Души Алиуса

Передо мной лежали люди — люди со своими мечтами, семьями, переживаниями. И что бы они ни сделали, они не заслуживали пройти через всё, что здесь испытали. Сейчас они были лишены даже последнего — права быть погребёнными в земле, вернуться в круговорот жизни. Здесь их удел — медленно гнить на корм крысам и насекомым. «Ищут ли их?» — снова задался я вопросом.

Пытаясь осмыслить увиденное, я внезапно понял то, о чём раньше никогда всерьёз не задумывался: в мире есть место не только счастью. Варварство идёт с ним рука об руку. Оно здесь — в таких вот тёмных, лишённых даже лучика надежды местах, где рассудок медленно угасает, а ты просто ждёшь своей очереди быть убитым.

В моём мире жизнь — это путь, на котором, конечно, встречаются трудности. Ты преодолеваешь их один или с близкими людьми. Ты растёшь, получаешь знания, заводишь семью, воспитываешь детей, а потом и внуков. И только в конце осознаёшь, какой долгий, но мимолётный путь ты прошёл, и что дарованное тебе время скоро закончится. Ты покидаешь этот мир с чувством, насколько прекрасной была твоя жизнь. Но здесь, в этом аду, ты вдруг прозреваешь и видишь, насколько был ограничен, насколько не понимал жизни. Ты смотрел только на свет, никогда не заглядывая во тьму.

А сейчас я заперт в теле ребёнка, который пропитан болью — не только физической, но и душевной. Он до ужаса боится потерять единственное, что у него осталось. Ту, что сейчас лежит в его холодных объятиях, словно маленький ангел, в котором уже не осталось детского огня. Всё погасло. Осталось только быстро растворяющееся тепло. Ещё мгновение — и она сделает последний вдох и покинет этот мир. Истерзанная, сломленная. Её детские мечты никогда не сбудутся, они сгниют здесь вместе с ней. Она никогда не ощутит тепло родителей, бабушек и дедушек. Никто больше не прочтёт ей сказки и не проводит во взрослую жизнь.

Надеюсь, останутся те, кто будет помнить её, тосковать по ней. Но, вспоминая разговор палачей, я понимал: все, кто мог хранить память о девочке, возможно, уже лежат здесь, перед глазами мальчика, который до ужаса боится остаться один в этом царстве боли.

Взгляд мальчика снова вернулся к девочке. Он наклонился ухом к её губам. Они уже не шевелились, не пытались ничего сказать. Казалось, всё кончено, и лишь редкие, едва уловимые вдохи ещё свидетельствовали о теплящейся в ней жизни.

Меня же разрывала нестерпимая боль. Если бы я мог плакать, я бы сейчас рыдал. Выл раненным зверем. Но я не мог. Я всего лишь наблюдатель, непонятно как здесь оказавшийся. Для чего я должен был всё это видеть? Зачем я здесь? Чтобы мне показали: настоящее отчаяние — это не когда твою душу отрывают от тела и уносят прочь от родных? Настоящее отчаяние — вот оно, передо мной. Тогда, в самый страшный миг, я чувствовал Бога. Чувствовал, как Он хочет меня спасти. Но здесь нет ничего. Это не чистилище, где грешников очищают искупляющим огнём. Дети, лежащие тут, не могли за свою короткую жизнь сотворить такого зла. Здесь — убойный конвейер. И у штурвала стоят монстры. Не из сказок и не из фильмов — настоящие, живые, в которых не осталось места ничему святому.

Тело пронзила знакомая вибрация боли. Мальчик резко дёрнулся, и мы оба начали всматриваться в тускло освещённый проём. За ним тяжело было что-либо различить — воздух там будто сгустился в колышущуюся, непроглядную завесу.

