Спаси меня грехом

— Вот, как все будет, — тяжело вздыхаю, наклоняясь и поднимая серп, — Попробуете кинуться в сторону или тявкнуть лишнее, когда разрешения не давали — ляжете рядом с ней. Стреляю я хорошо, в чем у вас уже не должно быть сомнений. Верно?

— Верно! — всхлипывает один за другим, — Верно! Да!

Какие противные голоса.

— Отлично, — фальшиво поощряю, — Теперь... вот ты, — указываю острием на случайного мужлана, — Да, да, ты. Подползи ко мне. Ну же. Не бойся. Я говорю: ночь щедрости.

И это не ложь. Просто... щедрости для меня. Сам себе руки развязываю и делаю, что душе угодно. Сегодня можно. Сегодня нужно.

Вы не можете осуждать меня за то, что я ломаю тех, кто к этому подвел. Они совершали зло, а потому получили зло. Их смерти — всего лишь последствия принятых прежде решений.

Ублюдок колеблется, и Сралля озирается, чтобы прошипеть через нытье:

— Выполняй, что он говорит!

Да ты ж мой помощничек. Не волнуйся: за это помилования не получишь.

Через секунду я вкатываю губы в рот, дабы не расхохотаться от того, как сектант встает на четвереньки и нелепо ползет ко мне. Тут же хватаю его за шкирку и снова поднимаю на колени, только лицом ко всем, спиной к себе, и он задыхается от испуга, а следом все присутствующие захлебываются слезами, ведь я окутывают заплывшую шею серпом и жеманно бормочу:

— Проси прощения. Если мне понравится, я тебя отпущу.

Спойлер: мне ничего не понравится. С возрастом стал прихотливым. Такое случается. Разве можно винить?

Однако он наивен, находится в безвыходном положении: шлепает сырыми губами, потеет и отстукивает сопливые раскаяния.

— Прости меня, я виноват, я, я, я....

Бестолковые слоги, которые даже не слушаю толком. Пепел летает по степи, ласково оседает перьями на мои плечи. Копоть раздражает роговицу, и все же костер того стоил. Кто бы знал, к чему приведет мой первый приезд сюда. Кто бы знал.

— Я поступил плохо... я плохо... — нескончаемо мямлит он, икая.

— Какой позор, — перебиваю, укоризненно помотав головой, — Надеюсь, следующий порадует меня больше.

Он не успевает осознать что-либо, как я убираю серп от шеи и всаживаю конец лезвия в низ живота, чтобы вспороть брюхо выверенной линией и вывалить кишки на всеобщее обозрение. Некоторые сектанты аж падают на задницы, кто-то наоборот коченеет, но все они поголовно погружаются в мрачное молчание. А «несчастный» еще жив: в оцепенении смотрит на свои внутренности и клокочет в горле, принимаясь собирать потроха руками. Ну... скорее пытается их собирать. Вяло поднимает длиннющую трубку кишечника, жалко булькает, чем доставляет мне удовольствие. Но следом идет разочарование: одна мразота подрывается на трясущиеся ноги и истерично несется вдоль разваливающейся церкви, что вынуждает меня щелкнуть языком и поднять пистолет. Идиот сразу падает от выстрела в затылок, и я стискиваю зубы, рыча и морщась:

— Я же, суки вы ебаные, предупреждал!

Пространство погружается в непреодолимый скулеж: они зажимают себе пасти, дабы не шуметь, однако животный страх сильнее прочих чувств. Как это ничтожно: пытать невинную девочку, но ныть, когда пришла справедливая расплата. Я их всех как свиней зарежу, а Сраллю, который уткнул лоб в землю, оставлю на десерт.

Пихаю вскрытую немощь ногой, и он плюхается на россыпь собственных органов. Нелюди отпрыгивают или отшатываются в стороны, мыча в ладони. Это бы радовало меня от кончиков пальцев до макушки, если бы не мысль о том, как Френсис страдает. Ничего не будет достаточным, чтобы восполнить баланс. Никакой их ужас не сравняется с ее ужасом. Даже если бы я терзал каждого годами, все равно было бы мало. Это раздражает. Я вдыхаю горелый воздух, протирая глаза, и опускаю плечи в усталости, спокойно командуя:

— Ешьте.

— Что?! — судорожно вопит какой-то лысый мужик, — Что ты...

И вновь: целюсь, выстреливая в непослушный череп. Затем оглядываю оставшихся доходчивым образом. Нелюди смотрят на меня не как на дьявола, а как на верховное исчадье преисподней всех легенд. Наконец-то сообразили, кто есть кто. Почему для этого потребовалось так много времени? Мне кажется, все было понятно еще на той мирной проповеди, где я открыто предупредил о последствиях. Внятно запретил обижать девушку, но они замучили ее до беспредела. Чему теперь удивляться?

