Спаси меня грехом

Я не ведаю, что несу. Я не знаю, зачем выношу это на свет. Я не знаю.

— Когда увидел тебя впервые, сердце перевернулось и сжалось, — рассказываю ту истину, которую скрывал от самого себя, трудно делюсь, перепрыгивая барьеры, ломая стены, — Думал о тебе двадцать четыре на семь. Ты мне снилась часто. Там я тебя обнимал, ты обнимала меня. Мы были вместе. Счастливы. Я никогда не был таким счастливым, как во снах с тобой.

Она хнычет и мелко колотится от чистки ран, но распахивает ресницы, смотря в мои глаза с ярой нуждой, сквозь пелену тихого плача. Друзья все слышат. Конечно, они слышат. Прослеживают слова, поражаясь им и трепеща. Альма бы заплакала, если бы дала волю эмоциям. Морис точно слегка оттаял в душе. Наверняка мельком улыбнулся. А я не способен на улыбки. Держу лицо напротив ее лица, все еще щекочусь с ней носами и пылаю от того, в каком кошмаре она вертится — наверное, это побуждает продолжить выкладывать тайны.

— Переживал, что тебе не подхожу. Я ведь не подхожу, Френсис. Ты удивительная. Замечательная. Не встречал похожих. Одна ты такая. Была и будешь, — она смотрит неотрывно, сжимает мою руку — не от чуткости, а от боли, и все равно старается за речь ухватываться, — Привязался и прикипел. Дурное делал, а потом стыдился, хотя не вместе мы для разумности таких самобичеваний. Знаешь, что мне в тебе нравится?

Она отвечает одним потерянным взглядом, однозначное «нет». Зачем я признаюсь? Зачем, зачем, для чего?...

— Все, — бормочу на выдохе, — Абсолютно все, Френсис.

— Ты, — командует Лейстред Морису с неприязнью, — Достань бинт.

Спасибо, что прервали. Я в кои-то веке завалил непослушную ебучку. Какой же стыд вывалила моя пасть...

Морис идет выполнять, сжав кулаки. Ни за что бы не пропустил приказ для собаки мимо, но сегодня это о другом, и он не развернет драку в нынешних обстоятельствах. Так или иначе, упаковку он отдает с категоричным:

— На улице тебе конец. Довел.

— Прекрати, прошу, — негромко лепечет Альма, оббегая парня расстроенным взглядом.

Они сегодня поссорятся. Масштабно.

Эта ночь не устает втыкать ножи и вносить раздрай каждому.

— Ты тоже... — вдруг доносится шепот напротив, и я прекращаю дышать, смотря в пронзительные глаза.

Не надо.

Френсис, умоляю, не говори.

Она давится глухими рыданиями, и все равно произносит:

— Ты иногда пугаешь... но нравишься. Флойд.

Уровень сближения заскакал ввысь.

Меня тошнит. Признание ничего не испортило, я ведь мечтал о взаимности, не сбегу, ебаным холодным абьюзером не обернусь. Однако в груди жжет. Это слишком открыто. Слишком. Мне легче что-то делать, не называя это своими именами, нежели распадаться в откровенностях. Ласкаться словами умеренно, не скатываясь в прямые определения.

Конечно, сам виноват. Первым исповедоваться начал.

Внимание переключается на очередную пытку. Пора латать спину. Я пропихиваю ком в горле, отрывая щеку от стола, позорно используя этот миг для того, чтобы спрятаться. Все-таки осматриваю раны подробнее. Глубокие полосы. Подсохшая кровь размазана. Кожа воспалена. Шрамы останутся, как безжалостное напоминание об ужасном дне.

Всем, кто причастен, заживо гореть.

Поголовно всем, кроме Сралли. Для него испытание выдастся красочнее: с фееричным размахом, в моем стиле.

— Аллергия?

— Нет, — отзывается Альма, — Порядок. Подготавливаю иглу для швов?