Через несколько секунд тишину разорвал стук каблуков. Цок-цок-цок — звук отражался от стен, равномерный и неумолимый. Я почувствовал, как волосы на голове мальчика зашевелились. Я словно сам перестал дышать, инстинктивно боясь выдать наше присутствие. Лишь бы тот, кто приближается, не почуял нас. Остановился. И ушёл обратно, откуда пришёл.

Клубы темноты, словно живые, начали расползаться в стороны, и из проёма выступила женщина неземной, пугающей красоты.

«Что за чёрт?.. — мысль на мгновение застыла. — Это что, какая-то шутка? Они тут устроили бойню и ещё вырядились как косплейщицы? Что вообще творится у них в голове?» — мой рассудок судорожно пытался найти хоть какое-то знакомое объяснение этому кошмару.

Но объяснения не было. Сейчас эта женщина казалась более нереальной, чем гора трупов в нескольких метрах от нас.

Её лицо, бледное как мрамор, выглядело высеченным из холодного камня — безупречные, лишённые всякой теплоты живого существа черты. Длинные платиновые волосы волнами ниспадали вниз, обрамляя призрачное лицо и контрастируя с абсолютной белизной кожи. Из-под серебристых прядей выглядывали острые, нечеловеческие уши — те самые, что рисуют в фэнтезийных фильмах. Но эти были настоящими. Глаза напоминали два колодца тьмы в окружении густых чёрных теней. Белки, пронзительно-светлые, почти светящиеся в полумраке, лишь усиливали это жуткое сходство.

Наряд чудовища облегал фигуру как вторая кожа. Верхняя часть была расшита изящными серебристыми узорами — тонкими линиями и неизвестными мне рунами, что спускались по центру. Высокий ворот полностью закрывал шею, а плечи венчали массивные наплечники из тёмного металла с острыми, направленными вверх шипами. Длинные рукава плотно облегали руки, заканчиваясь тяжёлыми металлическими браслетами с тусклой серебристой окантовкой. Пальцы украшали длинные, когтеобразные наконечники — казалось, они были продолжением самого платья. Талию перехватывал широкий пояс из кожи и металла, от которого расходились асимметричные пластины брони: острые и зубчатые. Юбка, состоящая из множества слоёв тёмной, струящейся ткани, ниспадала до самого пола, а глубокие разрезы по бокам открывали стройные ноги.

Её хищная ухмылка обнажила острые, как бритвы, клыки, растущие в несколько рядов и заполнявшие почти весь рот — да что там рот, самую настоящую пасть. Губы и подбородок были перепачканы свежей кровью, словно она только что рвала сырую плоть. В уголках рта запеклась тёмная корка, а хищный, оценивающий взгляд скользнул по нам, будто выбирая следующую жертву для своих игр.

Сейчас я очень сильно переживал за мальчика. Всё его тело била крупная дрожь, зубы выбивали частую дробь. Я почувствовал, как холодеют и без того ледяные руки и ноги. Он ещё крепче прижал к себе девочку. А боялся остаться беспомощным наблюдателем того, что сейчас здесь развернётся.

— Лапушки мои, сладенькие мои, как вам спалось? — заговорила она чарующим мягким голосом, словно мама, будящая любимого ребёнка. — А я вам подарочки принесла. А ты, солнышко моё, подготовил подарок для меня? Ха-ха-ха, — нежным смехом закончила она.

Мальчик очень больно сглотнул, сдерживая рвотный позыв пустого желудка. Внутри всё похолодело. Дрожь была такой сильной, что, казалось, даже девочка в его руках ощущала эту вибрацию ужаса.

— Ну и что мы молчим? — резко, грубо, повелительно спросила она. — Или тебя снова нужно заставлять говорить?

— А-а-а… я… ммм… — только и смогло вырваться из уст мальчика.

— А-ха-ха! — снова залилась нежным смехом чудовище.

«Да, вот как выглядят настоящие чудовища, — пронеслось у меня в голове. — Они красивы, словно богини, но внутри у них только адские черви, гной и разложение. Вот что такое истинное отродье!»

