Души Алиуса

На его лице промелькнула тень непонимания, а затем — странная, едва уловимая улыбка. Словно он инстинктивно ощутил моё присутствие. Я был не против. Даже если бы он всё понял, узнал, что рядом есть кто-то ещё, кто-то на его стороне. Сейчас я больше не хотел быть просто наблюдателем. Я хотел помочь ему любым способом, дать хоть что-то, что позволит ему выстоять в этом бесконечном аду.

Когда головокружение отступило и зрение сфокусировалось, мальчик сделал первый шаг. Шатающейся, неуклюжей походкой — затёкшие ноги не слушались, боль пронзала каждую часть тела. Но теперь от костей исходила странная вибрация, растекаясь по телу, словно подогревая кровь, помогая сердцу разнести энергию к застывшим мышцам и ослабляя тяжесть в груди.

Десяти маленьких шажков хватило, чтобы тело вспомнило: оно ещё может двигаться. Мальчик остановился и решил размяться. Начал с наклонов — и это стало ошибкой. Едва он выпрямился, как мир перед глазами закружился в дикой пляске, и нас повело в сторону. Я думал, он перейдёт к чему-то другому, но как только головокружение прошло, он повторил движение, но очень медленно.

После пятнадцатого раза я с удивлением ощутил, как тело начало меняться. «Может, в тридцать лет такая фигня просто не работает?» — промелькнула мысль. В спине и ногах появилась лёгкость, грудная клетка раскрылась, будто до этого её движения были чем-то скованы. Теперь мальчик дышал полной грудью — сосредоточенно, ритмично, словно выполняя какую-то технику, и втягивал в себя этот смрадный воздух.

Я проникся этим дыханием. Казалось, снялся невидимый лимит на поглощение кислорода лёгкими — его избыток вливался в кровь и разносился по каждой клетке. Появилась энергия. Словно какой-то неизвестный ключ наконец откупорил запасные ящики, предназначенные на чёрный день. И этот день наступил.

Затем мальчик осторожно размял руки — свёл в стороны, поднял над головой, чередуя движения. А я смотрел — насколько позволял его взгляд — на эти изуродованные конечности. Под коркой запёкшейся крови и грязи виднелись страшные рваные раны — следы клыков Тирии. При каждом неловком движении глубокие порезы раскрывались, обнажая белоснежную кость. Пальцы выглядели так, будто их пропустили через промышленную мясорубку: верхний слой кожи оказался полностью стёрт, оставив сплошную корку, которая трескалась при сжатии и разжатии кулаков. Из десяти ногтей уцелело лишь четыре — все на левой руке. «Грёбаная сука просто не успела до них добраться!» — догадался я.

«Нет, стоп. Какая разминка? Как он вообще ещё жив? Почему нет сепсиса? Гнойников? Столбняка? Ведь при таком количестве грязи в ранах он давно должен был умереть!» Я не считал себя знатоком медицины, но даже тех крупиц из школьного курса биологии хватало, чтобы понять: с такими ранами не живут. А этот мальчик доказывал обратное. «Может, всё дело во встроенном механизме, который запускается вибрацией скелета? Или в том "лекарстве", что влила в него эльфийка? Что это вообще было — антибиотик?» Я терялся в догадках. Даже тот факт, что он, пролежав неизвестно сколько часов — или дней? — на ледяном каменном полу, не умер во сне, а смог подняться, уже говорил о многом. «Ничего не понимаю».

Дико было осознавать: в тускло освещённой — непонятно даже чем — камере, заваленной гниющими трупами и залитой склизкой, загустевшей кровью, истерзанный мальчик в лохмотьях стоит и делает разминку. Как будто вышел на утреннюю зарядку в парк, а не балансирует на грани смерти. Мог бы я вообще вообразить такое, если бы не увидел «собственными» глазами?

Разминка заняла минут двадцать. Разогретое тело стало податливым, и казалось бы, навечно скованные мышцы снова охотно выполняли свою работу. Для меня это было чудом. Нет, состояние мальчика не стало как у здорового человека — скорее, его тело напоминало сложный механизм, который лишь чудом удерживается от того, чтобы не рассыпаться на части. Я буквально чувствовал, как где-то рядом, за левым плечом, задумчиво застыла Смерть. Стоит, склонив голову набок, и размышляет вслух: «Неужели я ошиблась адресом? Или, может быть, стоит подойти завтра?».

