Души Алиуса

Сейчас я не до конца понимал принцип работы этих вибраций, но был уверен: это какой-то встроенный механизм регуляции. Не превращающий человека в бездушную машину, а помогающий здесь и сейчас не сойти с ума, заставить мозг работать — пусть даже хаотично, пусть ошибочно, но мыслить.

«Сколько мы уже так лежим?» Я поймал себя на мысли, что воспринимаю себя и этого ребёнка как единое целое. Пусть он, кажется, и не подозревал о моём присутствии, я был связан с ним. Чувствовал его боль. Чувствовал его эмоции. И даже каким-то чудом остановил его руку, уже занесённую, чтобы оборвать этот кошмар. И чем дальше, тем чаще я задавался вопросом: а правильно ли я сделал? Имел ли я право так же варварски, как и эта эльфийка, решать, что ему можно, а что нет? Я с ним всего лишь краткий миг его бесконечной муки и не видел ничего из того, что было до меня. Возможно, ему стоило уйти вместе с ней — вслед за девочкой. Мои убеждения о грехе самоубийства и священности жизни рушились, как песочный замок под волной. Здесь не было Бога. Здесь не было и намёка на его благодать. И я всё отчётливее понимал: возможно, его порыв был самым правильным. Возможно, вернее было всё прекратить самому, чем закончить свою жизнь под пытками от чужих рук.

Думая обо всём этом, я неожиданно услышал шёпот мальчика: — Великий Бог Кайрос… — он открыл глаза и уставился на мёртвую девочку. — Молю тебя, сбереги её душу. Пусть в твоей обители она обретёт счастье и встретит семью. Я знаю, ты не сможешь дать мне того, о чём я просил раньше… Но пожалуйста, молю тебя — сбереги её. Пусть она забудет этот кошмар и останется в твоих объятьях…

Одна-единственная слеза скатилась из уголка его глаз. Это было всё, на что сейчас оказалось способно его иссушенное тело. Но эта слеза стала символом его веры и надежды. Именно она вырвала его сейчас из бездны тьмы.

Он приподнялся, склонился к ней и, поцеловав в маленький лобик, произнёс:

— Спи, моя радость, скоро мы встретимся. Я… — ком в горле заставил его запнуться, но он закончил: — Я люблю тебя. Прости, что не уберёг.

Он встал перед ней на колени и заплакал без слёз. Это продолжалось около минуты. Затем он собрался и решил подняться. Я не знал, что он задумал, и всем своим существом похолодел от страха за него. Я молился лишь об одном: чтобы сейчас он не выбежал к палачам с криками проклятий, за которыми последовал бы один конец — неминуемая гибель.

Но, поднявшись, он немного постоял, пытаясь прийти в норму. Головокружение было таким сильным, что казалось — вот-вот он рухнет. И я, будто рефлекторно, попытался помочь ему удержать равновесие. Кажется, это сработало.

На его лице промелькнула тень непонимания, а затем — странная, едва уловимая улыбка. Словно он инстинктивно ощутил моё присутствие. Я был не против. Даже если бы он всё понял, узнал, что рядом есть кто-то ещё, кто-то на его стороне. Сейчас я больше не хотел быть просто наблюдателем. Я хотел помочь ему любым способом, дать хоть что-то, что позволит ему выстоять в этом бесконечном аду.

Когда головокружение отступило и зрение сфокусировалось, мальчик сделал первый шаг. Шатающейся, неуклюжей походкой — затёкшие ноги не слушались, боль пронзала каждую часть тела. Но теперь от костей исходила странная вибрация, растекаясь по телу, словно подогревая кровь, помогая сердцу разнести энергию к застывшим мышцам и ослабляя тяжесть в груди.

Десяти маленьких шажков хватило, чтобы тело вспомнило: оно ещё может двигаться. Мальчик остановился и решил размяться. Начал с наклонов — и это стало ошибкой. Едва он выпрямился, как мир перед глазами закружился в дикой пляске, и нас повело в сторону. Я думал, он перейдёт к чему-то другому, но как только головокружение прошло, он повторил движение, но очень медленно.

После пятнадцатого раза я с удивлением ощутил, как тело начало меняться. «Может, в тридцать лет такая фигня просто не работает?» — промелькнула мысль. В спине и ногах появилась лёгкость, грудная клетка раскрылась, будто до этого её движения были чем-то скованы. Теперь мальчик дышал полной грудью — сосредоточенно, ритмично, словно выполняя какую-то технику, и втягивал в себя этот смрадный воздух.