— Лапушка мой, что такое? Ты не рад меня видеть? А я так скучала, — проворковала она и раскинула руки в стороны, будто сказочная фея, встретившая бедных путников. Жест вышел очень грациозным, тело изогнулось гибко и плавно. На краткий миг она действительно показалась прекрасной — и от этого становилось ещё страшнее.

Всё происходящее казалось неправильным, ненастоящим. Величественно переступая через трупы, к нам направлялась настоящая эльфийка-чудовище. Диссонанс в голове стоял такой, что я снова попытался убедить себя: «Это всё мираж. Галлюцинации, которые передаются мне от мальчика». Но реальность ударила мгновенно. Она молниеносно, словно кошка, подскочила к мальчику и грубо, до боли сжала его челюсть. Если бы я мог говорить, я бы вскрикнул. Но мальчик стерпел — не проронил ни звука.

— Ну что, — произнесла она резким, грубым голосом, — накормишь меня, мой сладкий? — Её взгляд, казалось, пронзил нас обоих. Она сморщилась и приблизила лицо так близко, что я ощутил её гнилое дыхание. — Какой-то ты сегодня другой. К тебе кто-нибудь приходил?

Мальчик отчаянно замотал головой.

— Ты мне не врёшь? — с шипением выговорила она. — Потому что знай… — она отодвинулась, разжала хватку, и челюсть мальчика безвольно опустилась. Затем Тирия медленно, аккуратно полезла в карман и вытащила запечатанный сосуд с жидкостью тёмно-алого цвета. — Если я узнаю, что ты меня обманываешь, то больше этого не принесу.

Всё тело мальчика пронзил судорожный импульс. Дрожь прекратилась, и он взмолился:

— Госпожа Тирия, пожалуйста, прошу вас, дайте ей лекарство… молю вас!!! — слова вырывались наружу, давясь сдавленным комом. — Прошу, вы слишком увлеклись в прошлый раз, молю, дайте ей лекарство и отпустите её! Рвите меня, делайте со мной что хотите, но дайте ей жить!

Отчаяние захватило его полностью. Он просто хотел спасти ту, что сейчас делала всё более редкие вздохи, чьё сердце билось всё тише. Страх за неё затуманил его взор, но я-то видел её лицо. Оно отражало лишь полное безразличие и скуку.

«Сколько же ты, тварь, повидала такого? Сколько раз ты так же мучила других, что сейчас испытываешь усталое равнодушие»

Что-то вспыхнуло во мне впервые в жизни. Захотелось схватить своими руками тонкую шею этой женщины, сжать её с той же силой, с какой она только что сжимала челюсть мальчика, и увидеть, как в её глазах проступает животный страх. Внутри что-то сломалось. Не прошло и часа, а я уже понял: мой гуманизм возможен где-то далеко, но не здесь. Применим ли он вообще к такой твари, как она? Нет. Такие, как она, не должны жить! И пусть круговорот ненависти запустится снова, пусть не будет у этой ненависти ни начала, ни конца — сейчас мне плевать!

— Ну вот ты опять за своё, — отрешённо сказала она. — Мне уже начинает надоедать общение с тобой. Если бы не твой восхитительный и будоражащий вкус… — её руки затряслись, как у запойного пьяницы, лицо покрылось тёмно-синими венами, глаза налились кровью, словно ещё мгновение — и она разорвёт мальчика на куски. — Уже бы гнил ты здесь вместе с девчонкой! — с дьявольской злобой выплюнула она. — Вы, твари, хуже нас! — прищурившись, продолжила она. — Настоящие монстры этого леса! Но вы были монстрами. А теперь вы никто. Мы вас до последнего перережем, как свиней! Но ты… — её облик снова неуловимо изменился, став добрым, почти материнским, и только в глубине глаз всё ещё плясали безумные искры. — Но ты мне нравишься… да-а-а… очень нравишься. Я бы сделала тебя одним из нас, но твои проклятые кости не могут принять настоящий дар леса, — с искренним разочарованием закончила она. — Скоро всё закончится, потерпи немного. Сейчас придёт Лорд Аргон, осуществит задуманное, и вы станете историей, байкой, которую старые бабки будут читать перед сном своим внучатам. А теперь дай свою руку, если не хочешь, чтобы эта колба полетела в стену. Я не люблю, когда сопротивляются.

