Спаси меня грехом

— Френсис, я до сих пор не жалею, что избил его. Прости, но мне правда не жаль. Тебя обидели, а те, кто делает тебе больно, будут иметь дело со мной: безоговорочно, всегда, — в нем сквозят оправдания, несмотря на посыл фраз, и я ежусь, пытаясь анализировать находу, — Но я жалею, очень раскаиваюсь за свое поведение, касательно тебя. За то, что напугал. За крики. За ультиматумы. За то, что бросил на неделю. Я не должен был так поступать и впредь не поступлю. Прошу, прости меня... — он прерывается на секунду, перебивает сам себя, — Стоп. Тебе холодно?

Я закусываю губу, взвинченная потоком его искренности, и слабо киваю, после чего моментально слышу то, что он сам сдержать не сумел:

— Можно тебя согреть?

Так... на чем тут сосредоточиться? Умоляю, Флойд, позволь переваривать реальность поступательно.

Я раскрываю рот, физически чувствуя, как время поджимает. Мне критически важно взять паузу, дабы обмозговать его извинения, однако в эту ночь каждая секунда является роскошью. Потому определяюсь: осмыслю дома. А пока... каким образом он там запланировал предотвратить болезнь?...

Мои плечи приподнимаются, и я вкладываю всю имеющуюся мощь для одного скромного, дрожащего вопроса:

— Как?...

Не вру: Флойд бы рухнул на пол от обретенного дара речи. Я вроде бы усвоила, что он за общение меня не бьет. Проблема в другом: парень не тишианец. Перекидываться с ним предложениями — запрет. Но я ведь и без того все на свете нарушила...

Он шумно сглатывает и вбирает кислород через нос. Колеблется. Наконец, отвечает неровное и глухое:

— Объятиями.

Пульс отключился.

Даже в глазах потемнело.

Я застываю и кусаю внутреннюю сторону щеки, вылупляясь в дощетчатый пол. Такое ощущение, будто мои органы задушили. По телу разливается то жар, то холод. Предсмертная горячка.

Мама иногда обнимает меня, но это нельзя назвать приятным. Если обнимусь с Флойдом... остатки здравости потеряю точно. Чувствовать его запах так близко... быть в его тепле... да я же в обморок свалюсь.

В череп сразу просачиваются навязчивые упреки, самобичевание, слова «грех», «плесень», «неправедно». Однако... я хочу, чтобы он меня руками укутал. Это плохо, что я того хочу. Кошмар. Отмаливать долго придется...

И все равно я делаю к нему шаг.

Я к нему ступаю, показывая разрешение.

Мне просто нужно быть с ним сегодня. Пожалуйста, простите, мне очень нужно. Обещаю: я искуплю эту ошибку. Буду хорошей матерью. Вытерплю все, что уготовлено. Только дайте мне побыть с этим мужчиной хотя бы пару секунд.

Он рвано выдыхает, а следом вынуждает содрогнуться: без сомнений подходит впритык и обвивает предплечьем, вжимая в себя с нежностью, роняя нос в мои волосы. Я застываю. Коченею. Флойд разбивает в щепки: аккуратно берет одну мою руку, складывая ее у себя на груди, а затем проделывает ту же работу со второй, прежде чем накрыть их своей ладонью.

Все. Пропала.

Пожалуйста, не забирайте меня из этого места. Я там, где хочу быть.

Никогда меня от него не забирайте.

Длинные пальцы выводят узоры на коже. Он поглаживает спину. Губы шепчут в макушку неимоверно пронзительно:

— Прости меня. Пожалуйста. Прости. Не буду так больше. Я по тебе скучал. Только о тебе и думал.

Предложи уехать с тобой снова.

Я всем естеством тебя прошу: предложи.

Флойд, предложи, пожалуйста. Я соглашусь. Сейчас без раздумий. Не оставляй меня здесь. Забери и спрячь.