Не спеша, ступая босыми ногами по осклизлому каменному полу и стараясь издавать как можно меньше шума, он направился к открытой решётке. За ней по-прежнему клубилось то нечто, что не позволяло разглядеть ничего дальше метра. Оно двигалось, перетекало, будто живое, словно предупреждало: тебе не стоит проходить, тебе не позволено увидеть, что скрыто внутри.

Мальчик приблизился к первому на пути трупу и скользнул по нему взглядом. Мужчина. Возраст уже не определить. Пытали его долго и с выдумкой. Вместо глаз — чёрные воронки; век нет, как и носа. Щёки разрезаны от губ до ушей, с головы снят скальп — теперь его лицо напоминало демоническую маску. Не верилось, что когда-то это был человек. Он лежал совершенно голый; всё тело покрывали ссадины, синяки, глубокие порезы. С правой стороны оголены рёбра. Коленные чашечки раздроблены — судя по следам, били молотком.

Сколько времени мальчик провёл здесь? Я не чувствовал исходящего от него ни страха, ни даже слабого беспокойства при виде мёртвых. Словно он давно сроднился с ними. А вот я не мог унять тревогу. Та сосредоточенность, что помогала держаться, пока он лежал без движения, теперь отступала, как волна, обнажая острую беспомощность. Разум пытался переварить увиденное — и захлёбывался. Слишком многое нужно было обдумать. Слишком о многом хотелось кричать.

«Так, Тёма, соберись! — мысленно прикрикнул я на себя. — Если и дальше буду себя загонять, то чем помогу ему? Хватит думать о мёртвых. Им я уже ничем не помогу. А этому мальчику — обязан!»

После того как я остановил его руку и передал какую-то непонятную энергию, я знал: это не конец. Что-то изменилось. Теперь я мог рассматривать не только то, на чём сфокусирован его взгляд, но и в подробностях различать дальнюю периферию зрения, будто его глаза обрели дополнительный источник внимания. Если я смогу сосредоточиться, возможно, у меня получится хотя бы предупредить его о незамеченной опасности.

Не задерживаясь на трупе, мальчик переступил через него, потом через следующий, и ещё через один. Я решил не зацикливаться на их увечьях. Сейчас организм мальчика напрягся, приятная вибрация усилилась, будто предупреждая: впереди нечто, скрывающее происходящее снаружи, и оно опасно. Надо пройти аккуратно, не сделав глупости. Ведь если барьер исчезнет, нас увидят. Примут за беглеца, схватят, посадят на цепь — и будем мы с ним висеть и кричать, как сотни бедолаг до этого.

Подойдя к проёму, мальчик осторожно коснулся ржавой решётки. И тут я почувствовал, как из его тела исходят осмотрительные импульсы энергии. Я напрягся — она была поразительно похожа на ту, что вливалась в новую сеть потоков моей души, когда меня похитили. Но если тогда это была чистейшая, первозданная стихия, то энергия мальчика оказалась иной — модифицированной, усложнённой, пропущенной через нечто, чего мне не дано было понять.

Наблюдая за этим, я закричал — криком, который никто, кроме меня, не мог услышать. Словно во мне распахнулись закупоренные шлюзы, и поток хлынул в тело мальчика. От неожиданности он вздрогнул — его осторожная струйка энергии на глазах грозила превратиться в бушующую реку. Этого нельзя было допустить — иначе нас раскроют. Он взял себя в руки и попытался стабилизировать разбушевавшуюся силу. А я… я пытался унять эту лавину, но у меня получалось всё хуже и хуже. Это напоминало глупую, паническую ошибку: когда режешься, то вместо того чтобы зажать рану, начинаешь суетиться, разгоняя кровь ещё сильнее. Моя энергия была иной — она слегка отличалась от его собственной. Но мальчик каким-то чудом преобразовывал её. Словно пропускал через невидимый фильтр, делая своей.

«Что за бред?» — пронеслось в голове. Боль начала стремительно отступать, словно река, проложив новое русло, наконец успокоилась. Я решил больше не сопротивляться — сопротивление только мешало. И это помогло. Но вместе с облегчением пришёл страх. Если раньше я ощущал себя просто наблюдателем, который чувствует тело и боль мальчика, но имеет лишь крошечное влияние, то теперь мне открылось нечто гораздо большее. Я словно сам становился этим мальчиком. Его переживания захлёстывали меня всё сильнее, сплетаясь с моими собственными, размывая границу между нами. И это пугало до дрожи — будто я начинал терять самого себя.