Мальчик безвольно протянул руку, и в тот же миг клыки вонзились до самой кости. Губы примкнули к коже, и эта бестия, закатывая глаза от наслаждения, провалилась в наркотический экстаз. Всё её тело изгибалось, словно в сладких конвульсиях. Я чувствовал, как из тела мальчика стремительно уходят скудные остатки крови, чувствовал, как вместе с ним у меня начинает кружиться голова. Тело готово было превратиться в лёд, но чудовище знало, когда остановиться. Она уже не была молодой — такой опыт не пропьёшь.

Медленно, с видимой неохотой она ослабила хватку и вытащила зубы из детской плоти. Но прежде чем отстраниться, резко, словно хищник, рванула головой в сторону, выдирая из раны небольшой кусок мяса. Раздался влажный, отвратительный хруст. Тирия замерла на мгновение, а затем принялась сосредоточенно пережёвывать плоть, издавая чавкающие звуки. И только проглотив, она удовлетворённо опрокинула голову назад.

Сейчас я словно провалился в тело мальчика, перестав быть просто наблюдателем. Чувства, которые, как мне казалось, уже вернулись, накрыли меня с новой силой. Я и представить не мог, что его тело — это сплошное поле из боли. Но сильнее всего горела последняя рана — та, что только что оставила Тирия. Она пульсировала огнём, словно в распоротую плоть плеснули расплавленного металла. Каждый толчок сердца отдавался в ней новой вспышкой агонии.

Но вместе с этим слиянием я будто передал ему часть собственной силы. Голова перестала кружиться, по телу снова разлилось тепло. И оставалось только благодарить всех богов за то, что это пьяное от крови чудище ничего не замечает, поглощённое собственным наслаждением.

Откинув руку мальчика, она склонилась над девочкой.

— Ой, а ты что, не заметил? — она схватила её своими мерзкими пальцами за волосы и резко потянула вверх. — Так она уже сдохла, ха-ха. Вот и сказочке конец, да? — с издевательским весельем произнесла она.

Сердце остановилось. Чёрный туман поглотил его, душа пошла трещинами. Это был конец. Нас начало заливать холодом пустоты. Эмоции мальчика захлестнули меня с головой, и сейчас я — взрослый человек, даже не знавший имени этой девочки, — был готов прыгнуть с обрыва, лишь бы всё это прекратилось.

В этот миг мальчик резко вцепился себе в шею, пытаясь отросшими, грязными ногтями разорвать и без того почти пустую артерию. Но я — неведомым мне самому образом, вложив откуда-то взявшуюся волю, ставшую неизвестной энергией, — перехватил контроль над его рукой и остановил её в самый последний момент. Пальцы замерли в миллиметре от кожи. Мальчик ошарашенно уставился на собственную ладонь, не понимая, что произошло.

Это заметила Тирия. Она с омерзительным хрустом швырнула девочку на пол. Удар пришёлся головой о камень — раздался влажный треск, и из-под спутанных волос тонкой струйкой потекла тёмная кровь. Чудовище метнулась к мальчику и, исказив лицо яростью, прошипела:

— Что ты задумал, а?!

Она одним движением вскрыла колбу, грубо, до хруста челюсти, схватила мальчика за лицо и насильно залила жидкость ему в рот.

— Пей! Пей, щенок! — с лютой ненавистью цедила она. — Ты так просто от меня не отделаешься! Ты мой! Мой! Понял?! — яростный вопль эхом разнёсся по камере.