— Ешьте, — дублирую приказ и ловлю буквально самый растерянный взгляд Сралли, отчего пожимаю плечами, — Просто хочу посмотреть. Это должно быть... занятно.

Через полминуты оцениваю процесс: колупаются в кишках, подносят ко рту, ведь я принуждаю дулом оружия, засовывают в пасть, блюют, что-то стараются прожевать, обляпываются в крови. Под не стихающим пламенем это выглядит поистине превосходно. Переплюнул кровавые сцены жутких фильмов. По крайней мере правдоподобности здесь больше: слезы настоящие, как и чавканье.

Мне не занятно. Естественно, нет. Мыслями возвращаюсь к израненной Френсис в моей постели.... Теперь в нашей постели. Это ее дом, хоть она того пока не знает. Кошечка там не гость. И сколько же плача впитают стены квартиры. Как трудно ей будет на утро. Я ее даже обнять не смогу: к спине правильнее не прикасаться. Это пытка.

Кривлюсь и переключаюсь на происходящее. Достало слушать мерзкий плач, молящий о пощаде. Отец Френсис, кстати, хныкает особенно громко. Давно его заприметил и тоже приберег на сладкое.

Время в телефоне подсказывает, что нужный человек приедет через десять минут. Стоит поторопиться, а потом вернуться к той, с кем теперь делю один дом...

От мысли, внезапно пришедшей в голову, желудок неожиданно опускается. Что бы Френсис подумала, если бы увидела меня таким? Я имею в виду... да, она бы перестала хотеть меня знать, как и рассуждал ранее. Но испытывала бы она... испуг? Боялась бы меня? Решила бы, что я способен сотворить нечто подобное с ней?

Это допущение сеет в груди пургу колючей тревоги. Потому что я бы смог вынести ее отвращение, однако увидеть страх за собственную жизнь в красивых глазах... без понятия, как бы с таким справился. Никак, полагаю. Распался бы и погиб. Ей же не объяснить, что моя темная сторона никогда не проявится в нашем контакте. В конце-то концов я не поехавший псих, коим называет меня Альма. Имею спектр чувств, порой испытываю сострадание, мне бывает больно, и я искренне переживаю за тех, кто дорог сердцу. Но Френсис... Френсис бы в это не поверила, лишь однажды убедившись в обратном.

Однако она не узнает, а потому я могу продолжать правосудие. Так что снова заставляю извиняться всех поочередно, отвлекаю от ужина, а после перерезаю глотки. Остается только два урода. К моменту, когда вокруг валяется гора трупов, они теряют рассудок: на лицах безумие, смешанное с истерией. То, что надо. То, чего я и добивался.

То, чего они заслужили.

— Итак, — прочищаю горло, отпихивая от себя труп в десятый раз за ночь, — Кто из вас пытался повесить мою женщину?

Они переглядываются между собой в припадке. Отец вертит шеей, а Сралля вопит:

— Он! Он пытался! Я ее вообще спасти хотел! Да! Так и было!

Наглый пиздеж. Я так глуп по его мнению?

— Ну, значит ты и иди сюда, — бормочу, снимая кольцо сложенной веревки с плеча, пока отец девушки громыхает в рыданиях и отнекивается, перекидывая вину на проповедника.

Он пытается уползти от меня, карабкаясь через тела. Не получается. Я подхожу ближе и перекидываю веревку через шею, прижимая затылок к себе и затягивая импровизированную удавку. Напрягаю предплечья, отчего мужик хрипит. Я душил уебков десятки раз — это не мой любимый вид истязаний, слишком заезженно, но сейчас на размах нет времени. Гнида вцепляется пальцами в плетения, безуспешно стараясь создать приток кислорода, пока я наклоняюсь к уху и выдавливаю весь скопившийся гнев:

— Поверь, если бы я знал, как ты мучал ее в другие разы — а я уверен, что другие разы были, — ты бы не умер так быстро. Я способен на гораздо большее, чем то, что происходило сегодня, и ваш любимый проповедник скоро в этом убедится, — Сралля раскрывает рот, вот-вот ринется бежать, но я смотрю на него с предупреждением, и он плюхается на землю, сворачиваясь от неминуемой участи, пока папаня бросается в предсмертную лихорадку, — Вот, что ты хотел сделать с дочерью. Чтобы она ощущала то, что ощущаешь ты в этот миг. И мне, блять, очень не понравился твой план, как видишь...