Его черное худи отдает сигаретами, кофе и тем уникальным ароматом. Торс твердый, хотя на нем мягко, что нелогично. Я плотно сжимаю губы и сбавляют напряжение в теле, чтобы прибиться к нему вплотную самостоятельно, в настоящей безмолвной мольбе, и он задыхается от этого жеста, вдруг смещая голову еще ниже, чтобы приложить лоб к моему виску и проговорить неустойчивым тихим хрипом:

— Ты правда мне дорога, Френсис. Сильнее, чем я думал. Чем я мог бы когда-либо представить. И это чертовски сложно, моя нежная кошечка.

Я едва разбираю его буквы: он относится к ним с опаской, говорит совсем неотчетливо. Мой рот не осилит нормального ответа, потому я отзываюсь действием: боязливо обхватываю его большой палец ладонью, слегка сжимая, и он морщится, потираясь об висок носом, отчего моя кровь бурлит.

Это такой хрупкий момент, что его способен разрушить даже взмах крыльев насекомого. Словно нам обоим больно и хорошо разом.

Во мне нет столько наглости, чтобы проситься к нему. Флойд мог выдать то предложение на эмоциях, что, впрочем, так и есть, по всей видимости. Поэтому мне отведено малое: наслаждаться данной минутой, никак не претендуя на постоянство. Меня уже заранее тошнит от разлуки, а она стремительно наступает с прощальными слогами:

— Я бы так всю ночь с тобой провел, — сжато бормочет, мягко ласкаясь носом снова и снова, обдавая горячим дыханием, — Поверь, ничего сильнее этого я не хочу, Френсис. Но мне надо ехать. Завтра увидимся так же, хорошо? Ты придешь?

— Приду, — заикаюсь, еле сдерживая эмоции.

Он громоздко выпускает кислород и позволяет себе то, о чем не спрашивал: невесомо прижимает пухлые губы к виску, а затем поднимает мою ладонь, чтобы оставить на руке трепетный поцелуй, отчего я сгораю. Флойд буквально тащит себя за шкирку, когда отдаляется и спешно произносит:

— Завтра. В час ночи. Снова тебя обниму, моя хорошая. Добрых снов.

Моргнуть не успеваю, как он исчезает за дверьми. Будто его здесь и не было. Словно я сошла с ума.

Тело гудит от близости. Рассудок затуманен. Часто моргаю и кое-как держу себя на ногах. Что это было? Почему так прекрасно? Разве это реально — испытывать столько фейерверков от соприкосновений с человеком? Мы не в сарае находились. Переместились к звездам, к чему-то высокому, приблизились к недостижимому. Как мне жить со Сраллей, зная, что все годы буду хотеть к Флойду? В миг, когда моя грудь примкнула к его телу. Когда я растворилась в бережной хватке. Когда почувствовала животрепещущую нужду не разделяться до старости. Это убивает.

Меня колотит пуще прежнего. Я запрокидываю затылок и стискиваю зубы, чтобы избавиться от подступающей влаги. Переизбыток минувших минут невозможно переоценить. Но надо возвращаться домой, чтобы не заболеть — иначе наши встречи отменятся.

Я встряхиваюсь и привожу себя в норму. Выныриваю на улицу, где вдалеке заметен любимый силуэт: Флойд садится на мотоцикл, надевает что-то на голову и уезжает по трассе в сторону светящихся построек. Провожаю его отчаянным взглядом: через полминуты на горизонте нет ни намека на парня. Это печалит, но я подбадриваю себя обратным отсчетом: все меньше и меньше времени до следующей встречи, минус секунда, минус минута...

— Френсис, Френсис, Френсис, — доносится сбоку, и я подпрыгиваю, выкатывая глаза в диком нечеловеческом страхе, замечая Сраллю, что вышел из-за сарая, — А я ведь тебя предупреждал.

