Хронокорректор. Синхронизация нуля

Он сделал ещё один шаг, и над его головой с тихим шипением развернулись автоматические турели. Тонкие, похожие на паучьи лапки сопла задвигались, сканируя его фигуру от макушки до пят. Глеб замер, позволяя системе выполнить положенный ритуал. Из сопел ударила мелкодисперсная взвесь — нейтрализатор спор, плесени, чужеродных микроорганизмов и всего того, что могло бы принести с собой из прошлого и случайно уничтожить настоящее. Жидкость была ледяной, она просачивалась сквозь ткань комбинезона, оставляя на коже липкую плёнку. Запах озона, которым пахло в капсуле во время прыжка, сменился удушливым, приторным ароматом больничного дезинфектанта. Глеб ненавидел этот запах. Он ассоциировался у него не со здоровьем и чистотой, а с лазаретом, со смертью, которую застирывают до белизны, пытаясь выдать за сон.

Турели умолкли и убрались обратно в панели потолка. Глеб стряхнул с плеч остатки влаги и направился к выходу из отсека. Автоматические двери разъехались в стороны, пропуская его в коридор, освещённый всё тем же ровным, бестеневым светом, который падал сюда, казалось, не из ламп, а просачивался сквозь сами стены. Серый, однообразный, неотличимый от того, что горел в его квартире, в операторской, в столовой и, наверное, в туалетах на всех двухстах уровнях этого гигантского муравейника.

Коридор был пуст. Только где-то вдалеке, за поворотом, слышались приглушённые голоса и мерный гул работающих серверов. Глеб шёл, автоматически минуя знакомые развилки. Тело уже знало дорогу к терминалу выгрузки данных, и Глеб позволял ногам нести себя, пока мысли медленно возвращались в настоящее, оставляя меловую пыль где-то в закоулках подсознания.

Терминал выгрузки представлял собой матовую чёрную колонну, в центре которой мерцал голографический интерфейс. Глеб снял с запястья браслет — широкую пластину из того же серого метаматериала, что и комбинезон — и приложил его к считывающей панели. Поверхность колонны ожила, вспыхнула сеткой голубых линий. Система приняла данные, загрузила телеметрию прыжка, координаты временной точки, запись нейроактивности инспектора и даже образцы воздуха, которые бессознательно впитал его комбинезон. Всё это упаковывалось в стандартный отчёт, сжималось, шифровалось и отправлялось в общую базу. Бессмысленный бюрократический акт, который никто никогда не читал.

На экране терминала вспыхнула зелёная строка:

«Миссия 814-Бета. Статус: Завершено. Отклонение временной линии: 0.000002%. Рекомендация: Отчёт утвердить автоматически».

Глеб усмехнулся. «В пределах погрешности мертвого насекомого» — так он окрестил эту цифру для себя. Стоило ли оно того? Человеко-час его жизни, литр синтетического кофе, полграмма инъектора амнезии и одна фальшивая бабочка стоимостью с небольшой космический челнок — всё это ради нуля целых двух десятитысячных процента. Он спас будущее. Будущее, которое даже не заметило, что его чуть не убили.

Пальцы Глеба сами потянулись к нагрудному карману. Там, прижатый к груди, лежал настоящий камень из мелового периода — тёплый, шершавый, живой. Сердцебиение отдавалось в его грани мелкой вибрацией. Глеб оглянулся по сторонам. Коридор был пуст. Он быстро вытащил гальку и, стараясь не шуметь, переложил её из кармана в специальный контейнер для улик — плоскую коробочку из прозрачного пластика, которую полагалось сдавать вместе с браслетом. В контейнере уже лежало с десяток других предметов: обломок кости какого-то доисторического зверя, кусочек окаменевшей смолы и странный металлический наконечник, который Глеб подобрал в девонском периоде и так и не идентифицировал. Все они были подделками, искусственно созданными в лабораториях СХБ и посланными с ним для соблюдения протокола. Настоящий камень остался в кармане.

Он закрыл контейнер, сунул его в ячейку сдачи, и система, щёлкнув, приняла улики. Глеб знал, что через час их просканируют, опишут, поместят в архив, и никто даже не заметит, что одна из галок на самом деле была настоящей. Контрабанда века прошла незамеченной.