— Быстро, — говорит врач, набирая в шприц обезболивающие, — Тут уже ничего не почувствуешь, — это обращение к Френсис, и оно подается гораздо мягче, — Отмучилась пока что. Молодец, герой.

Кошечку нужно хвалить, вне сомнений. Но меня корежит, что хвалит посторонний мужчина. Я без понятия, почему. Злит.

Альма перенимает шприц и деликатно ставит уколы вдоль травм. Как только они действуют, буквально спустя минут семь, Френсис опускает ресницы и засыпает. Молниеносно. Ее кожу промывают раствором, чистят от кусочков дерева, потом зашивают медицинской ниткой. Лейстред действительно хорош, как специалист. Видно, что старается выполнить работу аккуратно. Минимизировать визуальное искажение тканей. Когда заканчивает, колит Лидокаин повторно и поворачивается ко мне с последовательным руководством, в то время как Альма бережливо обрабатывает ссадины на руках, щеке и подбородке.

— Повязку на ступнях менять два раза в день. Оставлю обезболивающую мазь: сначала ее, потом марлю сверху. Через трое суток дайте ногам дышать, снимайте повязку перед сном, до утра. Следите, чтобы не было воспалений, гноя: если появится, мигом в больницу, и плевать, по каким причинам ты это отвергаешь. Хочешь, чтобы ампутации не было — выполняй, что говорю. Спина будет болеть невыносимо. Когда проснется, мучится не перестанет. Вот рецепт на Кеторолак, — он достает специальную бумажку из сумки и бегло пишет назначение, под конец ставя печать, — Купи, пить строго по инструкции, поможет пережить первые дни. Никакой нагрузки, иначе швы разойдутся. Лежать на животе, спать на животе, одежда только свободная, не синтетика, а лучше без одежды, но тут сами смотрите. Зубы чистить в постеле. Есть в постеле. В туалет носишь на руках, под бедра бери. Распаривать спину запрещено. Мыться с помощью обтирания. Душ и ванна исключаются. Я приеду проверить через дней пять. Звони, если что-то забыл.

Он, дособирав сумку, направляется к порогу, чтобы обуться. Я иду следом, хватая с тумбочки кошелек, однако Лейстред цокает:

— Я ее лечил, а не тебя. У сектанток денег нет, полагаю. Так что отвали.

— Не люблю ходить должником, — хриплю с недоверием, каменея в мышцах.

Мужчина закатывает глаза.

— Нихера ты не должен. Я исполнял обязанности, опираясь на клятву Гиппократа. Все, спокойно ночи, не трахай мозг.

И он выходит за порог, не позволив поблагодарить хамское благородство даже словесно. Приятно радует. Ненавижу пользоваться словом «спасибо». Оно тупое.

Я не перестал пылать по поводу происходящего, я всего лишь отвлекаюсь на любую попавшуюся чушь, потому что переполнен объемом испытываемых чувств, потому что это подавляет, потому что я на грани того, чтобы целовать нежные руки в лихорадочных мольбах навечно остаться мной, стать моей, сделать меня своим.

Так нельзя. Нельзя. Так правда нельзя. Я не могу.

Меня ломало по ней прежде, но спасением являлась кратковременность встреч, какая-никакая дистанция, а сегодня расстояние стерлось в порошок, и это не то, к чему я был готов, хотя я не понимал, что настолько готов не буду. С Френсис мне требовалась последовательность, миллиметр по миллиметру, не разом одним грузом, я едва ли справлялся с касанием плеч, переваривал и ощущал растерянность. Это крайне тяжело для объяснения.

Суть в том, что я не имею права относиться к ней паршиво, катать на эмоциональных качелях, стать тем, кто ухудшает, а не улучшает. Мерзко вести себя не по-мужски, кошечка достойна получать прекрасное и никогда ужасное. Но я полон дерьма и ни черта не ориентируюсь в этом лесу, учусь на ходу. Поэтому, когда шаг неожиданно превращается в неистовый бег, ноги спотыкаются, наступает паника.

