Суперпозиция неопределённости Я. Свободное Я — миф, свободна лишь мысль без Я

То есть происходит опредмечивание потребности, где мотив и есть предмет потребности. В случае потребности утолить жажду мотивом будет вода. Жажда, голод, скука, жажда общения, желание быть значимым в своих глазах и глазах окружающих — все это существует как назойливый фоновый шум, и сам по себе этот шум не говорит, что делать. Он просто создает напряжение. Невозможно в этом контексте не привести определение А. Н. Леонтьева: «Потребность сама по себе не может определить собой конкретную направленность деятельности… В акте опредмечивания потребности рождается мотив».

То есть вот этот внутренний зов встречается в мире с чем-то конкретным — стаканом воды, чашкой горячего кофе, интересной книгой, одобрительной улыбкой друга, путешествием к морю и т. п. Происходит магия превращения неосознаваемой и смутной потребности в форму материального предмета (как в случае с водой) или нематериального (например, признания). Именно этот предмет, который может потребность удовлетворить, и есть МОТИВ. Он превращает внутреннее «хочу чего-то» во внешнее «вот за чем я иду!»

Таким образом, мотив — это потребность, нашедшая свой предмет. Мотив — это «образ цели», которая потянула на себя энергию потребности. Голод как потребность находит свой мотив в виде бутерброда и цели похода в ресторан. Потребность в уважении или ощущение своей значимости может найти свой мотив в разных «предметах»: в желании получить должность, иметь большой дом и дорогую машину (помните этот пример?), что-то сделать такое, чтобы все ахнули, и т. п. Именно мотив придает энергии направленность и превращает смутное беспокойство в конкретный план действий с конкретными целями этой деятельности.

Но наши взаимоотношения с мотивом не так уж просты. Дело в том, что, во-первых, мы не всегда отдаем себе отчет, зачем на самом деле что-то делаем. Человек много работает, говорит, что ради семьи, чтобы обеспечить детей всем необходимым, а на самом деле мотив может заключаться в сильной потребности в самоутверждении, получении власти, высоком социальном статусе или даже в бегстве от проблем в личных отношениях. Или другой пример: мы убеждаем себя, что покупаем дорогой смартфон или автомобиль из-за «надежности и качества», а реальный мотив — закрыть дыру в самооценке и получить внешнее подтверждение своего высокого статуса в глазах окружающих. Просто понаблюдайте за собой, и многие поступки обретут в ваших глазах совершенно иной смысл, где спадет пелена этого чудовищного самообмана.

Во-вторых, за одним действием почти всегда стоит не один, а целый «комитет» мотивов — это называется полимотивированностью. Вот за чашечкой кофе при приходе на работу приведу три, хотя, если вы копнете глубже, найдете еще. Первый — физиологический: взбодриться; второй — социальный: пообщаться с коллегами у кофемашины; третий — ритуальный: начать день привычным, «безопасным» действием и т. д. И вот здесь самое время напомнить о сравнении и выборе. Эти множественные мотивы могут дружить, а могут и бороться внутри нас. А эта внутренняя борьба и неосознанные акты сравнения приводят к мукам выбора, где все так ясно, скрыто и перепутано, настолько, что выбор не оказывается результатом разума, ориентированного на долгий период времени, а отдается на волю эмоционального всплеска. И в этом всплеске эмоций с наибольшей вероятностью победит тот мотив, который для нашего «Я» важнее здесь и сейчас, а его «образ цели» светит ярче, обещая все блага немедленно.

Уйти от этого хаоса полимодальности можно только через назначение в «комитете» мотивов главным того, кто обрел важный смысл, актуальный на долгую перспективу жизни. В этой возможности заключается то, что я начал бы со слова «в-третьих». Мотив обладает смыслообразующей функцией. И разогнать безумный «комитет» можно только через осознание их смыслов и выбор генерального смысла. Мотив, обладающий таким смыслом, называется ведущим мотивом, и очень важно, что все остальные будут подчинены ему. Сменился ведущий мотив — поменялся личный смысл деятельности. То, что было в радость, может стать в тягость, и наоборот. Именно поэтому так важно выводить скрытые мотивы в свет мысли, чтобы понять, какие смыслы оказываются главными в нашей жизни: именно от них зависит и само ощущение жизни, и ее содержание.