Глеб прислонился спиной к холодной стене коридора, позволяя себе на секунду выдохнуть. Всё тело всё ещё помнило жар мелового периода. Фантомная испарина выступила на лбу, хотя в реальности кожа была сухой и чистой. Запах гниющих папоротников, казалось, въелся в самую глубину обонятельных рецепторов, смешиваясь с мерзкой стерильностью коридора. Он провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот. Пальцы дрожали. Легко, едва заметно. Каждый прыжок оставлял свой след, и с каждым годом восстановление давалось ему всё сложнее. Там, в прошлом, он был богом, поправляющим реальность. Здесь он был просто уставшим человеком в сером комбинезоне, который только что украл камень.

Он оттолкнулся от стены и побрёл к лифту. До конца смены оставалось ещё семь часов. Можно было бы вернуться в свой куб, заварить ещё одну чашку синтетического ада, полистать утреннюю сводку и, возможно, даже вздремнуть. Организм требовал отдыха. Но что-то внутри — то самое, что заставило его украсть камень, — подсказывало, что сегодня всё пойдёт не по плану.

Блок Б: Вызов «на ковер» (09:45 – 10:00)

Запястье кольнуло ледяной иглой. Глеб вздрогнул и посмотрел на браслет, который только что снял. Но сигнал шёл не от него. Где-то глубоко в черепе, на границе сознания и подсознания, зажужжал нейроинтерфейс — крошечный имплант, вживлённый в височную долю, который никогда не использовался для рутинных вызовов. Только для приоритетных. Только для «Алых».

Системный голос, лишённый эмоций, прозвучал прямо в мозгу Глеба, минуя уши:

«Приоритетный вызов. Класс: Алый-0. Отправитель: Личный кабинет Куратора. Требуется немедленное присутствие. Время на прибытие: 15 минут. Отказ от вызова приравнивается к саботажу высшей степени».

Глеб замер на месте. Кровь прилила к лицу, потом резко отхлынула, оставляя ощущение вакуума в груди. Алый-0. Это был не просто вызов. Это был приказ явиться на ковёр к самому главному. К тому, кто видел всё. К тому, кто сидел на самом верху, в золотой зоне Управления, и чьё имя произносили только шёпотом, если вообще произносили. За десять лет службы Глеб получал вызовы класса «Алый» ровно дважды. Оба раза — когда его чуть не разорвало на атомы в девонском периоде. Но «Алый-0»? Это было что-то новое. Это пахло концом света. Или концом его карьеры. Или концом его жизни. С такой градацией в СХБ всегда было трудно угадать.

Глеб выдохнул, собирая разбегающиеся мысли в кулак. Паника была непозволительной роскошью. Он — инспектор Службы хронологической безопасности. Он прыгал сквозь время, латал дыры в континууме, смотрел в глаза тираннозаврам и не моргал. Он справится и с этим.

Он развернулся и быстрым шагом направился к гравилифту, минуя коридоры и служебные переходы, которые знал наизусть. Тело двигалось автоматически, а мысли лихорадочно перебирали возможные причины вызова. Миссия прошла штатно? Отклонение в пределах нормы? Может быть, какая-то ошибка в системе? Или турист из мелового периода оказался не просто туристом? Глеб стиснул зубы. Он знал, что СХБ не любит сюрпризов. И любой сюрприз, даже самый маленький, обычно оплачивался чьей-то шкурой.

Гравилифт встретил его тихим гулом. Дверь разъехалась, и Глеб шагнул внутрь, прикладывая ладонь к сенсорной панели. Кабинка была пуста — в этот час «нижники» уже отбыли на свои смены, а «вершники» ещё не проснулись. Глеб нажал кнопку верхнего уровня, и лифт плавно начал подниматься.

Стеклянные стены кабинки позволяли видеть, как меняется пространство за ними. Сначала — утилитарные коридоры и технические помещения двадцатого уровня. Голые бетонные стены, оплетённые кабелями, тусклые лампы, редкие фигуры техников в синих комбинезонах, копошащиеся у серверных стоек. «Нижники». Рабы системы, которые поддерживали её дыхание и кровообращение. Глеб смотрел на них сверху вниз и чувствовал странную смесь превосходства и зависти. У них была простая, понятная работа. Если ломается сервер — его чинят. Если перегорает кабель — его меняют. У них были причины и следствия, чёткие и ясные, как чертёж.