Я проникся этим дыханием. Казалось, снялся невидимый лимит на поглощение кислорода лёгкими — его избыток вливался в кровь и разносился по каждой клетке. Появилась энергия. Словно какой-то неизвестный ключ наконец откупорил запасные ящики, предназначенные на чёрный день. И этот день наступил.

Затем мальчик осторожно размял руки — свёл в стороны, поднял над головой, чередуя движения. А я смотрел — насколько позволял его взгляд — на эти изуродованные конечности. Под коркой запёкшейся крови и грязи виднелись страшные рваные раны — следы клыков Тирии. При каждом неловком движении глубокие порезы раскрывались, обнажая белоснежную кость. Пальцы выглядели так, будто их пропустили через промышленную мясорубку: верхний слой кожи оказался полностью стёрт, оставив сплошную корку, которая трескалась при сжатии и разжатии кулаков. Из десяти ногтей уцелело лишь четыре — все на левой руке. «Грёбаная сука просто не успела до них добраться!» — догадался я.

«Нет, стоп. Какая разминка? Как он вообще ещё жив? Почему нет сепсиса? Гнойников? Столбняка? Ведь при таком количестве грязи в ранах он давно должен был умереть!» Я не считал себя знатоком медицины, но даже тех крупиц из школьного курса биологии хватало, чтобы понять: с такими ранами не живут. А этот мальчик доказывал обратное. «Может, всё дело во встроенном механизме, который запускается вибрацией скелета? Или в том "лекарстве", что влила в него эльфийка? Что это вообще было — антибиотик?» Я терялся в догадках. Даже тот факт, что он, пролежав неизвестно сколько часов — или дней? — на ледяном каменном полу, не умер во сне, а смог подняться, уже говорил о многом. «Ничего не понимаю».

Дико было осознавать: в тускло освещённой — непонятно даже чем — камере, заваленной гниющими трупами и залитой склизкой, загустевшей кровью, истерзанный мальчик в лохмотьях стоит и делает разминку. Как будто вышел на утреннюю зарядку в парк, а не балансирует на грани смерти. Мог бы я вообще вообразить такое, если бы не увидел «собственными» глазами?

Разминка заняла минут двадцать. Разогретое тело стало податливым, и казалось бы, навечно скованные мышцы снова охотно выполняли свою работу. Для меня это было чудом. Нет, состояние мальчика не стало как у здорового человека — скорее, его тело напоминало сложный механизм, который лишь чудом удерживается от того, чтобы не рассыпаться на части. Я буквально чувствовал, как где-то рядом, за левым плечом, задумчиво застыла Смерть. Стоит, склонив голову набок, и размышляет вслух: «Неужели я ошиблась адресом? Или, может быть, стоит подойти завтра?».

Не спеша, ступая босыми ногами по осклизлому каменному полу и стараясь издавать как можно меньше шума, он направился к открытой решётке. За ней по-прежнему клубилось то нечто, что не позволяло разглядеть ничего дальше метра. Оно двигалось, перетекало, будто живое, словно предупреждало: тебе не стоит проходить, тебе не позволено увидеть, что скрыто внутри.

Мальчик приблизился к первому на пути трупу и скользнул по нему взглядом. Мужчина. Возраст уже не определить. Пытали его долго и с выдумкой. Вместо глаз — чёрные воронки; век нет, как и носа. Щёки разрезаны от губ до ушей, с головы снят скальп — теперь его лицо напоминало демоническую маску. Не верилось, что когда-то это был человек. Он лежал совершенно голый; всё тело покрывали ссадины, синяки, глубокие порезы. С правой стороны оголены рёбра. Коленные чашечки раздроблены — судя по следам, били молотком.

Сколько времени мальчик провёл здесь? Я не чувствовал исходящего от него ни страха, ни даже слабого беспокойства при виде мёртвых. Словно он давно сроднился с ними. А вот я не мог унять тревогу. Та сосредоточенность, что помогала держаться, пока он лежал без движения, теперь отступала, как волна, обнажая острую беспомощность. Разум пытался переварить увиденное — и захлёбывался. Слишком многое нужно было обдумать. Слишком о многом хотелось кричать.

«Так, Тёма, соберись! — мысленно прикрикнул я на себя. — Если и дальше буду себя загонять, то чем помогу ему? Хватит думать о мёртвых. Им я уже ничем не помогу. А этому мальчику — обязан!»