Не могу не поделиться примером из своей практики, где такое смысловое определение своего предназначения сделала женщина, потерявшая двух маленьких детей на пожаре и оставшаяся в жизни совершенно одна, так как с мужем развелась, родителей нет, да и в целом опереться уже не на кого. Это всего одна фраза, но от нее по телу идут мурашки: «Рождена, чтобы страдать». Эти три слова определяют главный смысл ее жизни, все ее предназначение. Какими красками окрашен каждый ее день, каждая минута? Через какие рамки она видит каждое событие своей жизни? Конечно, я оставлю эти вопросы без ответа. Однако в контексте текущей темы возникает еще и другой вопрос.

При всем ужасе ситуации во фразе присутствует тот, кто родился, чтобы страдать. То есть в конечном итоге смысл происходящего выразился в отношении себя: именно «Я» человека оказалось тем значимым аргументом, вокруг которого развернулась эта драма жизни. И мы понимаем, что если есть смысл, то был и мотив, который образовал подобный смысл. Какой это ведущий мотив, мы можем только предполагать и как-то интерпретировать это сами.

Но когда эта женщина произнесла: «Рождена, чтобы страдать», это не была просто констатация боли. Это был итог всей её внутренней работы, которое провело её «Я», выбирая, как теперь жить, когда жить, казалось бы, незачем. Вслушайтесь в эту фразу, которая также прозвучала в нашем диалоге: «Если я перестану чувствовать эту боль, если в моей душе вдруг наступит тишина, — это будет означать, что я их окончательно отпустила. Что я забыла. И я не могу этого допустить». Таким образом, если за ней стоит мотив сохранения связи с детьми, то страдание — это не бессмысленная мука, а язык, на котором теперь говорит её любовь. Её жизнь словно превращается в мемориал, где каждая тяжёлая мысль — это доказательство верности. Всё, что предлагает радость, комфорт, лёгкое общение, её «Я» отвергает как кощунство. Потому что смех в этом мемориале звучал бы глумлением. Ведущий мотив здесь — быть хранителем, а страдание — единственная доступная форма вечной памяти.

А еще она сказала, что в произошедшем есть её вина, так как она задержалась в магазине, и вина соседа, потому что он не поднял тревогу, хотя слышал стук детей и дым. Разве не найдем мы за этим мотив самонаказания? Тогда боль становится не просто долгом, а единственно справедливым приговором. Поэтому любая протянутая рука помощи (тем более от бесчувственных и равнодушных людей, а благодаря соседу они видятся именно таковыми) тут же отметается — ведь она угрожает разрушить хрупкий смысл её существования, смысл искупительной жертвы.

Таким образом, фраза «Рождена, чтобы страдать», через её «Я», звучит несколько иначе, поскольку в ней есть честная отсылка на свое «Я»: «Кто я теперь? Я — та, кто это пережила. Вся моя суть — в этой ноше. Если я сниму её, от меня ничего не останется, я рассыплюсь в пыль». Страдание становится ядром её новой идентичности, основой, на которой держится хрупкая целостность её «Я». В этом случае любая попытка начать новую жизнь, примерить другую роль ощущается не как исцеление, а как предательство самой себя, как отказ от единственного, что даёт ей право сказать «Я есть».

Именно так, через призму ведущего мотива, простая с виду безнадёжная фраза окрашивает каждый её день. Она определяет, какие мысли приходят в голову, как интерпретируется улыбка прохожего, почему солнце за окном кажется не светом, а насмешкой. Смысл, порождённый мотивом, становится невидимыми очками, через которые она видит весь мир. И пока этот мотив — будь то верность, искупление или самоутверждение — остаётся ведущим, все пути к облегчению будут казаться не дорогами к жизни, а предательством той последней правды, которая у неё осталась. Потому что в её реальности, созданной этим мотивом, страдание — это не проклятье. Это — смысл, в котором глубоко застряло её «Я».