Лифт поднимался выше. Архитектура начала меняться. Бетон уступил место гладким белым панелям, которые светились собственным мягким светом. Кабели исчезли, уступив место тонким золотистым линиям, оплетающим стены причудливыми узорами. Это был уровень аналитиков. Тех, кто сидел за голоэкранами и перерабатывал горы данных, превращая хаос в упорядоченные отчёты. Они носили белые халаты, пили чай из настоящих чашек и никогда не выходили в поле. Глеб мельком увидел их через стекло — безликие фигуры за пульсирующими голографическими картами, похожие на жрецов древнего храма, которые толкуют знаки судьбы, не выходя из своих келий.

Но даже этот уровень был лишь промежуточным. Лифт продолжал подниматься, и свет вокруг становился всё более идеальным, стерильным, пугающим. Стены начали отдавать мягким, тёплым перламутром, будто были сделаны из полированного мрамора. Воздух в кабинке стал плотнее, чище, с едва уловимой нотой дорогих духов. Это была золотая зона. Уровень кураторов. Место, где принимались решения, менявшие ход истории.

Глеб посмотрел на своё отражение в полированной стали дверей лифта. Серый комбинезон, высокий воротник, тёмные круги под глазами, которые не мог скрыть даже метаболический контроль. И на правом рукаве, чуть выше локтя, он заметил маленькое зелёное пятнышко. Пыльца. Меловая пыльца, которую пропустила автоматическая чистка. Она прилипла к ткани где-то в те самые секунды, когда он стоял на корточках и смотрел на фальшивую бабочку.

Глеб инстинктивно провёл пальцами по пятну, пытаясь стереть его. Пыльца размазалась, но не исчезла. Она въелась в структуру метаматериала, стала почти незаметной, но Глеб знал, что она там. Грязное пятно на идеальной униформе. Неуважение к протоколу. Маленькая человеческая слабость, которую увидят и оценят по достоинству.

Он сжал челюсти. В груди заклокотала злость. На себя. На эту систему, которая требовала от него быть чистым листом, не имеющим ни истории, ни прошлого, ни даже пыльцы на рукаве. Он не стёр пятно. Он оставил его как знак. Маленький акт неповиновения перед лицом всевидящего ока.

Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались, открывая коридор, который походил на нефритовую вену — изогнутый, гладкий, освещённый мягким голубоватым светом, льющимся из-под пола. Пол был сделан из того же перламутрового материала, что и стены, и каждый шаг Глеба отдавался в нём едва слышным эхом. Никаких дверей, никаких указателей. Только одна дорога — вперёд, к огромной белой арке, за которой угадывалось просторное помещение.

Глеб шагнул в этот мир идеальной чистоты, и его ботинки оставили на полу едва заметный след. Пыльца с рукава, которую он не стёр, осыпалась на мрамор мелкими зелёными точками. Глеб смотрел на них и чувствовал, как внутри него разгорается странное, почти мальчишеское удовлетворение. Нарушение идеальной чистоты этого мира началось здесь, на уровне руководства. Он не знал, чем закончится этот разговор, но он уже оставил свой след.

Блок В: Кабинет Куратора (10:00 – 10:15)

Арка, украшенная едва заметным узором из переплетающихся золотых линий, пропустила Глеба в зал, который нельзя было назвать помещением в обычном смысле. Это было пространство, вывернутое наизнанку. Здесь не было стен, потолка или пола в привычном понимании. Вместо них — бесконечная, пульсирующая голограмма Земли, парящая в центре и заливающая всё вокруг мягким, сине-зелёным сиянием.

Глеб замер на пороге, пытаясь осознать масштаб открывшейся перед ним картины. Это была не просто карта планеты. Это была её темпоральная матрица — сеть миллионов светящихся нитей, переплетённых в сложнейший узор, который постоянно пульсировал, переливался, утолщался в одних местах и истончался в других. Каждая нить была временной линией, ведущей от прошлого к будущему, и вместе они образовывали нервную систему гигантского спящего зверя. Сама планета дышала, и её дыхание было временем.

Голограмма парила над центром зала, медленно вращаясь. Там, где проходили самые важные исторические события, нити светились ярче, переплетаясь в тугие узлы, похожие на звёздные скопления. Там, где время текло спокойно, нити были тонкими и почти прозрачными. Глеб видел, как одна из нитей, проходящая через двадцать первый век, внезапно задрожала, пошла рябью и почти погасла, но через секунду восстановилась, засветившись с новой силой. Это его работа. Где-то там, в меловом периоде, он только что предотвратил катастрофу, и теперь временная линия снова была целой.