И теперь, прикоснувшись к решётке вместе с ним, я понял, что именно делал мальчик. Это знание вспыхнуло где-то в глубине сознания, но принять его оказалось выше моих сил. Мозг отказывался воспринимать эту информацию всерьёз. «Магия? Вы серьёзно? — я замер, если так можно назвать моё состояние. — Мальчик использовал магию? И я, получается, передал ему часть своей? Я что, в чёртовом фэнтези? И сейчас из-за угла выскочат Фродо с Поттером и заорут: «Сюрприз!»? Что за бред…»

Мой скептицизм разбивался о факты. «Я не верю», — упрямо повторил я себе, но тут же осёкся. А во что теперь верить? После всего увиденного и услышанного — стоило ли вообще удивляться какой-то магии?

Пока я пребывал в замешательстве, мальчик уже полностью пришёл в себя, будто ничего не случилось, и снова прикоснулся к ржавому металлу. Теперь его движения были уверенными и точными. Я видел — нет, почти физически ощущал, — как потоки энергии, тончайшие, словно паутина, оплетают решётку, а затем стекают по ней вниз, переходя на каменный пол. Они растекались, ветвились, и через несколько мгновений пол перед нами оказался соткан из плотной, пульсирующей светло-оранжевой сети. Казалось, будто целый легион невидимых пауков трудится, создавая для нас нечто — то, что поможет пройти сквозь завесу.

«Интересно, это видим только мы с пацаном или все?» — задумался я.

Всё ещё не веря в происходящее, я внимательно пытался изучить последовательность и логику его действий. Со стороны, наверное, казалось, что мальчик просто неподвижно стоит, вцепившись в прутья решётки. Но я-то чувствовал и видел другое. Возможно, именно потому, что я пережил — видел то, чего не должен был видеть: как энергия течёт и наполняет всё сущее, как разрушается и строится заново «кровоток души» — именно поэтому мне сейчас открывалось то, что было неподвластно другим. Я обрёл это зрение не просто так — оно стало моим шрамом, моей наградой за всё, через что я прошёл?

Конечно, может, и все присутствующие здесь на такое способны. Но я был уверен: окажись я в своём настоящем теле, никто из моего окружения не смог бы увидеть подобное. Да что там увидеть — поверить невозможно! Ведь все эти рассказы про супер-экстрасенсов, демонстрирующих свои якобы «способности» на разных шоу, — полнейшая чушь. Есть даже какая-то популярная телепередача, которая штампует этих шарлатанов из года в год, собирая рейтинги на людской доверчивости. И я сам смеялся над ними, сидя на диване с чашкой чая, уверенный, что магия — это для сказок.

Я был уверен: эта энергия похожа на ту, что была у монстра, варварски похитившего меня. Но сейчас она не разрушала — она помогала мальчику. Он насильно ускорил её ток, концентрируя в разных частях тела. Сначала поток устремился в солнечное сплетение — туда, где энергия ощущалась плотнее и ярче. Затем мгновенным импульсом ушёл в мозг, а оттуда — сплошным, но медленным, управляемым током — потёк через руку, выходя за пределы тела неразрывно.

«Вот бы узнать, как он это делает. О чём думает, когда создаёт подобное? Может, проговаривает какое-то заклинание в голове? Какое, мать твою, заклинание? Что за бред я несу?» — я оборвал сам себя. Сейчас важнее было внимательно наблюдать за тем, как паутина взаимодействует с завесой.

Отдельные нити паутины начали приподниматься и тянуться вверх, постепенно утолщаясь. Выглядело это омерзительно — будто скопище оранжевых червей-остриц вытягивало свои жадные рты, пытаясь впиться в колышущееся нечто. И, судя по всему, у них получалось. Вцепившись в бесплотную, казалось бы, дымку, они начали всасывать и перерабатывать её. Это новое топливо позволило колонии размножиться и окрепнуть. Теперь некоторые нити походили размерами на дождевых червей. Насытившись, они вгрызались в туман с ещё большей жадностью, поглощая его с пугающей скоростью.

Так продолжалось довольно долго — по ощущениям, минут двадцать. Я начал беспокоиться за мальчика. На лбу у него проступили капельки пота, дыхание стало тяжелее, и теперь, когда наше слияние усилилось, его усталость мощной волной накрывала и меня. Моя сила, передающаяся ему, не была бесконечной. Как я понял, она напрямую зависела от способности души генерировать её. Сейчас, в этом ограниченном теле, энергия напоминала туго натянутую струну — готовую лопнуть в любой момент.