Я никогда не видел больше эту женщину, но всё, что я смог сделать, — это попытаться разорвать замкнутый круг «рождения ради страдания» через новый смысл, который бы вывел её за пределы личной трагедии. «А если бы ваши дети могли увидеть вас сейчас — что бы они больше всего хотели для вас? Чтобы вы бесконечно страдали или чтобы ваша жизнь, в которой была и их жизнь, всё же продолжалась?» — спросил я её. Тем самым я словно предложил ей новый мотив, который бы одобрили её дети: «Прожить достойно ту часть пути, которая ей отмерена, а своей жизнью — свидетельствовать об их существовании».

Из этого мотива мог бы образоваться какой-то внешний, социально значимый смысл, где теперь целью может быть — не бесконечно воспроизводить боль, а найти способ нести свою боль иначе. Это может быть помощь другим переживающим горе, создание чего-то в память о детях, что будет не просто памятником, а живым делом, в которое вложена её новая энергия. Мне очень хочется верить, что она сумела изменить смысл; по крайней мере, такая возможность у неё есть всегда, как и у любого другого человека, в любой ситуации в жизни.

Итак, вывод прост: понимание мотивов — это ключ к более высокой степени внутренней свободы. Это осознанное понимание того, что оказалось на весах в акте сравнения при любом выборе. Это тот самый случай, когда модель не просто теория, а практический инструмент. Поэтому, когда вы чувствуете внутреннее противоречие, апатию или внутренний конфликт, задайте себе вопросы: «Какую свою недостаточность я пытаюсь восполнить этим действием?», «Какая потребность возникла из этой недостаточности?», «Почему именно этот предмет потребности (мотив) важен для его удовлетворения?», «Почему это так важно для меня?», «Что еще более важного в этом есть для меня?». Это самые общие вопросы, а опираясь на прочитанное, вы можете придумать еще много вопросов, которые учтут и уровни «Я», и полимодальность, и амбивалентность, и это будут именно ваши вопросы, которые помогут, понимая мотивы, правильно для вашего текущего «Я» расставлять приоритеты, если вдруг вы не пошли со мной дальше. Но уже и на этом этапе можно осознанно творить смыслы своей собственной жизни.

Но и это еще не всё о цепочке взаимозависимости элементов мотивационно-смысловой сферы. Говоря о мотиве в своем предыдущем глубоко эмоциональном примере, я говорил о том, что новый смысл может создать новые цели, а еще выше я упоминал образ цели, создаваемый мотивом. И если мотив отвечает на вопрос «ради чего?», то цель говорит «что сделать?». Да, цель — это еще один очень важный элемент цепочки, который также нуждается в глубоком понимании своей природы. Без этого понимания, а именно это происходит в случаях, когда люди выносят задачу по достижению целей во главу угла, считая, что это главный залог успеха их жизни, — к сожалению, это не так; более того, это опасно.

Да, люди учатся ставить цели. Умно, по SMART, с планом и дедлайнами. Они карабкаются на эту сияющую вершину, потратив годы сил, и, стоя наконец на её пике, спрашивают себя: «И это всё?» — с ужасом понимая, что залезли не на ту гору. Почему так происходит? Потому что простой тренинг по достижению цели — это полумера. Опасная полумера. Он даёт карту и компас, но не спрашивает, зачем вы идёте.

Цель без понимания мотива — это корабль с прекрасным парусом и сломанным рулём, и он несёт нас нести туда, куда дует ветер чужих ожиданий, страхов или моды, как в примере с человеком, который хотел дом выше, а машину новее. Но даже получив их, нет никаких гарантий, что движущие им на самом деле мотивы признания и уважения будут реализованы.

Если бы он спросил себя «ЗАЧЕМ?» несколько раз подряд, как любопытный ребёнок: «Хочу дом выше, чем у соседей». Зачем? «Чтобы быть лучше или не хуже других». Зачем? «Чтобы все понимали, что я состоятельный человек». Зачем? «Чтобы чувствовать свою значимость и ценность». Возможно, именно такие ответы приходили бы ему в голову, но суть их была бы приблизительно такая же. Начни он с мотива, возможно, цель как средство его реализации была бы совершенно другой, и, не находясь в плоскости материального обладания и демонстрации этого другим, могла бы более точно удовлетворить его.