В центре зала, прямо под пульсирующим шаром, стояло огромное кресло, похожее на трон. Оно было сделано из тёмного металла, испещрённого тонкими золотыми прожилками, и казалось, парило в воздухе, не касаясь пола. В кресле сидела фигура, повёрнутая к Глебу спиной. Человек в чёрном балахоне, скрывающем любые очертания тела. Голова была опущена, и Глеб не мог разглядеть лица — только смутный силуэт, сливающийся с темнотой кресла.

Вокруг трона висели голографические экраны, транслирующие бесконечные потоки данных — отчёты о миссиях, показатели здоровья агентов, сводки новостей, параметры временных линий, тысячи и тысячи цифр, которые мелькали так быстро, что человеческий глаз не мог бы их уловить. Но Куратор, казалось, читал их все одновременно, постигая суть происходящего на интуитивном уровне, недоступном простым смертным.

Глеб сделал шаг вперёд, и его ботинок мягко коснулся перламутрового пола. Звук получился приглушённым, почти невесомым, но в абсолютной тишине зала он прозвучал как удар колокола.

— Инспектор Глеб, — раздался голос. Он не принадлежал ни мужчине, ни женщине. Это был синтезированный баритон, идеально ровный, лишённый эмоций, возраста и тембра. Он тек из ниоткуда и заполнял всё пространство, проникая прямо в мозг, минуя уши. — Благодарю за пунктуальность. Снимите браслеты и оставьте их у входа.

Глеб моргнул. Браслеты? У него был только один — тот самый, который он сдал в терминал. Но Куратор сказал «браслеты». Глеб замялся на мгновение, затем понял. Речь шла о невидимых, встроенных в его запястья и лодыжки биомониторах, которые непрерывно передавали данные о его состоянии. Он не знал, как их «снять», потому что они были частью его тела, вживлены под кожу на уровне костной ткани. Но он послушно поднял руки, показывая, что готов подчиниться.

Куратор не обернулся. Вместо этого одно из голографических окон перед ним увеличилось, и в нём появилась схема тела Глеба с сотнями светящихся точек, обозначающих датчики. Окно мигнуло, и точки погасли. Связь прервалась. Глеб почувствовал странную пустоту, будто у него отняли часть органов чувств. Он больше не ощущал собственного пульса, не слышал, как бьётся его сердце. Тишина внутри была оглушающей.

— Присаживайтесь, — сказал Куратор, не предлагая сесть в прямом смысле. Вместо этого из пола перед Глебом бесшумно выдвинулось кресло, такое же чёрное и холодное, как трон Куратора. Глеб сел, чувствуя, как металл впивается в ягодицы. Кресло не было удобным. Оно было функциональным, как всё в СХБ.

Куратор помолчал секунду, затем заговорил снова, и его голос стал чуть более человеческим — или Глебу это только показалось.

— Инспектор, ваш уровень кортизола повышен на двенадцать процентов. Вы сожгли кофе сегодня утром?

Глеб вздрогнул. Вопрос был настолько бытовым, настолько неожиданным в этом величественном, пугающем пространстве, что он на мгновение потерял дар речи. Он ожидал обвинений, угроз, приказаний. Но не вопроса о кофе.

— Никак нет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Инструкция №4-Бис соблюдена. Кофе приготовлен в соответствии с техническим регламентом.

— Ложь, — отрезал Куратор, и в его голосе мелькнула сталь. — Я читаю телеметрию вашего кухонного комбайна. Вы заблокировали датчик молекулярной плотности, замкнув контакты реле питания. Четырнадцать секунд несанкционированного вмешательства. Ваш кофе сварен на воде девяноста четырёх градусов по Цельсию, что на один градус выше протокольного значения. Зачем вы лжёте мне по мелочам, если собираетесь умереть через час?

Тишина в зале стала абсолютной. Голограмма Земли продолжала пульсировать, но теперь её свет казался Глебу зловещим, как пульс умирающего зверя. Сердце пропустило удар. «Умереть через час» — слова повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые, как могильная плита.

— Я не понимаю, — выдавил Глеб. — Какая миссия?