Глава 11

Когда я слышу его тягучий насмешливый голос, внутри меня разрастается яма, в которую с грохотом падает сердце. Пульс подскакивает, а тело моментально покрывается холодным потом. Я не могу моргать и дышать. Меня словно поставили лицом к лицу с остервенелым монстром, не предоставив средств для спасения.

Никогда, ни разу в жизни я не переживала кошмар такого масштаба.

Он вбирает кислород, в то время как мне до сих пор не удается, и нерасторопно двигается вперед с расширенными от гнева ноздрями. Страх повышается с каждой секундной, бросая мою душу в панику, и я жалею, что не имею возможности скончаться прямо сейчас, ведь это было бы куда лучше — смерть все равно наступит, просто позже, после пыток.

Он меня уничтожит.

Меня сегодня не станет.

Я не представляла, что осознаю такие горькие вещи в двадцать лет. Мне виделась иная судьба: да, блеклая, да, несчастная, и все же она завершалась естественной гибелью. Сралля не виноват, конечно, его я не виню. Это моя вина, а он лишь справедливо карает за проступки. Но как быть готовой попрощаться с собой в столь молодом возрасте?

Я чувствую раздирающий ужас, как только проповедник подходит впритык и медленно склоняет голову, внюхиваясь в мой запах, довольствуясь мелкой дрожью мученика. Сралле нравится получаемая реакция, он поистине наслаждается тем, во что меня превращает.

— Ты пахнешь иначе, Френсис, — жеманно бормочет, оказывая давление всем своим близким присутствием, — Что вы делали там, м? О чем говорили? Говорила ли ты?

Ему не было слышно и видно.

Я имею хоть что-то. Могу отрицать. Но поможет ли это?... Ложь — огромный грех. Мне стыдно покрываться плесенью вновь, и все-таки я желаю спастись... Это слишком жалкое оправдание. Понимаю.

— Он, — заикаюсь скачущим шепотом, — Он пришел... извиниться. И сказал... что больше не приедет. Я... я молчала...

Сралля перебивает щелканьем языка и вдруг обхватывает челюсть двумя грубыми пальцами, чтобы задрать мою голову к своей и прошипеть свирепым тоном дьявола:

— Не ври мне, Френсис Гвинерра, — я издаю звук ничтожества от того, с каким усилием он тянет мой подбородок вверх, и сгораю от гнета, — Ты терлась об него, иначе бы не пахла мужиком. Дешевая потаскуха, которая кинулась на первый член, что оказал внимание. Я был о тебе лучшего мнения.

Все происходит на бешеной скорости. Я раскрываю рот, чтобы отрицать, но он жестоко толкает меня к стене сарая, не отпуская лицо, и выговаривает фактически по буквам, брызжа слюной от степени ярости:

— Сутки пороть буду, — вынесенный приговор заставляет подавиться отчаянием, — Потом здесь же повешу. Ты испорченная, а значит не нужна. Но пока... — мужчина прикрывает темные глаза на миг, прежде чем расстроено произнести, — Придется тебе поспать, чтобы я все подготовил.

Я не успеваю за его ходом речи, как мой затылок без предупреждения бьют об стену, вынудив шумно проскулить и потеряться в пространстве. Что он творит? Что творится? Мне больно... но проповедник делает это снова, только гораздо сильнее, до треска досок, недовольный неудачей первой попытки. Зрение резко выключается, поддаваясь завесе тьмы.

Распахиваю ресницы с тошнотворным чувством, ощущая вязкость во рту и дикое головокружение. Все плывет. Пахнет... древесиной. Горелым воском. Моя челюсть отвисает, легкие жадно заглатывают кислород, дабы предотвратить рвоту. Я щурюсь и пытаюсь проморгаться, но даже шею трудно ровно держать. Однако не бросаю попыток из-за какого-то инстинкта самосохранения. Жалею моментально. Лучше бы бросила. Потому что первое, что вижу — столб и привязанные к нему руки. Потом улавливаю собственное позорное положение: стою на коленях, в сарае. Это должно быть сном... просто плохим сном...