Поэтому успех удовлетворения мотива не в формулировке цели и не в блокноте для целей, а в понимании своих мотивов, но самое главное — в понимании соотношения мотива и цели. Потому что это соотношение определяет сам смысл деятельности и его разумность. Говоря другими словами, мотив выполняет смыслообразующую функцию, поддерживая этим смыслом деятельность по достижению цели. Разумный смысл — это отношение мотива к цели. А что происходит, когда цель достигнута? Система не останавливается.

Существует интересный феномен, о котором просто необходимо сказать несколько слов, — это «сдвиг мотива на цель». Он лежит в основе рождения полезных и вредных привычек и пристрастий. Когда мы многократно достигаем какой-то цели ради исходного мотива, сама эта цель может стать самостоятельным мотивом. Например, подросток выпил вина в компании более старших ребят, где мотивом было представление себя более взрослым и самостоятельным. Но раз от раза цель в виде распития вина с друзьями достигается, но само состояние и желание его повторить, увлекая его, смещает мотив на цель. И теперь «выпить» становится уже новым мотивом. Или другой пример: ребёнок сначала читает (цель) ради похвалы родителей (мотив). Но если в процессе он увлекается самими историями, жаждой знаний, то чтение из цели превращается в мотив. Так наше поведение развивается, обогащается новыми, более сложными и самостоятельными побуждениями или, наоборот, уничтожает нашу жизнь.

Таким образом, собирая воедино весь материал о мотивационно-смысловой сфере как возможности вывести из тени домыслия сравнения и выбора в сферу мышления и здравомыслия, взглянем на цепочку в целом: неосознаваемая потребность (недостаточность) → окрашивает мир, задавая валентность мотивации («ОТ» / «К») → находит конкретный выход через опредмечивание, рождая мотив (ради чего?) → который определяет смысл действия и формирует цель (что сделать?) → а в процессе достижения может произойти сдвиг мотива на цель, порождая новые мотивы.

Так, от простого чувства недостатка выстраивается вся сложная архитектура наших устремлений, где смысл является живой связью между глубинными побуждениями и конкретными шагами в мире.

Глава 4. Кризис как точка отсчета: почему мы меняемся только в «шторме»

И было бы здорово, если направленность на изменения в жизни возникала еще до того момента, когда события жизни напоминают «шторм» Тогда возможное чувство отчаяния, растерянности, безысходности и восприятие жизни как одной большой проблемы не стали бы тем, через что некоторые смотрят на жизнь каждый свой день. Это, пожалуй, и есть «ад на Земле при жизни». Но, к сожалению, изменения из состояния «а почему бы и нет» случаются крайне редко, и, как правило, именно кризисные периоды в жизни оказываются точкой отсчета на пути к новому пониманию себя и жизни.

И нет ничего парадоксального в том, что именно такие кризисные периоды открывают большинство людей для чего-то нового. Если бы в жизни всё всегда складывалось идеально, разве возникла бы мысль что-то в ней менять? Согласитесь, пока жизнь напоминает сказочный рай, нам хочется оставаться в нем бесконечно и делать всё, чтобы он продолжался. Но у любой «сказки» существует конец, ведь оказавшись в этом подобии рая, человек рано или поздно сталкивается с ощущением недостаточности чего-то. Обладая всем «по списку» — работой, семьей, достатком — человек ловит себя на мысли: «И это всё?». Рай внезапно оказывается уютной, но тесной клеткой. А рождение идеи, что может быть что-то лучше, больше и глубже, становится ядром будущего кризиса.