Куратор медленно повернулся в кресле. Глеб впервые увидел его лицо. Оно было... идеальным. Абсолютно симметричным, с гладкой, без единой морщины кожей, высокими скулами и прищуренными глазами, которые, казалось, видели насквозь. Это было лицо, лишённое возраста. Его могло быть двадцать лет или двести — Глеб не смог бы определить. На губах Куратора играла лёгкая, едва заметная усмешка.

— Я не люблю повторять дважды, инспектор, — сказал Куратор, и его голос теперь звучал мягче, почти задушевно, отчего становилось ещё страшнее. — Ваша миссия провалена. Не сегодняшняя. Выполнена она безупречно. Но три года назад. Миссия «Эдем». Вы помните её?

Глеб почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. «Эдем». Это имя было заклеймено в его памяти калёным железом. Три года. Три долгих года он пытался забыть, вытеснить, залить синтетическим кофе и тонной отчётов. И вот оно снова всплыло, как труп, который не хочет тонуть.

— Помню, — сказал Глеб, и голос его сел. — Но это был саботаж. Кира...

— Кира, — перебил Куратор, и в его голосе промелькнула нотка любопытства. — Да, ваша бывшая супруга. Генетик класса «Омега». Создательница проекта «Эдем». Она нарушила протокол, пожертвовала колонией ради научного результата. Вы нажали кнопку экстренной эвакуации, оставив её людей умирать. Вы поступили по регламенту. Вы — хороший солдат. Но хороший солдат не всегда побеждает.

Куратор поднялся с кресла. Его балахон колыхнулся, открывая на мгновение тонкую фигуру, облачённую в чёрное. Он сделал шаг к голограмме, и та сфокусировалась на одной из нитей — яркой, пульсирующей синим, которая вела из глубокой древности к современности. Глеб узнал эту нить. Это была линия человечества. Но сейчас она истончалась, покрывалась тёмными пятнами, как поражённая гангреной.

— Проблема, инспектор, в том, что вы не просто провалили миссию, — продолжил Куратор, касаясь пальцем пульсирующей нити. Голограмма вздрогнула. — Вы не спасли Эдем. Вы убили его. Вы — причина того, что человечество сейчас висит на волоске.

— Что? — Глеб вскочил с кресла. — Я следовал протоколу! Я эвакуировал выживших! Кира нарушила...

— Заткнитесь, — рявкнул Куратор, и голос его на секунду потерял синтезированную гладкость, став почти человеческим. — Вы никогда не задумывались, инспектор, почему ваш проект назывался «Эдем»? Почему мы вбухали в него триллионы кредитов? Почему именно эта колония была так важна? Вы думали, это просто очередной эксперимент по заселению отдалённого периода?

Куратор взмахнул рукой, и голограмма перед ним взорвалась тысячами мелких образов, которые сложились в панораму палеогенового периода. Зелёные холмы, прозрачные реки, биокупол, сияющий на солнце. И внутри — два силуэта. Два человека. Мужчина и женщина. Они стояли под деревом, обнявшись, и смотрели на восходящее солнце. Лиц Глеб не мог разглядеть, но чувствовал, что они были прекрасны. Идеальные, как первые люди. Как Адам и Ева.

— Вы знаете, что такое генетический якорь? — спросил Куратор, не глядя на Глеба. — Это не метафора, инспектор. Это буквально. ДНК этих двух людей содержит уникальные маркеры, которые служат маяком для стабилизации всей последующей человеческой ветви. Без них — без их конкретной, уникальной комбинации генов — человеческая ДНК распадается на хаотическое нагромождение. Через пять миллионов лет эволюция пойдёт по пути развития ночного зрения и эхолокации, как у землероек. Вы представляете, что это значит? Разум не возникнет. Человечество исчезнет, так и не взяв в руки палку.

Голограмма приблизилась. Глеб увидел, как два силуэта падают на траву. Их тела покрываются рваными ранами, похожими на следы гигантских когтей. Рядом с ними — странный предмет, блестящий, металлический, с остаточной радиацией будущего.

— Хищник, — прошептал Глеб. — Хронофага?

— Именно, — кивнул Куратор. — Биомеханическое существо из будущего. Отправленное конкурентами. Синдикатом Переписчиков. Они нашли Эдем и уничтожили генетический якорь. И теперь, — Куратор обернулся к Глебу, и его глаза вспыхнули холодным голубым светом, — мы должны его восстановить. Или человечество исчезнет в течение месяца.

