Души Алиуса

«Зачем? Почему?» — промелькнула мысль в угасающем разуме. Боль, пронзившая всё моё существо, не давала сосредоточиться. Из последних сил я пытался сохранить сознание, не поддаться, сопротивляться.

Нечто закончило свою работу. Словно опытная швея, оно намертво связало нас. Эти нити ощущались как чужеродный кровоток, наполненный тёмной, враждебной энергией, готовой отравить меня одним лишь своим прикосновением.

А затем я впервые осознал, что такое истинная агония. Руки медленно потянули меня в клубящийся туман, натягивая золотые нити. Сеть из миллиардов светящихся волокон достигла предела растяжения, и, не выдерживая титанической силы злого существа, они начали рваться одна за другой. Каждый разрыв был подобен вырыванию зуба без анестезии. Контролируемый поток живой энергии, оказавшись в неестественной среде, вырывался наружу и поджигал соседние нити, невольно помогая чудищу разрушить связь души и тела. Бесконечный поток боли не прекращался. Я бы предпочёл потерять сознание, раствориться в пустоте — только бы не чувствовать этого. Я молился Богу, просил у Него спасения и каждой клеточкой души ощущал, что помощь близка. Но всё произошло слишком быстро. Невозможно было успеть.

Я боролся до последнего. Даже когда увидел, как моя душа начинает гореть, а половина нитей стала бесцветной. Я ужаснулся тому, что неизвестная сущность направляет на меня потоки оранжевого тумана, охлаждающего меня, но не сдавался. Во мне жила надежда остаться с любимой, с сыном, прикоснуться к ним, прожить счастливую, отведённую судьбой жизнь. Но чудовище вмешалось в планы судьбы. Сейчас ему было важнее вырвать меня из моего мира, пока другая великая сила не ворвалась сюда и не выгнала негодяя из своих владений, поэтому его не заботили мои чувства и переживания. Любовь заставляла меня не сдаваться, придавала сил в этом заранее предопределённом бою.

Когда осталось меньше половины соединяющих золотых нитей, сила, дарующая жизнь, тоже поняла, что для меня всё кончено. В потоках энергии я почувствовал отчаяние и беспомощность — когда не можешь спасти своего ребёнка от неминуемой гибели. И через мгновение я ощутил последнее благословение. Нет, это была не мощь, способная восстановить утраченную связь, и уж тем более не оружие против невиданного зверя. Это была песня умиротворения — песня, которая заперла боль, прояснила разум. Она помогла смириться с неизбежным. Она дала время — время не для борьбы, а для прощания.

Собрав все силы, через чувства, через оставшуюся, ещё не до конца разрушенную связь, я устремился к ней — к моей любви, умиротворённо спавшей сейчас рядом со мной. К той, кто подарила мне весь свет этой жизни. Теперь я прощался, и моя душа утопала в слезах. Я просил прощения за то, что меня больше не будет рядом, за то, что не смогу воспитать сына, за всё, что не успел сделать. Лишь на мгновение я увидел её — а затем наступила тьма.

Я не видел и не чувствовал, как резким рывком чудище вырвало последние нити. Но позже осознание настигло меня — знание о том, как щупальца потянули за собой, погружая в тёмно-оранжевый туман, уволакивая прочь из священной обители в чёрное пространство бездны.

Тяжёлая ночь разума отступала. Искра мысли разгорелась, и я проснулся. Только не в своей постели, рядом с любимой, а в кромешной тьме. Без чувств, без воли. Словно пёрышко, оторвавшееся от птицы, я парил, не понимая, что делать дальше и зачем мой разум всё ещё со мной. Было бы проще исчезнуть, не чувствовать ничего, быть ничем и никем. Меня вырвали варварски из колыбели жизни, и теперь великий океан тьмы поглотил меня, опустил на дно, запер в клетке своего давления. Оно не позволяло двинуться. Сейчас я не принадлежал себе. Да и есть ли смысл думать об этом? Надежды нет, никто не придёт. Я больше не человек Земли. Не частица мироздания. Не начало и конец бесконечного круговорота жизни. Кто же я теперь?