А конец сказки в том, что здесь нас поджидает ловушка. Вместо того чтобы остановиться и спросить «куда я бегу?», мы привычно наращиваем темп. Запросы растут, цели множатся, затягивая в бесконечную гонку достижений. В этой гонке некогда оглянуться — все силы уходят на то, чтобы просто не отстать. Мы убеждаем себя, что вот-вот, еще одно усилие, еще один поворот — и там, за горизонтом, нас ждет желанный рай в своей лучшей версии. Но этот бег превращается в самоцель, в ослепляющий поток, выпрыгнуть из которого кажется равносильным падению.

Суть в том, что фокус незаметно смещается с первоначального мотива «улучшить свой рай» на сам бешеный поток деятельности. Цели начинают множиться, как вирусы, каждая тянет на себя одеяло внимания, пока за ними уже не видно ни горизонта, ни изначальной цели. В этой гонке человек перестает принадлежать себе. Он становится заложником обстоятельств, договоренностей и бесконечных обязательств. Это создает чудовищное напряжение, которое рано или поздно приводит к срыву — к провалам, неудачам и горьким разочарованиям. И вот тогда «сказочный рай» окончательно захлопывается, превращаясь в душную «золотую клетку».

И вот, когда чаша весов окончательно перевешивает и жизнь начинает ощущаться как настоящий ад, происходит нечто важное. Взгляд впервые отрывается от бесконечного потока дел и обращается к чему-то другому. Чаще всего этот поворот происходит вынужденно — под давлением реальных проблем: ухудшается здоровье, уходят близкие, трещит по швам бизнес. Перед таким крахом невозможно не остановиться. И тогда впервые за долгие годы возникает самый главный вопрос: «А что, собственно, происходит?»

Впрочем, есть и другой путь к тому же экзистенциальному кризису — не через перенапряжение, а через пресыщение. Когда кажется, что ты уже всё попробовал, а привычные источники радости иссякли. Нырять в гонку достижений уже не хочется, и человек превращается в утонченного сомелье от жизни, в вечном поиске новых, все более изысканных ощущений. Гастрономия, вина, путешествия в глухие уголки планеты, усложненные сексуальные практики — всё это становится объектом охоты.

Но эта погоня за новизной, подчиняясь закону убывающей отдачи, обречена на провал. Острота любого, даже самого яркого переживания, притупляется с повторением. Неважно, что это было — картина великого мастера, личный самолет или необычная интимная связь, — всё рано или поздно становится фоном, обыденностью. И вот, перебрав всевозможные «изыски», человек оказывается перед пугающей пустотой. За красивым фасадом «успешной и насыщенной жизни» он встречается с безжалостной бессмысленностью.

В реальности, конечно, эти сценарии редко встречаются в чистом виде, чаще они переплетаются. Но их суть и конечная точка — ощущение тупика и бессмысленности — универсальна. И вот здесь скрыт важный парадокс. Именно это дно, эта самая «бездна отчаяния», и становится той точкой опоры, от которой можно оттолкнуться в поиске нового понимания себя, своей жизни, окружающих людей и самой реальности в целом..

От первичных эмоций к социальным страданиям

Стоит признать при этом, что корень большинства наших конфликтов и проблем кроется в отношениях с другими людьми, оказавшимися на нашем пути в жизни. Внутренние противоречия, конфликты и эмоциональные проблемы — не исключение: так или иначе они возникают из-за взаимодействия с людьми. Эмоциональный хаос, возникающий при этом, нуждается в том, чтобы четко различать тип той или иной эмоции. Уже этого умения порой будет достаточно, чтобы повлиять на их интенсивность. Выше мы уже говорили о способе смотреть на эмоцию через отношение ожиданий к реальности. Но, чтобы еще глубже понимать это отношение, важно отличать первичные эмоции, такие как страх, гнев, радость, печаль, удивление и тому подобное, от вторичных: стыда, обиды, гордости, оскорбленности, ревности, зависти и тому подобное.