И я часто вспоминал маму за последние полтора часа, что также разносит в щепки. Думал о ней по причине того, что отбросил обыденную отстраненность, выкинул похуизм, был тем, кем боюсь быть — собой, настоящим.

Отвратительно больно.

Нещадно.

Я проглатываю убийственную тревогу и кусаю губу до крови, протяжно выдыхаю, возвращаю контроль. Игнорирую всего себя в принципе. Постепенно получается. Поворачиваюсь к кухне. Друзья шепчутся на натянутых тонах. В мимике Альмы сквозит разочарование. Мориса стабильно клинит в таких перепалках: он убежден, что правосудие вершится так, как вершу его обычно я, как вершили его прежде мы вместе, а Альма опирается на гуманность. Считает, что хорошего человека от плохого отличает соблюдение законов и морали. Я давно не спорю, молчаливо придерживаясь своей политики. Друг же отстаивает позицию с лихвой. Он во всем нежен, внимателен и добр по отношению к любимой. Но эта тема неизбежно вызывает всплески.

Они настолько увлечены, что даже не замечают, как я беру кошечку на руки и уношу в спальню, перекладывая в постель. Платье испачкано, но я попрошу помочь с переодеванием Альму. Френсис, по крайней мере, пока не разрешала эту вольность мне. Я не хочу быть тем, кто совершает что-то против ее комфорта. Я не хочу быть ими.

Пульс стучит в ушах. Открываю шкаф, достаю первую попавшуюся футболку. Конкретно тороплюсь, чтобы девушка не почувствовала себя брошенной. Я должен вернуться до ее пробуждения. Быть недалеко, когда откроет глаза. Потому заземляю губы на щеке перед уходом, шепча тихо-тихо:

— Я поступлю, как следует, и приеду обратно. Прошу тебя... прости, что допустил такое. Мне очень жаль, — рот сводит на мгновение, а голос опускается до самого неразборчивого, подрагивающего шепота, — И мне очень жаль, что я никогда не смогу сказать тебе одну вещь, которую ты заслуживаешь слышать ежедневно от правильного человека. Потому что я неправильный, Френсис. Прости меня и за это.

Кое-как, с горем пополам, я оттаскиваю себя от нее — в этом и состоит моя личная беда. Чем дольше, тем глубже. Уже не отрицаю чувства. Бессмысленно изгонять закрепившееся. Да, нравится, да, привязан — голая правда. Но мы до сих пор противоположны, не можем быть едиными — порой забываю об этом, пускаюсь на самотек, превращаясь в глупца. Френсис не нужен такой, как я. И мне не хочется узнать это из нежных уст слишком поздно, когда растворюсь во всем, что с ней связано.

Потому что если бы она знала, чем я вот-вот займусь, никогда бы не прибежала сюда. Назвала бы монстром — здесь действительно нет преувеличения.

Клянусь, эти уебки получат по заслугам в полном, блять, объеме.

Глава 13

Довольно удобно хранить в багажнике канистру с бензином, лом, изоленты, жгуты и веревку с лопатой. Вожу данный набор в Мустанге ежедневно. Порой он пригождается — если встречаю урода, учить которого нет времени, а вот проучить обязательно нужно.

Например, был один случай: заехал на заправку поздно вечером, стою у Форда, вставил в бак шланг, ничего необычного. Сбоку паркуется красивая женщина: автомобиль старенький и побитый, совсем не соответствует роскошной укладке. Ей явно хочется жить лучшей жизнью, что заметно во всем, начиная с макияжа для ковровой дорожки и заканчивая поддельной сумкой Шанель. Уверен, она всегда бережет отговорку про то, что тачка вообще чужая, временная замена любимой БМВ, хотя отговариваться никто и не просит. Все так и есть: незнакомка улыбается мне неловко, юбку одергивает и шурует виляющей походкой к кассам, цокая каблуками. Я думаю: ладно, ближайший час ничем не занят, можно потрахаться. Потому жду даму для разговора. И все бы шло как по маслу, мы завели диалог, я включил флирт, однако в беседу встрял пьяный мужлан. Подошел и шлепнул ее по заднице, говоря о том, какая встреча неожиданная, «сколько лет сколько зим». Лом пригодился через секунду: неинтеллигентно обращаться так с девушками и нехорошо прерывать меня. Уебок получил сломанный нос, а я страстный благодарственный секс через полчаса. Почти все остались в плюсе.