Я хочу к Флойду.

Он же здесь, да? Мы стояли там, недалеко от дверей, обнимались... я веду размытый взгляд влево и встречаюсь с отцом. Он осматривает меня в бесповоротной ненависти, и нет в нем ни капли милосердия. Сплошное презрение.

А затем кровь стынет по щелчку пальцев: рядом со мной приземляют железный вытянутый таз, фактически стучат дном об пол, по вине чего вода создает волны и частично выплескивается наружу. На бедро попадают капли кипятка, и это вынуждает окончательно погрузиться в реальность, пискнуть от жгучего контакта. Розги замочены: их много, не сосчитать. Пар обдает заледеневшие руки, но не согревает. Меня сейчас ничего не согреет и не укроет. Все, конец.

Теперь я знаю: человек умирает не тогда, когда сердце замирает. Он умирает раньше. В момент принятия, что тебя точно не спасут — ни благословение неба, ни чужая добродетель. Просто точка. Без объяснений, без восклицаний. Ты — беспомощное тело, которое ждет, когда его добьют.

И меня добивать будут долго.

— Хорошо, что очнулась самостоятельно. Я думал, придется будить, тратить драгоценное время, — бормочет Сралля сзади, и мои глаза расширяются, а зубы сжимаются, как только чувствую холодный металл.

Он разрезает ночнушку от поясницы вверх по позвоночнику, выверенной линией, пока одежда не открывает спину полностью. Ножницы издавали характерное лязгание, оповещая о неминуемой трагедии.

Я хочу к Флойду...

Это не просто паника. Мой разум отказывается функционировать. Я пытаюсь думать, но могу только слышать, как что-то грохочет внутри — будто пульс бьется где-то в ушах, в висках, в животе. Безысходность подступает резко, словно судорога. Ноги становятся ватой, но не мягкой, а колючей.

В горле тесно. Пробую сглотнуть — не получается. Рот пересох, язык онемел. Не плачу и не кричу — еще нет. Но слезы уже собираются где-то за глазами, и я даже не определю, это от давления или от того, что мне больше некуда деться.

Все вокруг обостряется, и, вместе с тем, я перестаю быть собой. Есть только ожидание боли. Или вопля. Или чего-то хуже, чего я пока не могу назвать. Страх заворачивается в груди едким комком, побуждая умолять о пощаде, однако слоги не вяжутся от оцепенения.

Я хочу к Флойду. Он терпеливый, касательно меня, и бить бы не стал палками. Может, кулаками, но это быстро, и его надо сильно разозлить, а я бы не злила. Он говорил, что не причинит вред, был нежным и ласковым, я помню. Тем не менее мужчины имеют право ударить женщину, и от этого факта не избавишься. Разница лишь в том, что он бы старался себя сдержать всеми способами, а Сралля вообще не сдерживает.

Сегодня меня повесят, предварительно превратив в истекающее кровью создание.

Я хочу к Флойду.

Чем больше я повторяю это внутри себя, тем сильнее слезы грозятся скатиться по щекам. Поэтому я опускаю ресницы и плаксиво морщусь, когда слышу, как проповедник подходит к тазу и берет распаренные палки. С них капает вода, подсказывая, что все готово. В прошлое наказание, в мои шестнадцать лет, били недолго, хоть и увесисто. Назначили мало ударов, и я знала, что потерпеть нужно немного. Но здесь... никто не обозначал количество, а потому я никак не наберусь смелости для того, чтобы достойно принять исход. Это позор: я заслужила всего самого злого за непослушание, но скулю в душе так, словно меня обязаны помиловать.