Неизвестное снадобье обожгло горло жидким огнём. Упав в пустой желудок, оно начало всасываться почти мгновенно, разливая по телу волны обжигающего, неестественного жара. В висках застучало, перед глазами всё поплыло, и спустя несколько мучительных секунд мы провалились в беспамятство.

Глава 6. Воля человека

Мы очнулись, но продолжали лежать неподвижно. Казалось, прошла целая вечность — мгновение растянулось в бесконечность, застывшую между одним вдохом и следующим. Хотя я чувствовал, что если бы мальчик захотел, он смог бы встать и даже пойти. И даже каменный холодный пол больше не впивался в нас ледяными когтями — между ним и телом будто пролегла незримая, непроницаемая плёнка. «Наверное, это из-за той жидкости, которую заставили выпить», — подумал я.

Криков становилось меньше. Теперь среди общего гула боли я начал различать отдельные слова. Одних под пытками допрашивали о тайных тропах, других — о свойствах растений какого-то леса под названием Алиус. Особенно ярко среди палачей выделялись знакомые мне Лиц и Касс. Мерзкий хохот и высокий голос Лица резал уши хуже любого ножа — этот визгливый, захлёбывающийся смех стал первым звуком, услышанным мной в этом чужом, прóклятом месте. А голос Касса пугал иначе: своей обыденностью. Сейчас он звучал так, будто посетитель в кофейне делал заказ, но слова произносил совсем другие:

— Я вырвал тебе один глаз, скоро вырву и второй. Если не хочешь, чтобы я перерезал тебе глотку, — скажи, откуда у вас такое оружие? Молчишь? Хорошо, сейчас займусь вторым глазом.

Было ещё много других голосов — у меня получилось разобрать с несколько десяток. Почему-то у меня отлично получалось их запоминать. Я думал, что в таком месте рассудок покинет меня, и, возможно, случись это в моём настоящем теле, так бы и вышло. Но, к собственному удивлению, мой разум принялся раскладывать всё по полочкам: я машинально считал шаги палачей, прикидывал расстояние между местами пыток, запоминал имена и то, о чём допрашивали.

Также я был удивлён, что почти половина мучителей — женщины. Их голоса не были такими же волшебными, как у Тирии. Некоторые из них даже сложно было отличить от мужских — слишком низкий и грубый. Все они были безумцами, все они были мучителями. Можно ли их назвать людьми? Едва ли. Всё человеческое в них давно сгнило, и сейчас этот смрад заполнял это место.

Также я пришёл к выводу, что место, в котором мы находились, было довольно огромным. Однажды я зафиксировался на голосе, который отчеканил, словно настоящий солдат: «Разрешите выйти наружу, необходимо всё подготовить, скоро приедет первое отделение с Графом Аргоном». Мой счёт оборвался на двухстах тринадцати шагах, и я не понимал: то ли слух мальчика такой чувствительный, то ли из-за того, что я здесь как наблюдатель, то ли из-за акустики самого помещения, отражающего и усиливающего все звуки. А звуков тут было море — от стекающей жидкости до поворотов рычагов, после которых раздавался лязг стали и последующая прокрутка колеса. Я уже понял, что это означало: всё, что можно было выпытать, закончилось, и теперь человек, прикованный цепями к колесу, находится головой вниз, и остатки его крови льются в ведро. Которое, как выяснилось, унесут в резервуар.

Было огромное количество людей, прикованных к орудиям пыток, — и многие из них не проронили ни слова. Никакая боль не смогла вытянуть из них ни крупицы знаний, которыми они обладали. Часто гнев брал верх над палачами именно от этого бессилия, и тогда они убивали свою жертву, так и не добившись ответа. В какой-то момент я осознал, что по-настоящему восхищаюсь этими несломленными.

