем это им. Зачем Куратору нужен этот генетический якорь? Зачем СХБ вкладывать триллионы кредитов в палеогеновый период, если они могут просто стереть его из истории и создать новый якорь из чего угодно — из обезьяны, из свиньи, из таракана?

Глеб замялся. Она задала вопрос, на который у него не было ответа. Он знал, что генетический якорь важен, что он уникален, что его нельзя заменить. Но он не знал почему.

— Это не моя компетенция, — ответил он уклончиво. — Я просто выполняю приказы.

— Просто выполняешь приказы, — повторила Кира, и в её голосе зазвенела насмешка. — Звучит знакомо. Прямо как в Эдеме. «Просто выполняю приказы». «Протокол велит». Ты когда-нибудь думал о том, что за этими приказами стоит чья-то воля? Чей-то интерес?