Это очень просто: для возникновения первичных эмоций, как правило, достаточно прямого контакта с какими-то природными и жизненными обстоятельствами, например, разного рода опасности, холод, голод, жара, ливни, засуха, запахи и тому подобное. Всё это становится причиной возникновения первичных эмоций. Их главная функция — обеспечить мгновенный отклик психики на вызовы реальности, цель которого — адаптация и выживание. Благодаря им человек легко определяет направление движения по отношению к причинам, вызывающим их. К приятному человек стремится, неприятного избегает, запоминая это на всю жизнь, так как опыт удовольствия или боли навсегда связывается с объектом взаимодействия как некая инструкция по взаимодействию с объектом, работающая уже на бессознательном уровне, — это азбука.

Но стоит в ряду объектов взаимодействия появиться человеку или просто в памяти обратиться к своему социальному опыту, и мы открываем «ящик Пандоры». Первичные эмоции осмысляются, соотносятся со своими социальными системами координат, личным опытом, культурой, воспитанием, и целый набор эмоций более высокого уровня врывается в жизнь: стыд, вина, обида, гордость, зависть, ревность, смирение, сострадание и тому подобное. Всё это — вторичные эмоции, которые возникают в результате оценки и интерпретации того, что было прочувствовано. Именно вторичные эмоции служат фундаментом для организации своего социального опыта и самоощущения своего «Я» в отношении «Я» и общества.

Именно система координат взаимоотношений «Я» с другими влияет на то, какая именно возникает вторичная эмоция, каков ее вектор и направленность. Именно наличие другого человека оказывается главной причиной любого конфликта там, где без участия человека его просто и не могло быть и всё осталось бы на уровне простых базовых реакций.

Я думаю, всякому случалось зайти в туалет после другого человека, сходившего там по-большому. Но кто хоть раз почувствовал себя оскорбленным запахом испражнений? Я думаю, таких людей не найдется в принципе; как правило, каждый стремится быстрее сделать свое дело и покинуть это зловонное помещение. Всё остается на уровне первичной эмоции отвращения.

Но ни один человек не сможет избежать возникновения вторичных эмоций, таких как оскорбленность, гнев, возмущение и тому подобное, если выходящий из туалета человек тем или иным способом намекнет вам, что этот запах он посвятил именно вам! Как бы вы сами отреагировали на такое? Более того, подобное происшествие может легко перейти в долгосрочный конфликт. Именно вторичные эмоции становятся основой для оценки происходящего. Более того, это и есть сама оценка, пропущенная через наше «Я».

Таким образом, мы — существа социальные, и взаимодействие с людьми неизбежно несет не только радость, но и столкновение интересов. Результат этого столкновения определяется тем, что человек готов пережить в силу своей обусловленности: опытом, способом мыслить и реагировать, социальными нормами и культурой. Проще говоря — всем тем, что присвоено им как абсолютная и реальная система координат.

Например, если человек допускает саму возможность быть оскорбленным, иначе пережить ситуацию он не сможет. Но если он понимает, что его так же невозможно оскорбить, как, например, Солнце, то эта вторичная эмоция не возникнет ни при каких обстоятельствах — в силу его внутренней целостности и осознания, что слова — это всего лишь звук. Это будет всё что угодно, но не оскорбленность. То есть решающую роль в переживании играет сам человек: нас невозможно оскорбить без нашего согласия.

Более того, в круговороте рождающихся эмоций важно понимать: на самом деле мы реагируем на самих себя. Ведь любой образ другого человека, вызывающий в нас чувства, — это не сам человек, а конструкт, созданный нашей психикой. Мы взаимодействуем с человеком «вовне» через внутреннее отражение. Мы наделяем объект качествами, которые способна распознать наша нервная система через призму собственного опыта. Чтобы узнать злость, обиду или доброту, мы должны быть знакомы с ними изнутри себя.

Таким образом, все наши реакции на слова и поступки других — это реакции на содержание собственного «Я», спроецированное вовне. Удивительно, но первыми мы замечаем те качества, что лежат на поверхности нашего сознания. Видим ли мы вокруг воров и подонков или доброту и дружбу — это лишь отражение нашей актуальной системы координат. Неважно, страдаем ли мы от этих проявлений или сами обладаем ими; главное, что они находятся в фокусе нашего внимания. В конечном итоге человек сам выбирает, в каком мире ему жить.