Глеб стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Три года он считал, что Кира была виновата. Что её саботаж, её безумная научная амбиция стоила жизни колонистам. И вот теперь он узнаёт, что на самом деле она пыталась спасти то, что было важнее любой колонии, любой жизни. А он, действуя по регламенту, нажал кнопку и бросил Эдем на произвол судьбы.

— Почему я? — спросил он, чувствуя, как голос ломается. — Почему сейчас?

— Потому что все наши оперативные группы заняты, — ответил Куратор, снова садясь в кресло. — Третья мировая в двадцать первом веке, спасение динозавров от метеорита, коррекция временной петли в восемнадцатом веке. Все агенты экстра-класса на задании. А у нас есть только один свободный специалист-генетик уровня «Омега», способный работать с первичным геномом. И этот специалист — Кира.

Глеб рассмеялся. Горько, истерично, срывающимся голосом.

— Кира? Вы хотите отправить меня к ней? После всего, что произошло?

— Выбора нет, инспектор, — отрезал Куратор. — Она находится в карцере орбитальной тюрьмы. За саботаж. Но её знания нужны нам. Условие амнистии — работа в паре с вами под протоколом абсолютной эмоциональной изоляции. Никаких контактов. Только профессиональное взаимодействие.

— Эмоциональная изоляция? — Глеб покачал головой. — Вы серьёзно? После трёх лет ненависти?

— Ненависть, инспектор, — медленно проговорил Куратор, — это тоже эмоция. И она опасна. Если вы не сможете контролировать себя, вы оба умрёте. И вместе с вами — всё человечество.

Блок Г: Анатомия катастрофы (10:15 – 10:30)

Глеб стоял посреди зала, глядя на пульсирующую голограмму, и чувствовал, как реальность крошится у его ног, как старая штукатурка. Три года. Три года он презирал Киру, ненавидел её за то, что она сделала, за что она заставила его сделать. Он перебирал в памяти каждую деталь их разрыва — и все эти детали теперь складывались в иную картину. Теперь он видел не саботаж, а отчаянную попытку исправить ошибку. Не предательство, а героизм. Её героизм и его трусость, прикрытую регламентом.

— Я не могу, — выдавил Глеб, чувствуя, как слова застревают в горле. — Не могу смотреть на неё. Она... Она ненавидит меня. Я бросил её людей. Я нажал ту кнопку. Я — предатель в её глазах.

— В её глазах, — повторил Куратор, и в его голосе мелькнула странная, почти человеческая теплота. — А что в ваших, инспектор? Вы ненавидите её за то, что она заставила вас сделать? Или за то, что вы не смогли её остановить?

Глеб замер. Этот вопрос пронзил его, как нож. За все три года он никогда не задавал его себе. Он обвинял Киру, проклинал её, мысленно убивал её тысячу раз, но ни разу не задумался о том, что на самом деле чувствовал в тот момент, когда его палец нажал на кнопку экстренной эвакуации. Был ли это профессиональный холод? Или страх? Или, может быть, он просто хотел наказать её за то, что она была смелее, умнее, отчаяннее его?

— Я не знаю, — прошептал он. — Я просто не знаю.

— Тогда узнаете, — сказал Куратор. — Вам придётся. Иначе мы все умрём.

Куратор щёлкнул пальцами, и голограмма перед ним развернулась, показывая детальную карту палеогенового периода. Глеб увидел биокупол, окружённый густыми джунглями. Увидел, как два силуэта падают на траву. Увидел, как рядом с ними материализуется тень — огромная, когтистая, смертоносная. Это была Хронофага.

— Сейчас в куполе дежурит стандартный патруль, — сказал Куратор. — Но они не справятся. Хронофага — существо нового типа. Биомеханический гибрид, созданный в лабораториях Синдиката. Он чувствует временные линии, как акула чувствует кровь. И он уже вернулся в Эдем.

— Что? — Глеб подошёл ближе к голограмме. — Вы хотите сказать, что хищник снова там?

— Он там, — кивнул Куратор. — Мы перехватили сигнал темпорального всплеска два часа назад. Хронофага вернулась в палеоген. Она ищет то, что осталось от генетического якоря. Мы должны остановить её, пока она не уничтожила остатки ДНК окончательно.

— Но зачем ей это делать? — спросил Глеб. — Если человечество исчезнет, Синдикат тоже исчезнет. Вместе с нами.