И это разительно отличалось от того, что я испытывал раньше. Там, в «колыбели души» — не знаю, почему я так назвал то место, — меня наполняла бесконечная энергия жизни. Чистая, первозданная, всеобъемлющая. Как и та, чужеродная, злобная сила, что позже пыталась разорвать меня изнутри, — она тоже ощущалась как бездонный океан, который невозможно было ни исчерпать, ни остановить. Там просто не существовало сосуда, способного вместить её.

А здесь — здесь всё было иначе. Конечно. И тогда в голову пришла внезапная, кристально ясная мысль: «Наверное, именно поэтому сеть жизни должна непрерывно расти. Не просто соединять — но и порождать новое. Одна сеть должна создать другую».

На самом деле я не понимаю, почему в мою голову рождаются такие выводы и почему я вообще думаю об этом. Ведь сейчас я непонятно где, в чужом теле, в чужом мире. Кто все эти люди? Что я вообще здесь делаю? Меня должна накрывать безумная паника, парализующая любой мыслительный процесс на корню. Но нет. Почему-то я мог рассуждать на такие, казалось бы, неуместные в данное время и в данном месте темы.

Я заставил себя снова остановиться и полностью погрузился в состояние мальчика. Видел, как он начинает утомляться. Сколько бы уже тысяч жирных червей ни высасывали энергию из тёмного проёма, в нём будто ничего не менялось. Завеса оставалась всё такой же плотной и безразличной. А время шло. Крики не стихали. Помимо этого, я слышал, как суетятся палачи — теперь в их движениях чувствовалась лихорадочная подготовка. Видимо, ожидали скорого прихода того, кого называли Лордом Аргоном — главаря этих мерзких чудовищ.

И я начал бояться. По-настоящему. Если мальчика найдут за этим занятием, это станет последним, что он сделал в своей короткой жизни. Его просто схватят, прикуют к колесу, и всё закончится — быстро и безжалостно.

Пока мои открытые шлюзы всё ещё вливали в него энергию, его магия разрасталась. Теперь червивые нити покрывали стены и потолок, жадно питаясь и генерируя ещё больше мощи. Но это имело и обратный эффект: чем больше становилось поглотителей, тем труднее было их контролировать. Сейчас моя сила тратилась только на поддержание этого контроля — в противном случае я даже не знаю, что бы случилось.

Спустя ещё пять минут тёмная дымка начала терять свою черноту, будто чернила вымывало проточной водой — сначала медленно, но с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Ещё немного — и от завесы осталась лишь тень её прежней плотности. Я уже начал предвкушать полное её уничтожение, но парень резко остановил всё движение червей, а затем стал медленно разрывать связь с ними. Когда связь обрывалась, нити через секунду превращались в оранжевый дым и бесследно испарялись. Уже через две минуты вся магия рассеялась.

«Молодец!» — понял я, почему он не стал полностью убирать дымку. Если бы она исчезла совсем, те, кто находится за ней, сразу бы заподозрили неладное и отправились проверять. А сейчас мы смотрели на уже немощную, истончившуюся преграду — она больше не могла остановить нас. Мы могли пройти сквозь неё.

Вытерев капельки пота со лба, парень облегчённо вздохнул. Работа была выполнена. Он присел, переводя дыхание, но усталость не отступала — слишком много сил ушло на заклинание, а ведь их и до этого оставалось немного. Так он и сидел, пытаясь восстановиться, а я всматривался в полупрозрачную пелену, пытаясь разглядеть хоть что-то за ней. Но видел лишь неясные, колеблющиеся тени — и от этого было ещё тревожнее.

Собравшись с силами, мальчик поднялся и нерешительно обернулся. Обвёл взглядом камеру смерти, а затем решительно зашагал обратно, переступая через трупы, — туда, где лежала девочка. Не обращая внимания ни на что вокруг, он опустился рядом и осторожно взял её на руки. Я почувствовал: она почти ничего не весит. Лёгкая, как пустая оболочка. И уже совсем холодная.

Мальчик остановился у самого проёма, повернул и наклонил голову к ней, и сказал:

— Прости, я не могу остаться сейчас с тобой, но я обязательно вернусь за тобой и выведу тебя отсюда. Меня разрывает от мысли, что ты будешь лежать среди всех этих трупов. Прости, что не могу предложить тебе место получше, но это лучше, чем быть в темнице.