Погружённый во тьму мыслей, я не ощущал хода времени, однако заметил, как постепенно, дно океана начало выталкивать меня на поверхность, и путь этот был долог и однообразен. Лишь в самый последний миг, на границе перехода, я осознал перемену — от чувств осталась лишь бледная тень. Истерзанная, оголённая и сожжённая оболочка души, как ни пыталась, практически больше не могла воспринимать происходящее.

Внутри меня всё было разбито. Старый «кровоток», по которому текла энергия жизни, оказался полностью уничтожен. Теперь он напоминал древние руины забытых империй — те, что мы можем пытаться воссоздать в своём воображении, но никогда не постигнем их былого совершенства. Невéдомо сколько времени изначальная сила создавала этот путь, соединяя и совершенствуя его. Он был началом и концом, но теперь его прервали — варварски, бесповоротно. Теперь он никуда не вёл и не мог продолжить сеть судеб.

Взамен ему внутри меня распространялась и встраивалась новая, тёмно-оранжевая сеть «сосудов». Она обходила разрушенные скелеты руин, которые, лишившись энергии жизни, сменили свой цвет с золотого на темно-оранжевый.

Рассуждать было тяжело. Мысли не задерживались — перескакивали с одной на другую и тут же забывались, словно я раз за разом просыпался, мгновенно теряя только что увиденный сон. Но раз воспоминания у меня не отобрали, я из последних сил цеплялся за ускользающие образы жены и сына. Что бы со мной ни случилось, я понял: это единственное, что у меня осталось. Единственное, что ещё делает меня мной.

Погружённый в себя, я отдалённо ощутил, как щупальца неведомого чудовища начали сжиматься с огромной силой. «Может быть, оно осознало ошибку, поняло, что я не тот, кто ему нужен, и решило проявить милосердие — наконец убить», — промелькнула безвольная мысль. Но затем сквозь давление проступило новое, странное чувство: в этот раз чудовище не атаковало. Оно защищало. Я ощутил себя маленьким, но неуязвимым космическим кораблём в эпицентре вселенского урагана — с такой неистовой силой нас швыряло из стороны в сторону. Меня мотало и било, словно тряпичную куклу, да так, что пробивалась боль. Слабая, почти призрачная — но я чувствовал её, хотя мне казалось, что я уже навсегда утратил эту способность.

Моментально, словно выключили свет, всё прекратилось. Щупальца стали ослабевать, напряжение, вызванное ими, начало проходить, и мой разум снова начал погружаться во тьму. Но через секунду — мощный толчок сзади, и я полетел, словно метеорит, падающий на землю. В этот момент новая сеть тёмно-оранжевых нитей бурным потоком начала импульсами заполняться чужой, обжигающей, изливающейся энергией — словно врач-реаниматолог выкрутил дефибриллятор на максимум и сотни раз пробует запустить уже давно застывшее сердце. Не восстановленная душа не желала впитывать эту «новую жизнь».

Но всё же благодаря этому я снова начал видеть, а точнее — чувствовать всё происходящее вокруг. Различал излишек энергии, вырывающийся за мной, видел бесконечный тёмно-оранжевый туннель, но после осознал, что это больше похоже на водоворот космического масштаба, в котором моё присутствие было подобно мелкой пылинке, занесённой с другого конца вселенной. Мой разум не мог осознать происходящее — настолько величественно и нереально это было.

Не останавливаясь ни на минуту, «дефибриллятор» снова и снова пропускал через меня энергию. Чужеродная сеть, ещё не до конца выстроенная, начала безумно быстро проникать в неизведанные уголки моей души. И в тот момент, когда она оплела центр, запечатывая и не позволяя выйти наружу всё ещё генерируемую мной живую энергию, она окончательно проросла в меня, стала моей.

Это ознаменовало моё второе рождение.