После того как я остановил его руку и передал какую-то непонятную энергию, я знал: это не конец. Что-то изменилось. Теперь я мог рассматривать не только то, на чём сфокусирован его взгляд, но и в подробностях различать дальнюю периферию зрения, будто его глаза обрели дополнительный источник внимания. Если я смогу сосредоточиться, возможно, у меня получится хотя бы предупредить его о незамеченной опасности.

Не задерживаясь на трупе, мальчик переступил через него, потом через следующий, и ещё через один. Я решил не зацикливаться на их увечьях. Сейчас организм мальчика напрягся, приятная вибрация усилилась, будто предупреждая: впереди нечто, скрывающее происходящее снаружи, и оно опасно. Надо пройти аккуратно, не сделав глупости. Ведь если барьер исчезнет, нас увидят. Примут за беглеца, схватят, посадят на цепь — и будем мы с ним висеть и кричать, как сотни бедолаг до этого.

Подойдя к проёму, мальчик осторожно коснулся ржавой решётки. И тут я почувствовал, как из его тела исходят осмотрительные импульсы энергии. Я напрягся — она была поразительно похожа на ту, что вливалась в новую сеть потоков моей души, когда меня похитили. Но если тогда это была чистейшая, первозданная стихия, то энергия мальчика оказалась иной — модифицированной, усложнённой, пропущенной через нечто, чего мне не дано было понять.

Наблюдая за этим, я закричал — криком, который никто, кроме меня, не мог услышать. Словно во мне распахнулись закупоренные шлюзы, и поток хлынул в тело мальчика. От неожиданности он вздрогнул — его осторожная струйка энергии на глазах грозила превратиться в бушующую реку. Этого нельзя было допустить — иначе нас раскроют. Он взял себя в руки и попытался стабилизировать разбушевавшуюся силу. А я… я пытался унять эту лавину, но у меня получалось всё хуже и хуже. Это напоминало глупую, паническую ошибку: когда режешься, то вместо того чтобы зажать рану, начинаешь суетиться, разгоняя кровь ещё сильнее. Моя энергия была иной — она слегка отличалась от его собственной. Но мальчик каким-то чудом преобразовывал её. Словно пропускал через невидимый фильтр, делая своей.

«Что за бред?» — пронеслось в голове. Боль начала стремительно отступать, словно река, проложив новое русло, наконец успокоилась. Я решил больше не сопротивляться — сопротивление только мешало. И это помогло. Но вместе с облегчением пришёл страх. Если раньше я ощущал себя просто наблюдателем, который чувствует тело и боль мальчика, но имеет лишь крошечное влияние, то теперь мне открылось нечто гораздо большее. Я словно сам становился этим мальчиком. Его переживания захлёстывали меня всё сильнее, сплетаясь с моими собственными, размывая границу между нами. И это пугало до дрожи — будто я начинал терять самого себя.

И теперь, прикоснувшись к решётке вместе с ним, я понял, что именно делал мальчик. Это знание вспыхнуло где-то в глубине сознания, но принять его оказалось выше моих сил. Мозг отказывался воспринимать эту информацию всерьёз. «Магия? Вы серьёзно? — я замер, если так можно назвать моё состояние. — Мальчик использовал магию? И я, получается, передал ему часть своей? Я что, в чёртовом фэнтези? И сейчас из-за угла выскочат Фродо с Поттером и заорут: «Сюрприз!»? Что за бред…»

Мой скептицизм разбивался о факты. «Я не верю», — упрямо повторил я себе, но тут же осёкся. А во что теперь верить? После всего увиденного и услышанного — стоило ли вообще удивляться какой-то магии?

Пока я пребывал в замешательстве, мальчик уже полностью пришёл в себя, будто ничего не случилось, и снова прикоснулся к ржавому металлу. Теперь его движения были уверенными и точными. Я видел — нет, почти физически ощущал, — как потоки энергии, тончайшие, словно паутина, оплетают решётку, а затем стекают по ней вниз, переходя на каменный пол. Они растекались, ветвились, и через несколько мгновений пол перед нами оказался соткан из плотной, пульсирующей светло-оранжевой сети. Казалось, будто целый легион невидимых пауков трудится, создавая для нас нечто — то, что поможет пройти сквозь завесу.

«Интересно, это видим только мы с пацаном или все?» — задумался я.