Он переступил порог, вплотную подошёл к тёмной дымке и решительно шагнул в неё. Теперь я понял, почему на её нейтрализацию ушло столько времени. Мальчик двигался, словно сквозь липкую смолу — она обволакивала его с ног до головы. Каждый шаг давался с неимоверным усилием, и его истощённое тело с трудом справлялось с этой вязкой, удушливой тяжестью. Но всё же — всего пять шагов, и в лёгкие ударил поток нового воздуха. Запах гнили никуда не исчез, он остался — тяжёлый, металлический, въевшийся в саму суть этого места. Но теперь к нему примешивалось нечто иное — кислород. Его было непривычно, опасно много. Слишком много для измученных лёгких. Мальчик едва не закашлялся — и все оставшиеся силы ушли на то, чтобы сдавить этот порыв в груди, не выдать себя ни звуком. Он смог.

Глава 7. Логово зла

Мы очнулись, но продолжали лежать неподвижно. Казалось, прошла целая вечность — мгновение растянулось в бесконечность, застывшую между одним вдохом и следующим. Хотя я чувствовал, что если бы мальчик захотел, он смог бы встать и даже пойти. И даже каменный холодный пол больше не впивался в нас ледяными когтями — между ним и телом будто пролегла незримая, непроницаемая плёнка. «Наверное, это из-за той жидкости, которую заставили выпить», — подумал я.

Криков становилось меньше. Теперь среди общего гула боли я начал различать отдельные слова. Одних под пытками допрашивали о тайных тропах, других — о свойствах растений какого-то леса под названием Алиус. Особенно ярко среди палачей выделялись знакомые мне Лиц и Касс. Мерзкий хохот и высокий голос Лица резал уши хуже любого ножа — этот визгливый, захлёбывающийся смех стал первым звуком, услышанным мной в этом чужом, прóклятом месте. А голос Касса пугал иначе: своей обыденностью. Сейчас он звучал так, будто посетитель в кофейне делал заказ, но слова произносил совсем другие:

— Я вырвал тебе один глаз, скоро вырву и второй. Если не хочешь, чтобы я перерезал тебе глотку, — скажи, откуда у вас такое оружие? Молчишь? Хорошо, сейчас займусь вторым глазом.

Было ещё много других голосов — у меня получилось разобрать с несколько десяток. Почему-то у меня отлично получалось их запоминать. Я думал, что в таком месте рассудок покинет меня, и, возможно, случись это в моём настоящем теле, так бы и вышло. Но, к собственному удивлению, мой разум принялся раскладывать всё по полочкам: я машинально считал шаги палачей, прикидывал расстояние между местами пыток, запоминал имена и то, о чём допрашивали.

Также я был удивлён, что почти половина мучителей — женщины. Их голоса не были такими же волшебными, как у Тирии. Некоторые из них даже сложно было отличить от мужских — слишком низкий и грубый. Все они были безумцами, все они были мучителями. Можно ли их назвать людьми? Едва ли. Всё человеческое в них давно сгнило, и сейчас этот смрад заполнял это место.

Также я пришёл к выводу, что место, в котором мы находились, было довольно огромным. Однажды я зафиксировался на голосе, который отчеканил, словно настоящий солдат: «Разрешите выйти наружу, необходимо всё подготовить, скоро приедет первое отделение с Графом Аргоном». Мой счёт оборвался на двухстах тринадцати шагах, и я не понимал: то ли слух мальчика такой чувствительный, то ли из-за того, что я здесь как наблюдатель, то ли из-за акустики самого помещения, отражающего и усиливающего все звуки. А звуков тут было море — от стекающей жидкости до поворотов рычагов, после которых раздавался лязг стали и последующая прокрутка колеса. Я уже понял, что это означало: всё, что можно было выпытать, закончилось, и теперь человек, прикованный цепями к колесу, находится головой вниз, и остатки его крови льются в ведро. Которое, как выяснилось, унесут в резервуар.

Было огромное количество людей, прикованных к орудиям пыток, — и многие из них не проронили ни слова. Никакая боль не смогла вытянуть из них ни крупицы знаний, которыми они обладали. Часто гнев брал верх над палачами именно от этого бессилия, и тогда они убивали свою жертву, так и не добившись ответа. В какой-то момент я осознал, что по-настоящему восхищаюсь этими несломленными.

Странно было слышать от монстров фразы, полные злобы: «Вы демоны! Если бы не ваши проклятые кости, я бы давно каждого разговорил!» — рычал один. «Грёбаные хранители, сколько же наших вы положили!» — вторил другой. «Теперь вы не хозяева этого леса! Никто больше не будет бояться вас, слышишь?» — кричал третий, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем свою жертву. «Скажи, какому богу вы продали души, чтобы стать такими? — с особой яростью выпалил один из палачей. — Вы приносили в жертву людей, чтобы обрести её? Отвечай!»