Глава 4. Темницы тьмы

«Как же холодно… почему так холодно?» — эта мысль, словно ледяная игла, пронзила мой помутнённый разум. Чувства начали медленно возвращаться. Я попытался открыть глаза — ничего не вышло. Попытался пошевелить хоть одной конечностью — тело не слушалось. Оцепенение. Вот что сейчас полностью владело мной.

«Тело? Так, стоп, что?» — не веря самому себе, я никак не мог понять, почему я вообще его ощущаю. «Может, это был сон? Может, всё, что со мной произошло, просто приснилось? Может, у меня был инсульт, и сейчас я лежу в больнице, а весь этот ужас — лишь страшный, очень страшный сон?»

Маленькая надежда загорелась внутри. «Да, это просто сон! Ну какое ещё "нечто" могло вторгнуться в колыбель души и забрать меня? Какие миллиарды нитей, какой тёмно-оранжевый туман? Нет! У меня же были приступы днём! Надо было сразу ехать к врачу! Бедная Аня, она, наверное, сейчас вся в слезах! Обнаружить мужа без сознания… Какая же паника у неё была, бедная моя!»

Обычный порядок мыслей приходил в норму. «Да, я просто сейчас в больнице. На улице весна, ночами ещё подмораживает — вот почему так холодно. Наверное, забыли закрыть окно после проветривания». Паника понемногу отпускала. «Скоро я открою глаза и увижу врачей, которые будут суетиться вокруг, а потом, когда вернётся слух, скажут, что ещё бы минута — и не спасли бы».

Я нервно усмехнулся про себя. «Да, всё хорошо! Точно хорошо, надо просто чуть-чуть восстановиться. Но, блин, почему же так холодно? И почему кровать такая твёрдая?»

Попробовал перевернуться на спину — тело не слушалось. Я по-прежнему лежал на боку, прижимаясь щекой к чему-то невыносимо жёсткому.

Медленно пришло осознание: холод идёт не от воздуха, а именно от поверхности на который лежу. И едва эта мысль оформилась, как в нос ударил тяжёлый, затхлый запах — гнилостный, с металлическим привкусом. Меня накрыло волной омерзения. «Что за кошмар? Откуда здесь такой запах?» — пронеслось в голове.

От этого запаха хотелось вырвать, но рвотный рефлекс молчал, будто всё в порядке. А запах, заполняющий лёгкие, был нестерпим. Хотелось встать и бежать, чтобы, вырвавшись на свежий воздух, разорвать грудную клетку и соскоблить въевшийся внутрь смрад.

От запаха меня отвлёк далёкий приглушённый крик отчаяния. И, судя по звукам, он был не один — целая симфония боли из мужских, женских и детских голосов. Я не мог разобрать слов, но понимал: они молят о спасении, молят, чтобы это наконец закончилось. Но самое жуткое было в другом — вместе с мольбами я слышал какофонию смеха. Этот смех безумия эхом отражался от невидимых стен и проникал прямо в сердце. Липкий страх, словно червь, зашевелился внутри, расползаясь и оплетая всё сильнее и сильнее.

Чем дольше я прислушивался, тем громче становились звуки. Безумная музыка ада вливалась в меня, заполняла каждую клетку густым, животным страхом. Я перестал пытаться шевелиться, надеясь, что меня не заметят, боясь, что тяжёлые шаги вдруг замрут рядом и уволокут меня туда, где творится такое, что не покажут даже в самом страшном фильме.

Чем дольше я вслушивался, тем отчётливее проступали голоса. Я начал отделять их друг от друга — различать по полу, по возрасту — и всё яснее выделял из этого хора заливистый смех тех, кто казался мне палачами. Страшные картины оживали в голове. «Возможно, это ад», — подумал я, осознавая всю безысходность своего положения.

«Бежать! Надо бежать!» — оцепенение лопнуло, остался только животный инстинкт: открыть глаза и бежать! Но тело не слушалось. Сейчас оно было окаменевшим — скованным первобытным ужасом и могильным холодом.