Всё ещё не веря в происходящее, я внимательно пытался изучить последовательность и логику его действий. Со стороны, наверное, казалось, что мальчик просто неподвижно стоит, вцепившись в прутья решётки. Но я-то чувствовал и видел другое. Возможно, именно потому, что я пережил — видел то, чего не должен был видеть: как энергия течёт и наполняет всё сущее, как разрушается и строится заново «кровоток души» — именно поэтому мне сейчас открывалось то, что было неподвластно другим. Я обрёл это зрение не просто так — оно стало моим шрамом, моей наградой за всё, через что я прошёл?

Конечно, может, и все присутствующие здесь на такое способны. Но я был уверен: окажись я в своём настоящем теле, никто из моего окружения не смог бы увидеть подобное. Да что там увидеть — поверить невозможно! Ведь все эти рассказы про супер-экстрасенсов, демонстрирующих свои якобы «способности» на разных шоу, — полнейшая чушь. Есть даже какая-то популярная телепередача, которая штампует этих шарлатанов из года в год, собирая рейтинги на людской доверчивости. И я сам смеялся над ними, сидя на диване с чашкой чая, уверенный, что магия — это для сказок.

Я был уверен: эта энергия похожа на ту, что была у монстра, варварски похитившего меня. Но сейчас она не разрушала — она помогала мальчику. Он насильно ускорил её ток, концентрируя в разных частях тела. Сначала поток устремился в солнечное сплетение — туда, где энергия ощущалась плотнее и ярче. Затем мгновенным импульсом ушёл в мозг, а оттуда — сплошным, но медленным, управляемым током — потёк через руку, выходя за пределы тела неразрывно.

«Вот бы узнать, как он это делает. О чём думает, когда создаёт подобное? Может, проговаривает какое-то заклинание в голове? Какое, мать твою, заклинание? Что за бред я несу?» — я оборвал сам себя. Сейчас важнее было внимательно наблюдать за тем, как паутина взаимодействует с завесой.

Отдельные нити паутины начали приподниматься и тянуться вверх, постепенно утолщаясь. Выглядело это омерзительно — будто скопище оранжевых червей-остриц вытягивало свои жадные рты, пытаясь впиться в колышущееся нечто. И, судя по всему, у них получалось. Вцепившись в бесплотную, казалось бы, дымку, они начали всасывать и перерабатывать её. Это новое топливо позволило колонии размножиться и окрепнуть. Теперь некоторые нити походили размерами на дождевых червей. Насытившись, они вгрызались в туман с ещё большей жадностью, поглощая его с пугающей скоростью.

Так продолжалось довольно долго — по ощущениям, минут двадцать. Я начал беспокоиться за мальчика. На лбу у него проступили капельки пота, дыхание стало тяжелее, и теперь, когда наше слияние усилилось, его усталость мощной волной накрывала и меня. Моя сила, передающаяся ему, не была бесконечной. Как я понял, она напрямую зависела от способности души генерировать её. Сейчас, в этом ограниченном теле, энергия напоминала туго натянутую струну — готовую лопнуть в любой момент.

И это разительно отличалось от того, что я испытывал раньше. Там, в «колыбели души» — не знаю, почему я так назвал то место, — меня наполняла бесконечная энергия жизни. Чистая, первозданная, всеобъемлющая. Как и та, чужеродная, злобная сила, что позже пыталась разорвать меня изнутри, — она тоже ощущалась как бездонный океан, который невозможно было ни исчерпать, ни остановить. Там просто не существовало сосуда, способного вместить её.

А здесь — здесь всё было иначе. Конечно. И тогда в голову пришла внезапная, кристально ясная мысль: «Наверное, именно поэтому сеть жизни должна непрерывно расти. Не просто соединять — но и порождать новое. Одна сеть должна создать другую».

На самом деле я не понимаю, почему в мою голову рождаются такие выводы и почему я вообще думаю об этом. Ведь сейчас я непонятно где, в чужом теле, в чужом мире. Кто все эти люди? Что я вообще здесь делаю? Меня должна накрывать безумная паника, парализующая любой мыслительный процесс на корню. Но нет. Почему-то я мог рассуждать на такие, казалось бы, неуместные в данное время и в данном месте темы.

Я заставил себя снова остановиться и полностью погрузился в состояние мальчика. Видел, как он начинает утомляться. Сколько бы уже тысяч жирных червей ни высасывали энергию из тёмного проёма, в нём будто ничего не менялось. Завеса оставалась всё такой же плотной и безразличной. А время шло. Крики не стихали. Помимо этого, я слышал, как суетятся палачи — теперь в их движениях чувствовалась лихорадочная подготовка. Видимо, ожидали скорого прихода того, кого называли Лордом Аргоном — главаря этих мерзких чудовищ.