Другая ситуация гораздо стабильнее, подобное происходит чаще всего. Отбираю нелюдей на мероприятие, для схватки. Читаю письма: многие из них содержат истории про насильников. Девушки пишут о том, что хотят возмездия для тех, кто обошелся с ними жестоко. Только сливкам общества, как показывает практика, не нравится смотреть бой между молодыми соперниками — в них буйства больше, могут кидаться оскорблениями в сторону публики. Но наказать их надо. Мимо пройти не могу. Зову Мориса, и мы едем вылавливать мразей, чтобы позже закопать их в лесу. Денег за такое не беру. Считаю волонтерством. Кто-то же должен этим заниматься. Или вы думали, что кару преподносят небеса? Нет, небесам на все плевать.

Так вот, к чему веду: мне нравится веселье. Убивать мудаков — любимое хобби. Поэтому сектантам реально не повезло. Разозлить человека, на счету которого сотни трупов — очень смело. Но привести этого же человека в ярость — безумство. А я, блять, правда в ярости.

Морис тоже. Ко всему прочему, я отказал ему в совместном правосудии, из-за чего Альма выдохнула полной грудью и без звука прошептала одними губами: «Спасибо». Но друг был, мягко выразиться, несогласен.

— Ты ахерел? — отчеканил он в полтона, чтобы не разбудить кошечку, — Мы всегда делаем подобное вместе, тем более тут дело касается Френсис...

— Палишь сам себя, — почти пропел тихим голосом я, доставая пистолет из комода.

— Морис Легран, ты что, черт возьми, продолжаешь ездить с этим психопатом на ваши расправы?! — выдавила Альма в гневе, отчего парень закоченел и прекратил быть живым.

Ну, да. Ее не поставили в известность. Какая драма.

— Не психопат, а эмоционально холодный гений с радикальной моралью, — поправил я, гримасничая и щелкая перепроверенной обоймой, — Сколько раз повторять? Прекрати применять ко мне дешевые термины.

Таким образом, Морис остался в квартире. Альма схватила меня за локоть в пороге и дернула назад, отчего я обернулся с насмешливым выражением по типу «ты серьезно попытаешься?». И она попыталась.

— Напишите заявление в полицию. Пусть с ними разбираются по закону. Посадят в тюрьму. Хватит уже брать на себя новую и новую кровь. Мы живем в современном обществе, Флойд...

— Может, мне еще чай попить с их государственным адвокатом, на которого они имеют право?! — отрезал я жестче через зубы, и подруга поджала губы, — Иди воспитывай своего парня. Мне чушь не впаривай.

Конечно, Морис вынудит извиняться за грубость. Просто вежливо отсрочил нравоучения, дабы не откладывать расправу. Потому я открыл дверь и пересек порог, но вдруг услышал в догонку:

— А дети? Что, если там есть дети? Их тоже убьешь?

Как удобно манипулировать сектантскими опездолами. Просто чудо! Отвечать на это не было желания: не повернулся и спустился по лестнице без слов. Сел в машину, дал по газам. И всю дорогу, весь гребаный путь, думал о том, как ошибся. Никогда не страдал деликатностью, но с Френсис выбрал аккуратность. Вот, к чему это привело. Лучше бы силой ее в авто запихнул, тварей перестрелял, а дальше бы объяснял, что поступил верно, к психологам бы отправил. Да, девушка бы меня ненавидела. Да, это бы ее травмировало. И все-таки данный вариант гораздо мягче, нежели тяжкие телесные. Я бы предпочел презрение с ее стороны, если бы это означало, что она была бы цела. Иногда тебе не дают абсолютно безобидный и мирный исход, приходится выбирать меньшее из зол.