«Ахахах, да куда там бежать, если я даже глаз не могу открыть!» — искру надежды пожрало пламя безумия и отчаяния. «Надо слушать. Да, слушай! Надо понять, что здесь происходит! Надо разобраться!»

Пытаясь не обращать внимания ни на могильный холод, ни на смрад, ни на что-то липкое, стянувшее кожу, я стал слушать. Это был необычный язык — такого я никогда не слышал. Он не походил ни на один из распространённых языков Земли. Грубоватый, но по-своему красивый, и — что самое жуткое — я понимал его так, словно говорили на моём родном. Неизвестные буквы вспыхнули в голове, перемешались, выстроились в слова… но я не мог об этом думать. Потому что сейчас я услышал то, от чего невозможно жить без кошмаров, преследующих каждую ночь.

— Ха-ха-ха, вот так тварь! Ахаха, смотри — где руки?! Больше нет у тебя рук, грёбаный хранитель! — высокий, молодой голос прогремел где-то совсем рядом. В нём звенело торжество победителя.

— Эй, Лиц, гляди, я столько животов вспорол, а впервые пришла мысль накрутить кишки на колесо и посмотреть, сколько намотается! Я в шоке, если честно, не думал, что они такие длинные, — произнёс второй совершенно буднично, словно офисный клерк, наткнувшийся на любопытный баг в отчёте. От этого спокойствия веяло таким ужасом, что кровь стыла в жилах. Палач давно перестал быть человеком. Чужие жизни для него — не более чем игрушки, которые можно сломать, наигравшись вдоволь, а затем купить новые и продолжить свои игры.

— Ха-ха, обалдеть! — это был Лиц, и его подростковый голос заливался смехом. — Касс, хорошо, что ты не кормил его две недели, а то вонь бы стояла страшная!.. Погоди, а он что, жив ещё? — с неподдельным интересом спросил он.

— Да… ты представляешь? Живой. Смотри, какие глаза бешеные… — ответил новый голос, низкий и неторопливый, как у солдата, прошедшего через ад. — Грёбаный хранитель, ты посмотри, как он на нас смотрит! А ещё нас дьяволами во плоти называют. Ну да, ну да… Если бы не цепи, ты бы уже давно на нас накинулся! — со злобой проговорил он, но тут же, словно опомнившись, обратился к пленнику уже спокойнее: — Ничего, ваша долгая история закончится здесь, в этой норе, о великие тёмные хранители порога! — последние слова он произнёс с оттенком мрачного уважения к уже поверженному врагу. — А ты как думаешь, Лиц?

— Что-то мне его взгляд совсем не нравится. Сука, если бы не его кости, уже с ума сошёл да помер бы, — писклявым голосом проговорил Лиц. — Так тебя же вроде Эриком зовут, да? Так знай, Эрик, я вчера на глазах твоего сына резал твою жёнушку. Знаешь, так ме-е-едленно… чтобы ни капельки крови не ушло даром. А видел бы ты, когда я начал её зубами рвать — вот умора была! Сыночек-то твой обосрался, рыдал, как мелкая сучка, всё кричал: «Мамочка, мамочка, не делай ей больно!» Ха-ха! А как с твоей шалавой закончил… ух-х-х, как вспомню, что я с пацанёнком вытворял, даже мне жутко от себя становится! А-ха-ха-ха!

Последние слова утонули в оглушительном рёве бессилия и отчаяния. Безумие охватило того, кто сейчас был жертвой. Звон цепей гремел так, будто сотни псов разом рванулись, чтобы разорвать своего врага. Но каким бы сильным ты ни был, ты всё ещё на цепи. Твой максимум — сломать кости, разорвать плоть, но никак не порвать холодную, безразличную сталь.

Лиц всё продолжал смеяться. От этого смеха в голове помутнело. «Это же просто шутка, да? Меня же разыгрывают, да?!» — я не мог поверить тому, что слышу. Это было нереально. «Не может в современном гуманном мире происходить такое — пытки, убийства детей... кишки, мать вашу, на колесо наматывать! Вы издеваетесь? Что происходит?!» Панические мысли захлестнули меня. Страх, неподдельный, будто живой, сковал всё тело, но я не мог ничего сделать. Сейчас я мог только слушать — и сходить с ума от собственного бессилия.