И я начал бояться. По-настоящему. Если мальчика найдут за этим занятием, это станет последним, что он сделал в своей короткой жизни. Его просто схватят, прикуют к колесу, и всё закончится — быстро и безжалостно.

Пока мои открытые шлюзы всё ещё вливали в него энергию, его магия разрасталась. Теперь червивые нити покрывали стены и потолок, жадно питаясь и генерируя ещё больше мощи. Но это имело и обратный эффект: чем больше становилось поглотителей, тем труднее было их контролировать. Сейчас моя сила тратилась только на поддержание этого контроля — в противном случае я даже не знаю, что бы случилось.

Спустя ещё пять минут тёмная дымка начала терять свою черноту, будто чернила вымывало проточной водой — сначала медленно, но с каждой секундой всё быстрее и быстрее. Ещё немного — и от завесы осталась лишь тень её прежней плотности. Я уже начал предвкушать полное её уничтожение, но парень резко остановил всё движение червей, а затем стал медленно разрывать связь с ними. Когда связь обрывалась, нити через секунду превращались в оранжевый дым и бесследно испарялись. Уже через две минуты вся магия рассеялась.

«Молодец!» — понял я, почему он не стал полностью убирать дымку. Если бы она исчезла совсем, те, кто находится за ней, сразу бы заподозрили неладное и отправились проверять. А сейчас мы смотрели на уже немощную, истончившуюся преграду — она больше не могла остановить нас. Мы могли пройти сквозь неё.

Вытерев капельки пота со лба, парень облегчённо вздохнул. Работа была выполнена. Он присел, переводя дыхание, но усталость не отступала — слишком много сил ушло на заклинание, а ведь их и до этого оставалось немного. Так он и сидел, пытаясь восстановиться, а я всматривался в полупрозрачную пелену, пытаясь разглядеть хоть что-то за ней. Но видел лишь неясные, колеблющиеся тени — и от этого было ещё тревожнее.

Собравшись с силами, мальчик поднялся и нерешительно обернулся. Обвёл взглядом камеру смерти, а затем решительно зашагал обратно, переступая через трупы, — туда, где лежала девочка. Не обращая внимания ни на что вокруг, он опустился рядом и осторожно взял её на руки. Я почувствовал: она почти ничего не весит. Лёгкая, как пустая оболочка. И уже совсем холодная.

Мальчик остановился у самого проёма, повернул и наклонил голову к ней, и сказал:

— Прости, я не могу остаться сейчас с тобой, но я обязательно вернусь за тобой и выведу тебя отсюда. Меня разрывает от мысли, что ты будешь лежать среди всех этих трупов. Прости, что не могу предложить тебе место получше, но это лучше, чем быть в темнице.

Он переступил порог, вплотную подошёл к тёмной дымке и решительно шагнул в неё. Теперь я понял, почему на её нейтрализацию ушло столько времени. Мальчик двигался, словно сквозь липкую смолу — она обволакивала его с ног до головы. Каждый шаг давался с неимоверным усилием, и его истощённое тело с трудом справлялось с этой вязкой, удушливой тяжестью. Но всё же — всего пять шагов, и в лёгкие ударил поток нового воздуха. Запах гнили никуда не исчез, он остался — тяжёлый, металлический, въевшийся в саму суть этого места. Но теперь к нему примешивалось нечто иное — кислород. Его было непривычно, опасно много. Слишком много для измученных лёгких. Мальчик едва не закашлялся — и все оставшиеся силы ушли на то, чтобы сдавить этот порыв в груди, не выдать себя ни звуком. Он смог.

Глава 8. Часть мёртвых

Мальчика била сильнейшая дрожь. Из зажатых в тиски рук стекала кровь, оставшиеся ногти вонзались, разрезая и без того изувеченные ладони. Крупные, холодные капли пота выступили на лбу, бешено стучало сердце. Он пытался дышать, но казалось, будто кислород не мог усвоиться организмом. И я никак не мог ему сейчас помочь.

Мне казалось, что я умер. Страх сменился полным опустошением, когда в тебе не остаётся ничего, даже тебя самого. Вся картина, развернувшаяся передо мной, показала мне, что в этом мире нет ничего святого, что Бог отвернулся от этих людей, оставил их в этой бойне. «Почему я здесь? Для чего вы всё мне это показываете?» — безвольно задал я вопрос в пустоту.