— Неужели ты все-таки настолько глупа, Френсис? — вздыхает Сралля, прикладывая к моей спине кончики розг почти ласковым движением, и я заранее давлю всхлип, кривясь, — После избиения Теодора... естественно, я следил за тобой особенно тщательно. Проверял, пойдешь ли ты на такую низость: приблизишься к грязи, которая посмела нанести увечья твоему отцу. И вот я вижу, как какая-то грешная женщина передает тебе записку... — мои вены скручиваются, и я коротко мотаю головой в знак укора самой себе, — А ты, почему-то, не рвешь бумагу. Почему-то отвечаешь не тишианке. Почему-то идешь к погани, к демону, что решил увести тебя от будущего мужа. Если ты правильно помнишь, тебя могут касаться лишь два мужчины: Теодор и я. Помнишь ли ты это, Френсис?

Я открываю рот, игнорируя стучащие зубы, и хнычу:

— Да...

Но весь мой мир внезапно сужается до выкрика, как только по спине прилетает первый удар. Кожа полыхает, и я изгибаюсь вперед, стукаясь лбом об столб, издавая пронзительный скулеж. В ушах звенит, будто огонь прокатился по нервам, оставляя за собой пульсирующую, расползающуюся боль. Слезы моментально рвутся наружу — не от жалости к себе, а от дикого шока, от того, как быстро и безжалостно муки становится центром всего.

Я хочу к Флойду!

— Тогда с какой стати ты, помня об этом, обтираешься об чужого недочеловека?! — басом орет он и замахивается снова, отчего дыхание замирает на секунду, прежде чем тело получает новую рану, запястья пережимаются из-за веревки, которую я дергаю в бреду, рыдая навзрыд, — Заткни рот! Или хуже будет.

Куда хуже?!

Я хочу к Флойду! Я хочу к нему! Флойд, забери меня, умоляю, прошу, пожалуйста! Пожалуйста!

Дверь сарая скрипит. Мигом поворачиваю тяжелую голову в надежде, заливисто и грузно дыша, ища истеричным взглядом парня, но натыкаюсь на мать. Она встает рядом с отцом, который абсолютно спокоен, и я сразу ною:

— Мама, мам, помоги мне, мам...

Бесполезную мольбу заменяет истошное мычание: проповедник замахнулся, вновь рассекая плоть. Я пытаюсь не орать, пытаюсь быть угодной, пытаюсь не ошибаться снова, однако надменные слова мамы вытаскиваю из горла надрывный всхлип.

— Ты заслужила. И я больше не твоя мама. Мне грязная дочь не нужна.

Вот, какова их позиция. Я знаю, что виновата, знаю, что оплошала, но так ведь нельзя, так нельзя! Всегда старалась быть хорошей, все-все выполняла, не перечила. Зачем убивать меня за один проступок?

Но все опять концентрируется на терзании. И опять. И опять. Он бьет в те же места, целится в прежние рассечения, ненавидя меня всецело. Попутно ворчит о том, какая я отвратительная:

— Посмотри, до чего ты довела! Посмотри, что мне приходится делать! Как ты могла так со мной поступить?!

Потом смеется. Правда, он смеется. Каждый раз, когда я содрогаюсь и скулю через сомкнутые губы, роняя поток слез на деревянный пол. Моя кожа онемела. Я перестала считать на цифре «двадцать три». Ничего не прекращается. Проповедник постоянно меняет розги: они ломаются после двух-трех ударов, треща.

Я хочу к Флойду.

Мы сидели на втором этаже. Мы обнимались на первом. Все было хорошо. С ним было хорошо. Я хочу к Флойду. Я хочу к Флойду. Я хочу к Флойду. Я хочу к нему, пожалуйста.

Сралля все же берет перерыв. Он уходит вместе с моим отцом, и через приоткрытые двери я вижу солнце. Значит, сейчас день. Наступило время проповеди. Сколько меня били? Сколько часов? Все размыто. Реальность мутная. Мозг работает лишь на пару процентов.