— Ладно, — снова отозвался низкий голос, — насытьтесь, и не забудьте всё слить и отнести к алтарю. Скоро прибудет Лорд Аргон. Крови, конечно, уже и так с излишком, но вы сами знаете, как обычно бывает, — холодно закончил неизвестный.

— Да, сэр Виллон, всё сделаем! — покорно отозвался Касс.

А затем я услышал низкий рык, и сразу за ним — влажное чавканье и глухое, мучительное мычание жертвы. Я отчётливо различал громкие, жадные глотки — так пьёт хищник, осушая добычу.

— Ах-х-х, кайф, и отчего же у них плоть такая вкусная, — протянул Лиц, заканчивая свою трапезу.

— И не говори, — всё так же буднично отозвался Касс. — Ладно, думаю, хватит. Давай перевернём его, остатки крови сольём... Эй, Лиц, кажись, наш безрукий того уже.

— Чего?! — негодующе отозвался Лиц. Быстрые шаги показали, что он направился к своей жертве. — Да чёрт его побрал, и правда подох. Блин, теперь нового искать, а я с этим не доиграл! — разочарованно протянул он, а затем с надеждой в голосе спросил: — Эй, Касс, а можно мне тех, ну... с двумя лапушками, которыми Тирия играется? Я бы их тоже...

— Дурак, что ли? — резко оборвал его Касс. — Не смей даже думать об этом, если не хочешь сам оказаться привязанным к колесу. Госпожу Тирию ты, похоже, не так хорошо знаешь, как я. Между людьми и нами она разницы не видит — запытает любого так, что Богу начнёшь молиться. Да и девчонка там уже почти дохлая лежит. Паренёк вроде как ещё даже двигаться может, хотя она столько раз его кусала и резала... странное дело. Наверное, если бы не схватили его, вырос бы этот хранитель, и уж поверь, такие, как он, стали бы настоящим бедствием. — После секунды раздумий он продолжил, но гораздо тише, так что я сам еле-еле расслышал, хотя мой слух был накалён до предела: — Я вчера видел, как она ему ногу вскрыла, кость оголяя, и краем глаза заметил, что у него уже такие же руны и вибрация, как у взрослого хранителя. Представляешь? — закончил он.

— Да ну, серьёзно? Хм… ладно, послушаю-ка я твоего совета, лучше мне с ними не связываться, — покорно принял совет Лиц. — Давай тогда с этих обоих всё до конца сольём, в хранилище зальём, а потом к Зону сходим.

— Вот это ты правильно сказал! — поддержал его Касс. — Может, ещё какое-нибудь оружие получится выпросить. Вот не понимаю я: разворошили всё, стены посносили, всё обыскали, ища тайные проходы, но ни одной кузницы так и не нашли. А мечи какие? Ты видел? — в его голосе разгорелась страсть. — А кинжалы! И столько новых, девственных клинков… ммм, загляденье, одним словом. Баланс потрясающий, чёрная сталь — хоть обрубись, ни единой зазубрины. А острота… неудивительно, что головы наших отлетали, словно у одуванчиков. Где же они их брали? Ты ничего не слышал об этом?

— Нет, мне и самому было интересно, но, похоже, даже верхушка ничего не знает. Оттого и прочёсывают все пути, — ответил Лиц. — Может, ещё какое у них укрытие было, но я в это не верю. Всех говнюков переловили, и разведка о том же говорит.

— Вот и странно всё это, — с ноткой недовольства в голосе закончил Касс, а затем резко бросил: — Ты чего, ещё не закончил?

— Да-да, сейчас, мигом! — заторопился Лиц. Я услышал скрежет какого-то механизма, глухой стук поставленного ведра, а затем — отвратительный звук льющейся в него крови.