Я думаю, что никогда не буду заслуживать такую, как она, по крайне мере потому, что никогда не перестану быть тем, кто я есть. Френсис рано или поздно начнет задавать вопросы, касательно семьи. Мне не кажется, что девушка забудет мать и отца, а уж тем более сочтет их достойными смерти — неважно, как они с ней поступили, ее сердце добрее и проницательнее. Но я не стану меняться. Возможно, в других аспектах, однако не в этом. Как бы грубо ни звучало, Френсис придется либо принять мою суть — а она, очевидно, на подобное не согласится — либо смириться с тем, что исчезну из поля видимости. Естественно, я не прекращу о ней заботиться. Буду оберегать издалека. Куплю жилье. Разве не удобно иметь человека, который за тобой и твоим благополучием приглядывает? Покупает продукты, душит мудаков, из-за которых ты плачешь, абсолютно всегда зацелует между ног, если позовешь. По-моему, предложение выгодное. Кто от него откажется?

Я тру лицо и глубоко выдыхаю, ненавидя то, что заранее знаю, чем все кончится. У Мориса и Альмы, к слову, схожая проблема: любят, но слишком разные, чтобы быть вместе до конца. Он не хочет жениться, а она о браке мечтает. О чем речь? Все равно расстанутся. Будет трудно: я к Альме привык, не брошу дружбу ни при каких обстоятельствах. Неважно, что у них в отношениях, если она мне, как сестра. Да и Морис бы не хотел, чтобы мы прекращали общаться, уверен. Так ему легче узнавать, в порядке ли она — через наш контакт.

В этом и состоит суть нормального мужчины: без разницы, что вы не сошлись характерами, ты все равно будешь оберегать ее, как и пообещал. Я давно знаю это правило, но не предполагал, что у меня появится человек, к которому оно применимо. Поэтому пусть Френсис называет меня извергом позже: не имеет значения. Моя роль — защитить. Неизвестно, какие «сюрпризы» сектанты устроили бы вновь, не будь они мертвы. Я что, должен положиться на милостыню камня или чему еще они там молятся? Нет, пошло оно нахуй. Серьезно: мне поебать. Сожгу всех.

Трасса, по которой она бежала, воспринимается пыткой. Я мог спасти девушку хотя бы от стертых ног, не реши мой чертов организм вырубиться. Каждый раз, когда осознаю это, в груди сворачивается ком омерзения и боли. Без понятия, как в зеркало отныне смотреть. Буду видеть там лгуна, который подвел. Я ведь обещал сам себе, что сохраню. По итогу сделал лишь хуже.

Я знаю, что в любом случае привнес благо своим появлением: Френсис не выйдет замуж за тирана и не превратится в инкубатор для сектантских малышей. Но, вместе с тем, ее пытались повесить за связь со мной. Я не могу вообразить, какой ужас ей пришлось пережить, и хочу забрать это себе. Абсолютно все: от психологических травм до физических ран. Разумеется, твари не смогли бы провернуть подобное со мной. Силенок бы не хватило. Я говорю про то, что желаю пережить уже случившуюся боль за нее. Чтобы у кошечки ничего не болело.

Но это невозможно.

У меня душа, блять, разрывается и воет от того, что я нихера не могу изменить.

Паркуюсь на привычном месте. Достаю телефон, чтобы отправить нужному контакту координаты. Пишу: «30 минут». Получаю: «Принял». И, наконец, выхожу из машины. В уши сразу поступает хор голосов, словно молитва читается одновременно сотней уст. Звук исходит из церкви, в окнах которой горит свет — свечи зажжены. Погодите...

Они правда облегчили мне задачу и собрались все вместе?