Мне хотелось сдаться, лечь рядом с трупами и слиться с ними. Они умерли и сейчас не видят, не пропускают через себя всю эту боль. «Так почему жив я? Почему?» — вопрошал я, не ожидая ответа. «Может, чтобы каким-то образом помочь этому мальчику? А если и получится спасти, что станет с ним? Сойдёт ли он с ума от увиденного? Сможет ли сомкнуть глаза хотя бы на секунду после всего этого ада?»

Из состояния, длившегося, казалось, целую вечность, меня вывел он — бедный маленький мальчик, который сейчас едва справлялся с окатившим его безумием. Я чувствовал, что прямо сейчас он готов рвануть с места, словно бешеный пёс, туда, где по ступеням вверх бежал небольшой отряд выполнять приказ.

«Нет, нет, нет, тихо-тихо, не надо. Успокойся… мы выберемся, обязательно выберемся, только, пожалуйста, успокойся, малыш».

Паника мальчика захлёстывала меня с головой. Его эмоции били через край, и вибрация работала на пределе — но у всего живого есть свой предел. Даже у него.

Мальчик начал медленно подниматься, готовый ринуться вперёд прямо сейчас.

«НЕТ!!!» — этот крик вырвался из самой глубины моего существа. И мальчика словно припечатало к каменному полу невидимой рукой. Он брыкался, на губах выступила пена. Моя сила таяла, как крупинка сахара в горячем чае, но я не мог сдаться. Не сейчас.

«Приди в себя, пожалуйста», — взмолился я, и почувствовал, что рыдаю. Этот плач шёл из того немногого, что от меня осталось: моя истерзанная душа сейчас тонула в омуте отчаяния, но я продолжал цепляться за мальчика. «Прошу тебя… я даже не знаю, как тебя зовут. Ты должен выбраться… должен сказать мне своё имя!»

Я ощутил невесомость, меня начало отрывать от мальчика, словно пересаженный орган, начавший отторгаться. Я потратил слишком много энергии и понял: если не прекращу вливать в него силы, то навсегда его покину. С трудом, но я остановил связь. По мальчику было видно: безумие в глазах сменилось сначала непониманием, а затем растерянностью.

После этого его растерянность переросла в тревогу. Он начал оглядываться по сторонам, будто ища меня. Словно знал, что всё это время с ним кто-то был, и сейчас отчаянно не желал оставаться один. Понимая это и осознавая, что нельзя его так оставлять, я стал думать, как восстановить связь, не истратив последние силы. И тут меня осенило: нужно действовать так же, как мальчик, когда он создавал нити, высасывающие тьму. Не обязательно держать поток открытым на максимум — достаточно просто следовать его примеру. И тогда всё получится.

Теперь моей неизвестной силы осталось не так много, поэтому я стал приоткрывать шлюзы. «Медленнее, Артём, медленнее, — говорил я себе. — Самое главное — показать мальчику, что он не один. Что я рядом».

И у меня получилось. Восторг захлестнул меня: «Я это сделал!»

В этот момент парнишка будто расслабился. Дыхание замедлилось, бешеный стук сердца унялся — он приходил в норму, если это слово вообще применимо к его состоянию.

Он лежал на полу, глядя в тёмный потолок коридора и собираясь с мыслями. Затем, так тихо, будто и вовсе не тревожа воздух, перевернулся, снова поднял голову над трупами и стал наблюдать.

Сейчас в зале все были заняты работой — оттаскивали тела и убирали к стенам. Это было опасно, так как двое несли труп мужчины и быстро направлялись сюда, чтобы скинуть его в ту самую кучу, за которой мы прятались.

«Назад в камеру, пока не поздно!» Но у мальчишки был другой план. Он начал аккуратно приподнимать окостеневшие тела, зарываясь между ними. Шаги приближались, но он успел. Сейчас он словно очутился в братской могиле.

«Не могу поверить…» — только и смог выговорить я про себя.

В этот момент мы почувствовали, как на нас свалили мёртвого мужчину. Нагрузка увеличилась, и локоть трупа впился мальчику в лопатку, вызвав сильную боль. Он прикусил губу, чтобы ни единого звука не вылетело изо рта.

— Стой! — произнёс чей-то грубый голос. — Он живой ещё, что ли? Чувствуешь?