Странно было слышать от монстров фразы, полные злобы: «Вы демоны! Если бы не ваши проклятые кости, я бы давно каждого разговорил!» — рычал один. «Грёбаные хранители, сколько же наших вы положили!» — вторил другой. «Теперь вы не хозяева этого леса! Никто больше не будет бояться вас, слышишь?» — кричал третий, пытаясь убедить в этом скорее себя, чем свою жертву. «Скажи, какому богу вы продали души, чтобы стать такими? — с особой яростью выпалил один из палачей. — Вы приносили в жертву людей, чтобы обрести её? Отвечай!»

Проклятья сыпались на хранителей словно водопад, но за каждым из них пряталось одно и то же чувство — зависть, смешанная с животным ужасом перед теми, кто даже в цепях оставался непокорённым.

Жутко становилось в те моменты, когда единственными голосами оставались вопли палачей. Почти на каждом колесе сейчас находились те самые «молчаливые», как их здесь называли, — хранители. И на фоне их мёртвого молчания слышалась только односторонняя, бессильная ярость: работа пыточных механизмов, льющаяся кровь и лязг стали. И в этом шуме ты вдруг понимал: все проклятия, всё, что выкрикивают мучители, — это обман.

Как говорил Оскар Уайльд: «Я слышал о вас столько худого, что не сомневаюсь: вы — хороший человек».

Возможно, если бы я знал всю историю этой войны и не находился здесь, я бы задумался: может, враги в чём-то и правы. Может, у них есть оправдание. Но я всё слышал. Я видел горы трупов. Видел эту чёртову эльфийскую упыршу…

А теперь вдруг понял: да, я хватался за всё это, лишь бы не думать о ней. О той маленькой, бедной девочке, что лежит сейчас в паре десятков сантиметров от нас. Холодная. Истерзанная. Одинокая. Мёртвая.

Если бы сейчас я был во плоти, в горле стоял бы ком, а из глаз беспрерывно текли слёзы. Моё тело содрогалось бы в рыданиях, и я понимал бы, что нахожусь на грани — ещё мгновение, и я рухну на колени, чтобы завыть раненым зверем. Но когда я думал о ней, мысли тут же перескакивали на мою семью. Как бы Аня отреагировала, узнав, что такое сделали с Ваней? Сошла бы с ума или ушла бы вслед за ним? О себе я не думал. Я знал: случись такое с моим сыном, я бы не раздумывая полез в петлю.

Невозможно было представить, что испытывала эта девочка. Как ни пытался я вообразить её последние дни, я не мог. Я слишком ограничен. Всю жизнь я наслаждался красотой мира и был окружён любовью близких. И даже теперь, видя и слыша всё это, я отказывался верить. Не мог принять, что это не чья-то злая иллюзия, не компьютерная симуляция, а настоящая, реальная жизнь — жизнь тех, кому судьба уготовила этот путь.

В момент моих размышлений я чувствовал пустоту этого бедного мальчика, в теле которого сейчас был заперт. В нём не осталось ничего. Сосущая пустота, словно чёрная дыра, поглотила его целиком. Сейчас он стоял на грани — но не безумия, не гнева и не принятия своей судьбы. Нет, это была иная грань. Та, за которой уже нет ничего. Это ощущение отдалённо напоминало мой собственный страх, когда я думал, что чудовище уничтожит мою душу, сотрёт меня в абсолютное ничто, но сейчас я чувствовал желание этого ребёнка просто исчезнуть. Раз и навсегда.

Когда мальчик надолго задерживал дыхание, словно пытаясь оборвать его навсегда, по телу прокатывалась волна костяных вибраций. Но не такая, как при появлении эльфийки — резкая и болезненная. Эта вибрация была иной: спокойной, успокаивающей. Она словно стирала саму грань, за которой начиналась смерть. Я чувствовал, как после каждой такой волны мой разум обретал неестественную, почти вулканскую ясность. Да, я становился похож на Спока из старого сериала «Звёздный путь» — та же способность мыслить системно и отстранённо. Но с одним важным отличием: эмоции не исчезали.