Отмаливают побег Френсис в ночи единой пиздобратией. Я рассчитывал на охоту, но, стоит признать, так удобнее, хоть и менее страшно. Гораздо увлекательнее было бы кошмарить уродов до инфарктов, разгуливать по улице, жутко присвистывая, и отрезать головы тех, кто неудачно сыграл в прятки. Но имею то, что имею.

Я им сейчас все грехи отпущу.

Надеюсь, они радушно поприветствуют проповедника Маккастера: с орами, воплями и визгами.

Гнев скребет горло, заставляет дышать невпопад. Я открываю багажник и достаю лом с канистрой, а сложенную веревку перекидываю через плечо. Параллельно закуриваю сигарету, чтобы хоть как-то прийти в норму, сохранить контроль. Чеканю обувью по иссушенному торфу и подхожу к зданию, чтобы засунуть металлический инструмент в ручки дверей — так никто не выберется. Из щели снова доносится скорбное и фанатичное:

— О, святой Первый Муж, прости нас за то, что не обуздали пошлость юной души, что позволили плесени....

Топором зарубить мало.

Я смыкаю зубы и открываю канистру, выплескивая из нее бензин на белые стены. Следом иду к окнам без малейшей попытки быть скрытным, чтобы облить другую сторону церкви. Нос забивает сладковатый химический запах. Протираю глаза от табачного дыма, который клубился из сигареты, вставленной меж губ, и вижу, как уебки склонили головы. Они плачут и повторяют одну и ту же мантру с надрывом. Сралля Дик стоит за тумбой, тоже потупив взгляд. Кажется, весь трясется.

Значит, он понимает, кто за ними придет.

Ему страшно.

Как же это приятно.

Хоть что-то теплое душу обволакивает. И я искренне благодарен, а потому спешу отплатить тем же: согреть чужие сердца. Отхожу подальше, чтобы бросить сигарету щелчком пальцев, после чего огонь резко вспыхивает с характерным залпом, поражая доски. Стена дома, еще секунду назад находившаяся в ночном отблеске мрака, озаряется зловещим оранжевым светом. Слабое колыхание ветра подхватывает горячие языки и несет их к дверям, а потом к крыше — все происходит за секунду, и я просто скрещиваю руки на груди, наблюдая за тем, что будет твориться с их гребаными лицами. Надеюсь увидеть настоящую жалкую беспомощность и дикий страх. Они должны испытать то же, что заставили испытывать ее, и намного масштабнее.

Так и происходит. Сектанты мигом затыкаются, а затем вопят. Внутри начинается паника: я слабо вижу из-за пожара, но слышу ярко. Их истеричные выкрики служат блаженством посреди океана щемящего терзания. Пламя вертится ввысь, охватывая новые и новые участки сухого дерева, которое трещит и гудит. Жар вынуждает попотеть и меня. Я стираю капли пота со лба и снова закуриваю сигарету кофейного Chapman, довольствуясь тем, что ублюдки пытаются выйти через дверь: толкают ее с нечеловеческим воем, не понимая, почему она не открывается.

Действительно, почему же?

Бедняжки.

Огонь проникает внутрь, сея больший хаос. И в кои-то, сука, веке, они догадываются валить через окна. Я-то думал уже самому их разбить, потому что стоять и любоваться фаер-шоу наскучило.

Первый кандидат ломает стекло телом, выпрыгивая и падая на землю с криком о помощи, ведь непослушное пламя вцепилось в его платье обжигающей хваткой. Я достаю пистолет из-за спины четким рывком, в то время как еще несколько тварей стремятся наружу, и навожу дуло, без колебаний выпуская пулю за пулей в спины, чтобы выродки горели и мучались, не померли сразу. От этого действа смертники сходят с ума пуще прежнего. Они правда считали, что спасутся.

— Проповедник, что нам делать?! — ревем вопрошает мужской голос, — Что нам делать?!

Да, Сралля, подскажи им. Давай, мне интересно.