Они закончили свои дела, и я услышал их поспешные удаляющиеся шаги. Но стихшие шаги не унесли за собой стоны, взывания к Богу, мольбы и разрывающие барабанные перепонки крики боли. Воображение рисовало чистилище с монстрами, упырями, вурдалаками и ещё невесть какой тварью, устроившими настоящее пиршество греха и безумия.

Пытаясь переварить всё это, я полностью сосредоточился на звуках и не заметил, как тело само начало немного двигаться. Оно словно пыталось разогнать остатки крови, что ещё теплились в венах, чтобы хотя бы немного согреться. Вернула же меня от жутких картин к реальности сильная, болезненная, зудящая вибрация внутри моего тела — а именно, исходящая от скелета. Она была повсюду: в руках, ногах, голове и позвоночнике. Эта вибрация будто сигналила об опасности, словно личная сирена, и в то же время помогала согреться уже совсем окоченевшим конечностям.

Переключившись на новые ощущения, я снова попытался сдвинуться с места, но тело действовало само, игнорируя мою волю. Правая рука судорожно зашарила по полу. Пол был склизким, неприятным, холодным. В какой-то момент пальцы резко сомкнулись на чём-то — и я понял, что держу чью-то маленькую, ледяную ладошку. Моё сердце замерло. Сейчас больше всего я желал, чтобы веки не открывались. Я боялся увидеть то, что лежало передо мной. Но тело не слушалось.

И веки медленно поползли вверх, открывая затуманенные, словно у новорождённого котёнка, глаза.

Глава 5. Беспомощный наблюдатель

Сквозь пелену я начал различать силуэт того, кого держал за руку. Боль резанула обезвоженные глаза, будто в них впились тысячи песчинок, но тело не слушалось меня. Движимое чужой, инстинктивной волей, оно продолжало мучительно промаргиваться и восстанавливать зрение. Через полминуты этого ада — закрыть, открыть, закрыть, открыть — я наконец увидел.

И ледяной холод разлился по телу и душе. Ведь сейчас передо мной лежала девочка. Маленькая девочка лет восьми...

Её лицо было цвета бело-серого мрамора. Бледные, тонкие губы покрыты страшными, потрескавшимися от обезвоживания ранами. Молодая кожа лица была иссечена беспорядочными мелкими порезами, словно скульптор, создав шедевр, решил изуродовать его, чтобы никто не посмел возжелать. Чёрные брови и длинные ресницы резко контрастировали с лицом, словно тьма и свет, сошедшиеся в последней схватке. Она была подобна фарфоровой кукле, из которой смерть уже почти выпила всю жизнь. И только едва ощутимое тепло её ладошки говорило, что в этом маленьком ангеле всё ещё теплится очень слабый уголёк жизни.

Взгляд перешёл на её руки — тонкие, как стебельки молодой берёзки. Почему-то лишь их одних и не тронуло то чудовище, что сотворило с ней такое.

Её образ навечно запечатлелся во мне. Я отказывался верить, что подобное вообще может быть. Не может такой маленький человек, не повидавший в своей жизни абсолютно ничего, перенести это. «Это несправедливо! В чём она виновата? За что с ней так? Бедное маленькое солнышко!» — что-то внутри меня разорвалось, изменилось, перестроилось. Увиденное не проходит бесследно. Я не понимал собственных эмоций, да ещё был заперт в теле, которое меня не слушается. Зачем я здесь? Что вы мне хотите показать? Всё, что мне оставалось, — это смотреть на мир чужими глазами.

Мой взгляд вцепился в губы девочки. Они едва заметно шевелились. Казалось, она силилась что-то сказать, но воздух будто и вовсе не выходил из лёгких. Она была подобна рыбе, выброшенной на сушу и беззвучно хватающей ртом пустоту. Надо услышать. Надо прочитать по губам. Превозмогая жгучую боль, пронзившую тело, тот, кто сейчас управлял мной, начал пододвигаться к ней, пока наши лбы не соприкоснулись. Левая рука приподняла её голову, а правая обняла за плечи.