Я хочу к Флойду. Я просто хочу к нему. Он же приедет в час ночи. И он меня заберет. Возможно. Я очень попрошу, чтобы забрал на время. На денек. Потом не буду мешать.

Меня мелко трясет, на лбу кошмарно много пота. И шоковое состояние побеждает. Сознание выключается, как и тогда, при столкновении затылка со стеной.

К жизни возвращает очередной удар. Я распахиваю глаза, тут же бросаясь в слезы и крики, потому что ужас не прошел. Я надеялась, что умру, когда веки опустились. Но я все еще тут. Вокруг расставлены свечи. Уже ночь. Меня тошнит. Невероятно тошнит. Горло содрано. На спину словно вылили кипяток. Я не чувствую кожные покровы. Это хуже, чем ад. Я представляла то грешное место иначе.

— Запишите в летописи, — торжественно произносит Сралля кому-то, и я кое-как поднимаю взгляд, чтобы заметить всю общину, стоящую в полукруге, — Время повешения полвторого ночи. Причина — измена устоям Тишианства, развратное поведение...

Дальнейшие слова не слышу.

Накрывает одно громыхающее осознание: Флойд не приехал.

Флойд ко мне не приехал.

Моя челюсть скачет, а рыдания неожиданно пронзают весь сарай, как будто я превратилась в дитя, которого бросили на произвол судьбы.

Флойд ко мне не приехал, Флойд не приехал, он не приедет, он меня не спасет, он не приехал, Флойд не пришел, Флойда нет, я одна, я умру, меня повесят, они меня убьют, Флойд не приехал, он не приедет, я одна, его не будет, меня не заберут, я одна, я одна, я одна, Флойд не придет!

— Прекрати выть!

Флойд не приехал, он меня не забрал, я одна, я совсем одна, все, конец, через минуту конец, задыхаться буду, шея свернется, Флойд не приехал...

— Поднимите грешницу, — выплевывает проповедник.

Флойд не приехал!

Кто-то подходит. И еще кто-то. Сралля развязывает мне руки, перерезает веревку на железных крюках ножницами, и мои запястья тут же рушатся вниз, но меня дергают вверх, вынуждая встать на ноги с неадекватным хныканьем. Я в настоящем хаосе. Ничего не разбираю, кроме висящей петли, кроме табурета, кроме мешка, который мне вот-вот наденут на голову. И в момент, когда тканевый пакет приближают к лицу, человек сзади решает перехватить талию поудобнее, ослабляя хватку, отпуская меня на миг...

Я спасу себя сама.

Мои руки отпихивают Сраллю со всей оставшейся силой, а ноги срываются в сторону амбарных дверей. Я толкаю их плечом и вываливаюсь наружу, на темную улицу, падая на колени, но тут же подрываюсь, чтобы бежать вперед. Я не знаю, куда и каким образом, содержимое черепа в том же припадке, но ступни несутся в сторону трассы, по земле, и я задыхаюсь плачем, когда слышу со спины разъяренный голос проповедника:

— Держите ее!

Топот обуви позади разрезает слух. Я не оборачиваюсь, ведь это замедлит темп, и размахиваю согнутыми руками, чтобы ускорить себя, чтобы выжать всю мощь, мной просто руководит бешеный страх. В ноги впиваются камни, щиколотки царапают кустарники, но скоро ступни попадают на асфальт, на трассу, и я ною во всю силу легких от животного испуга, но не перестаю бежать вперед, к городу, до которого слишком далеко.

— Френсис, вернись! — разносится громом.

Я не оборачиваюсь. Я не обернусь. Нет. Нет. Я никогда не обернусь. Я буду смотреть только вперед. Мне страшно. Я должна спасти себя сама.

— Френсис!

Асфальт горячий. Он натирает голые пятки и пальцы, но я не сдамся, я буду бороться, я за себя обязана бороться, я не хочу, чтобы меня повесили, я не хочу!