Огонь лопает окна. Осколки разлетаются по сторонам. В нашем штате запрещено даже швыряться бычками: погода шпарит, воздух сухой. Пожары — частый инцидент. Я банально знаю, что предпринимаю: так было, так есть и так будет.

— Оставайтесь... оставайтесь смелыми! — совершенно ссыкливо отвечает святоша, безнадежно, в слезах, — Выбирайтесь! Все, прямо сейчас! Я — последний! Замкну наш круг!

У меня с собой две обоймы. На каждого хватит. Как же он надеется на иное. Это забавно. Я без преувеличения покачиваю головой со смехом от абсурда.

Со злорадным смехом, ведь он не знает, что я запланировал и какая тяжкая ноша ему выпадет.

Но как бы ни было прекрасно лицезреть их отчаяние, я хочу поехать к Френсис как можно быстрее. Вернуться и заботиться о кошечке всеми способами, которые окажутся действенными. Я все еще не лучший человек для нее, но то, как она прижималась ко мне, означает, что ей необходимо именно мое присутствие. Ни Альма, ни Морис, ни кто-либо другой. Френсис хочет меня, и я буду у нее столько, сколько потребуется.

Мы знакомы не так давно, но уже на данном этапе мне горько от того, что это не взаимно.

— Выходите, либо сгорите, — тороплю погромче, и они затихают на секунду, — Там пекло ада. Тут — я. Выбирайте, кто страшнее.

Нельзя допустить, чтобы проповедник предпочел превратиться в прах. Этого слишком мало для расправы. И он плаксиво кричит, заикаясь и кашляя от дыма:

— Вы... Вы не понимаете! Она сама! Она пошла не тем путем! Мы ничего плохого не сделали! Пожалуйста! Ум-ум-умоляю!

Ничего плохого не сделали.

А знаете... да пошел этот самоконтроль к черту. Тут близких нет. Могу стать монстром.

Я постоянно даю по тормозам, чтобы не чувствовать безнаказанность, хотя мне известно, что наказать меня никто бы не смог. Связи с верхушками, деньги, власть, компромат на неугодных — все это делает меня неуязвимым. Но мне не нравится чувствовать себя извергом, хотя Альма твердит об обратном. Я неизменно считаю, что занимаюсь достойным делом. Тем не менее у всего есть границы дозволяемого, и ты конкретно можешь поехать башкой, если регулярно будешь превращаться в зверя. Это не то, чего я хочу.

— Хорошо, — отвечаю, перекрывая тоном треск пожара, и выкидываю окурок, — Просто выйдите, встаньте на колени и извинитесь. Предлагаю свою щедрость один раз.

Им уже некуда деваться: пламя ломает крышу. Потому все вытаскиваются наружу, ноя от ожогов, спотыкаясь об землю, дабы добежать до меня, подальше от огня, и рухнуть подле ног, свесив сальные головы. Очень послушные: никто не попытался ринуться прочь. Видимо, на решение повлияли три обгорелых трупа, которые заставили их рыдать во все горло.

Проповедник падает ближе всего, а за ним выстраивается дюжина человек. Кто-то спрятался в домах, не был на службе, а кто-то остался сгорать заживо — сужу по ору внутри здания. Они хныкают и неистово содрогаются в плечах, пока церковь позади полностью скрывается за дьявольскими языками. И я уже собираюсь дать инструкции, как вдруг слышу нарастающий топот двух ног со спины. Они серьезно? Господи, блять, ну как можно быть такими тупыми?

Я прикрываю веки на секунду и втягивают жаркий кислород через ноздри, прежде чем развернуться и всадить пулю в лоб молодой девушке, что неслась напасть... с серпом. Мило.

Она падает замертво, роняя острый предмет около моей обуви, и сектанты синхронно взвизгивают, закрывая уши и приклонясь еще ниже. Эта дура действительно помогла мне, между прочим. Так щедро принесла инструмент — он куда лучше ножа, что лежит в заднем кармане джинсов. Я бы даже поблагодарил ее парой слов, если бы еще дышала.