И только сейчас я осознал это со всей ясностью. Это не я. Я был заперт в ком-то другом. Но почему-то ощущал каждое его движение, чувствовал всё так, будто сам совершал эти действия, будто я с ним одно целое. Мальчик, ставший моей клеткой, судорожно прижал малышку к себе и прошептал сорванным, умоляющим голосом:

— Не умирай.

И этот голос эхом отразился во мне.

Сознание на миг померкло, а затем меня накрыла волна беспомощности и негодования. «Да что же вы, суки, сделали?! За что вы с ними так?! Бедные дети!» — мой безмолвный крик разорвал тишину, но его никто не услышал. Негодование сменилось яростью. Мне хотелось спасти их, забрать отсюда, закрыть собой, но сейчас я был никем и ничем — бессильным наблюдателем, беспомощно мечущимся, словно дикий зверь в клетке чужого тела.

— Прости меня… мы обязательно спасёмся… пока ты спала, я… кха-кха, — его накрыл приступ мучительного кашля. Откашлявшись и отдышавшись, он продолжил: — Я молил нашего Бога о силе, о спасении. Ты ведь знаешь, он добрый, он обязательно поможет, приведёт твоих маму и папу, они нас спасут… надо… чуть-чуть потерпеть… Я просил о силе уничтожить их всех, я всех убью, обещаю, буду биться всю жизнь с этими чужаками.

Я ощущал его лицо. Сейчас мальчик плакал, но слёзы не шли — их не осталось.

И словно молния ударила меня. Я уже был здесь, я уже чувствовал это всё, но тогда я не мог видеть. «Мои приступы! Да, как тогда и сейчас, я был заперт в теле, так же не мог контролировать свои конечности, мог только чувствовать страх, накрывающий с ног до головы, высасывающий из меня всё живое… Дети, сколько вы здесь?» Мой вопрос остался без ответа, но я уже понял, что для них время текло иначе. Их муки были подобны вечности. Детская надежда давно умерла, но мальчик всё ещё отчаянно желал спасти эту маленькую беззащитную девочку, хотел подарить ей хотя бы крохотный лучик тепла.

Мальчик приподнял голову. Наш взгляд упёрся в открытую настежь решётчатую дверь, что вела в тускло освещённый коридор. Она словно насмехалась: «Ну попытайся, дружок. Ты уже знаешь, чем всё кончится». Затем он медленно обвёл глазами камеру, и у меня перехватило дыхание.

«Это настоящий ад?» — только и смог подумать я. Мы лежали среди горы трупов. Мужчины, женщины, дети... Их переплетённые, изувеченные, обескровленные тела были свалены друг на друга. Кто-то лежал совершенно голый, кто-то в лохмотьях. Кто-то без рук, а кто-то и вовсе без головы. Разум пошёл кругом. Казалось, за эти чудовищные минуты я выучил все оттенки отчаяния, все его тона. Я был не готов, но меня никто не спросил. Меня просто бросили сюда, как и всех этих бедных людей, ставших жертвами настоящих чудовищ.

«Что сделали эти люди? В чём они были виноваты?!» — пронёсся мой немой вопрос. «Неужели и сейчас, в наше время, существует такая сторона жизни?»

В школе и университете ты изучаешь историю. Знаешь и про пытки, и про ужасное слово «геноцид». Но когда читаешь об этом в учебнике или слушаешь лекцию профессора, всё это кажется чем-то далёким и нереальным. Я никогда не увлекался подобными темами. А если вдруг натыкался в телефоне на статью с ужасными фотографиями — просто пролистывал ленту, стараясь не пропускать через себя всю эту боль и страх. Для меня это было пережитком прошлого. Мир давно изменился, в нём не осталось места такой жестокости. Да, конечно, есть исключения — маньяки, убийцы... но то, что развернулось сейчас передо мной, было иным. Настоящей чудовищной правдой. Смерть здесь поставили на поток. Пытка. Агония. И этим было пропитано всё вокруг. Крики людей всё так же вонзались в уши, этот звук никуда не исчез.