Они не выключались, а перестраивались. Как будто неведомый механизм внутри мальчика раскладывал этот бушующий хаос на отдельные составляющие, оставляя в каждый момент лишь одну, самую сильную эмоцию. И едва она приближалась к опасной черте, способной сломать рассудок, навстречу ей поднималась другая — и они сталкивались. Происходил взрыв, в котором обе теряли свою разрушительную силу, гасили друг друга. В этом не было безумных, абсурдных качелей, когда за страхом следует неуместная радость. Нет, всё было тоньше, рациональнее. Страх смешивался с растерянностью, и от их столкновения по телу разливалось тепло, заставляя сжатые сосуды снова пульсировать. А накалившаяся до предела апатия, готовая перейти в вечный холод, сталкивалась с отчаянием — и в этом взрыве разум получал короткую передышку, возвращаясь в какое-никакое, но всё же работающее состояние.

Сейчас я не до конца понимал принцип работы этих вибраций, но был уверен: это какой-то встроенный механизм регуляции. Не превращающий человека в бездушную машину, а помогающий здесь и сейчас не сойти с ума, заставить мозг работать — пусть даже хаотично, пусть ошибочно, но мыслить.

«Сколько мы уже так лежим?» Я поймал себя на мысли, что воспринимаю себя и этого ребёнка как единое целое. Пусть он, кажется, и не подозревал о моём присутствии, я был связан с ним. Чувствовал его боль. Чувствовал его эмоции. И даже каким-то чудом остановил его руку, уже занесённую, чтобы оборвать этот кошмар. И чем дальше, тем чаще я задавался вопросом: а правильно ли я сделал? Имел ли я право так же варварски, как и эта эльфийка, решать, что ему можно, а что нет? Я с ним всего лишь краткий миг его бесконечной муки и не видел ничего из того, что было до меня. Возможно, ему стоило уйти вместе с ней — вслед за девочкой. Мои убеждения о грехе самоубийства и священности жизни рушились, как песочный замок под волной. Здесь не было Бога. Здесь не было и намёка на его благодать. И я всё отчётливее понимал: возможно, его порыв был самым правильным. Возможно, вернее было всё прекратить самому, чем закончить свою жизнь под пытками от чужих рук.

Думая обо всём этом, я неожиданно услышал шёпот мальчика: — Великий Бог Кайрос… — он открыл глаза и уставился на мёртвую девочку. — Молю тебя, сбереги её душу. Пусть в твоей обители она обретёт счастье и встретит семью. Я знаю, ты не сможешь дать мне того, о чём я просил раньше… Но пожалуйста, молю тебя — сбереги её. Пусть она забудет этот кошмар и останется в твоих объятьях…

Одна-единственная слеза скатилась из уголка его глаз. Это было всё, на что сейчас оказалось способно его иссушенное тело. Но эта слеза стала символом его веры и надежды. Именно она вырвала его сейчас из бездны тьмы.

Он приподнялся, склонился к ней и, поцеловав в маленький лобик, произнёс:

— Спи, моя радость, скоро мы встретимся. Я… — ком в горле заставил его запнуться, но он закончил: — Я люблю тебя. Прости, что не уберёг.

Он встал перед ней на колени и заплакал без слёз. Это продолжалось около минуты. Затем он собрался и решил подняться. Я не знал, что он задумал, и всем своим существом похолодел от страха за него. Я молился лишь об одном: чтобы сейчас он не выбежал к палачам с криками проклятий, за которыми последовал бы один конец — неминуемая гибель.

Но, поднявшись, он немного постоял, пытаясь прийти в норму. Головокружение было таким сильным, что казалось — вот-вот он рухнет. И я, будто рефлекторно, попытался помочь ему удержать равновесие. Кажется, это сработало.