— Остановись, живо! Я приказываю тебе остановиться!

Все мужчины общины, все они следуют за мной, они рычат и ругаются, догоняя, и все же у меня была фора. Я не обернусь, я буду бежать, не оборачиваясь, я выживу, я, я, я правда, я, у меня получится.

Платье развевается, обволакивая слабое тело, хотя ветра нет. Я не умею бегать, я никогда не бегала, однако бегу, дергая локтями на импульсе. Зрение до сих пор размыто из-за слез, они не перестают литься, я себя не контролирую, все слишком неотчетливое, кроме нескончаемых оров. И оры приближаются. Потому что приближаются они. Приближается проповедник.

— Тварь, я тебя все равно убью! — его доведенный до невиданной ярости тон звучит недалеко, — Ты не имеешь права уйти от нас!

Я не сдаюсь и не сдамся, я себе помогу, я себя спасу, я должна, я должна, должна! Сердце не выпрыгивает наружу, оно рвет грудь и долбится в попытках покинуть свое место. А город до сих пор далеко, мне нужно продержаться полчаса, там будут другие люди, там будет где спрятаться, там, там, я там спасусь, я не вернусь обратно...

Меня резко хватают за волосы и плечо, тащат назад, затылок запрокидывается от чужой жестокости, но рука самостоятельно заносится грубым рывком, чтобы ударить локтем, чтобы бороться, и мужчина отцепляется на миг, благодаря чему я могу мчаться снова, вырвавшись из неудачной хватки. Они кричат, они меня нагоняют!

— Френсис, остановись!

Я никогда не остановлюсь, лучше расшибу лоб об землю и умру сама, чем полезу в петлю. Мне страшно, мне очень, очень страшно, мне так страшно, мне невероятно страшно... вдалеке виднеется машина. Фары ослепляют все больше и больше с каждым метром. Это Флойд? Это Флойд? Он за мной? Он меня заберет? Это Флойд?!

Флойд!

Автомобиль вынуждено тормозит, ведь проезд закрыт мной и бегущей толпой. Но никто не выходит. Это не Флойд. Не он. Это не Флойд, нет, нет, нет, не он. Я кидаюсь на железо, вопя сырым и измученным заиканием:

— По-жалуйста! Помогите... помогите мне!

За рулем сидит незнакомый мужчина. Он сжимает круглую штуку и просто отводит взгляд, не собираясь выходить, ожидая, когда дорога откроется, и у меня нет времени умолять, потому что рядом разносится:

— Никто тебя не спасет! Вернись! Френсис!

Я истошно выпускаю кислород и захлебываюсь хныканьем, набирая скорость вновь, но через пару минут падаю на шершавое покрытие, пыльное, спотыкаюсь, раню ладони, кашляя и трясясь. На меня тут же валится здоровое тело, толстые руки впиваются в бедра, волочат назад, я бьюсь щекой об асфальт и кричу, сдирая ногти, которые бестолково впиваются в твердость. Инстинкты руководят мозгом, я выкидываю пятку, так и не смотря на человека, и попадаю по лицу, раздается хруст, я что-то сломала, он стонет и кряхтит, а я подтягиваюсь на забитые ноги и бегу дальше, не ощущая легких и всего организма, не ощущая ничего, кроме желания выбраться.

Жаркая ночь давит и плющит, по коже катятся соленые капли ледяной температуры, под ступнями тоже мокро, это не пот, это кровь, я не опускаю глаза, чтобы не затормозить, чтобы ничего не затормозило, нельзя останавливаться, мне ни в коем случае нельзя, я умру, если остановлюсь, они меня убьют. Топот стихает, либо отдаляется, в глазах темнеет, и я уже не понимаю, действительно ли выигрываю схватку или просто теряю сознание и напрочь перестаю отображать ситуацию. Прикусываю язык до железного вкуса, чтобы очнуться, мне нельзя падать, меня поймают, мне нельзя!