Проклятья сыпались на хранителей словно водопад, но за каждым из них пряталось одно и то же чувство — зависть, смешанная с животным ужасом перед теми, кто даже в цепях оставался непокорённым.

Жутко становилось в те моменты, когда единственными голосами оставались вопли палачей. Почти на каждом колесе сейчас находились те самые «молчаливые», как их здесь называли, — хранители. И на фоне их мёртвого молчания слышалась только односторонняя, бессильная ярость: работа пыточных механизмов, льющаяся кровь и лязг стали. И в этом шуме ты вдруг понимал: все проклятия, всё, что выкрикивают мучители, — это обман.

Как говорил Оскар Уайльд: «Я слышал о вас столько худого, что не сомневаюсь: вы — хороший человек».

Возможно, если бы я знал всю историю этой войны и не находился здесь, я бы задумался: может, враги в чём-то и правы. Может, у них есть оправдание. Но я всё слышал. Я видел горы трупов. Видел эту чёртову эльфийскую упыршу…

А теперь вдруг понял: да, я хватался за всё это, лишь бы не думать о ней. О той маленькой, бедной девочке, что лежит сейчас в паре десятков сантиметров от нас. Холодная. Истерзанная. Одинокая. Мёртвая.

Если бы сейчас я был во плоти, в горле стоял бы ком, а из глаз беспрерывно текли слёзы. Моё тело содрогалось бы в рыданиях, и я понимал бы, что нахожусь на грани — ещё мгновение, и я рухну на колени, чтобы завыть раненым зверем. Но когда я думал о ней, мысли тут же перескакивали на мою семью. Как бы Аня отреагировала, узнав, что такое сделали с Ваней? Сошла бы с ума или ушла бы вслед за ним? О себе я не думал. Я знал: случись такое с моим сыном, я бы не раздумывая полез в петлю.

Невозможно было представить, что испытывала эта девочка. Как ни пытался я вообразить её последние дни, я не мог. Я слишком ограничен. Всю жизнь я наслаждался красотой мира и был окружён любовью близких. И даже теперь, видя и слыша всё это, я отказывался верить. Не мог принять, что это не чья-то злая иллюзия, не компьютерная симуляция, а настоящая, реальная жизнь — жизнь тех, кому судьба уготовила этот путь.

В момент моих размышлений я чувствовал пустоту этого бедного мальчика, в теле которого сейчас был заперт. В нём не осталось ничего. Сосущая пустота, словно чёрная дыра, поглотила его целиком. Сейчас он стоял на грани — но не безумия, не гнева и не принятия своей судьбы. Нет, это была иная грань. Та, за которой уже нет ничего. Это ощущение отдалённо напоминало мой собственный страх, когда я думал, что чудовище уничтожит мою душу, сотрёт меня в абсолютное ничто, но сейчас я чувствовал желание этого ребёнка просто исчезнуть. Раз и навсегда.

Когда мальчик надолго задерживал дыхание, словно пытаясь оборвать его навсегда, по телу прокатывалась волна костяных вибраций. Но не такая, как при появлении эльфийки — резкая и болезненная. Эта вибрация была иной: спокойной, успокаивающей. Она словно стирала саму грань, за которой начиналась смерть. Я чувствовал, как после каждой такой волны мой разум обретал неестественную, почти вулканскую ясность. Да, я становился похож на Спока из старого сериала «Звёздный путь» — та же способность мыслить системно и отстранённо. Но с одним важным отличием: эмоции не исчезали.

Они не выключались, а перестраивались. Как будто неведомый механизм внутри мальчика раскладывал этот бушующий хаос на отдельные составляющие, оставляя в каждый момент лишь одну, самую сильную эмоцию. И едва она приближалась к опасной черте, способной сломать рассудок, навстречу ей поднималась другая — и они сталкивались. Происходил взрыв, в котором обе теряли свою разрушительную силу, гасили друг друга. В этом не было безумных, абсурдных качелей, когда за страхом следует неуместная радость. Нет, всё было тоньше, рациональнее. Страх смешивался с растерянностью, и от их столкновения по телу разливалось тепло, заставляя сжатые сосуды снова пульсировать. А накалившаяся до предела апатия, готовая перейти в вечный холод, сталкивалась с отчаянием — и в этом взрыве разум получал короткую передышку, возвращаясь в какое-никакое, но всё же работающее состояние.