— Она... будет... гореть, — невнятно плюется он, перебивая меня задушенным хрипом.

Я ослабляю натяжение на миг, ведь все живое во мне застывает при прямой угрозе.

— Что ты сказал?

— Она. Будет. Гор...

Мои руки работают без ведома: сворачивают шею за секунду, не позволяя допиздеть ублюдское бесполезное слово. Довели. Окончательно. Перезаряжаю обойму и всаживаю пули в валяющиеся тела — на всякий случай, чтоб наверняка. И перехожу к Сралле. Он побелел, клянусь: видно даже через кровь на коже. Глаза почти выкатываются от судорог: рискнул бы скрыться, если бы я не схватил копну волос кулаком. Поднимаю на короткие ноги. Тащу к машине. Он на самом деле умоляет. Просит прощения и заливается горем. Но я пихаю его на асфальт и ударяю затылком так, как он посмел ударить ее, отчего проповедник вырубается. Достаю жгуты и изоленту. Связываю на автомате. Как раз в тот миг, когда помещаю ублюдка в багажник, подъезжает знакомый минивэн.

Роберт, блондин сорока пятит лет, выходит на улицу. Безмолвно смотрит на меня. Затем на догорающую церковь: доски здания рушатся с грохотом. Потом таращится на гору жмуриков. Вскидывает одной рукой и вздыхает:

— Флойд, серьезно?

— Нет, пошутил, — фыркаю я, — Чудо технологий. Проектор вырублю, ширму отодвину, и все живы-здоровы.

— Я возьму за каждое тело по тридцать тысяч баксов. Плюс восемьдесят за...

— Как же похуй, — закатываю глаза, — Завтра заедешь в офис. Патриша тебя рассчитает.

Я хлопаю багажником, убедившись, что Сралля оттуда не вылезет, и шурую к домам, пока Роберт вытаскивает черные зип-мешки. Тараканы реально заныкались: в каждом доме звучат выстрелы. Что касается детей... их нет. Я не понимаю, как это возможно, но не придаю значения. Хорошо, что не размножались. Таких нельзя плодить.

Жилище Френсис посещаю последним. Там никого нет. Наверное, ее мать все-таки была одной из тех, кто выбрал сгореть в церкви. Жаль, что не от моей руки. Это ведь почетнее.

Я обхожу комнаты, обводя глазами скупой интерьер, и попадаю в небольшую спальню. Кровать рассчитана на одного человека. Тут спала кошечка. Жила двадцать лет. Полнейшее издевательство: ничего, кроме старой койки, маленького стола и потертого шкафа. Нет, правда. Больше совсем ничего нет.

Эта картина высасывает душу. Я жил в достатке с пеленок. Ни разу не жаловался на что-либо, касательно финансов. Ел качественную еду в обилии, получал все, что желал, был там, где вздумается.

А она была здесь.

Только здесь.

В этом кромешном белом кошмаре.

Сажусь на матрас, будто добивая себя: проверяю, насколько он удобен, и играю желваками челюсти от переизбытка болезненных эмоций, ведь спать на нем — полное дерьмо. Беру подушку тонкую: перья свалялись. Морщусь и резко кладу ее обратно, но вдруг слышу неестественный звук — будто бумага загнулась.

Не говорите, что я найду личный дневник. Не надо ставить меня перед соблазном: читать или уйти. Я ведь прочту.

Мы не станем обсуждать личные границы в данном случае. Мне важно знать, как она жила, и что с ней делали. Понимать, с чем придется бороться, от чего восстанавливать. Разумеется, если бы Френсис писала заметки в нашей квартире, я бы в них нос не совал. Но в текущем положении винить меня не за что.

Засовываю пальцы в наволочку, тут же нащупывая лист. Всего один, какой-то самодельный. Разворачиваю его, свечу фонариком телефона... Господи, кошечка.

«Флойд уехал навсегда. Я его расстроила. Не знаю, как теперь быть. Скучаю очень. Я по нему скучаю. Поговорить не с кем. Поэтому пишу. Плачу. Так глупо. Я глупая. Хочу к нему. За руки держаться. Он не брал за руку, но я бы хотела. Я бы так хотела. Я по нему скучаю. Он не приедет больше. Я его не увижу. Я ему не нужна. Я знала, что не нужна, но все равно надеялась, что ошибаюсь. А он мне очень нужен. Не для чего-то. Просто так. С ним приятно быть рядом. От него тепло. С Флойдом тепло. Но я все испортила. Поскользнулась, ударилась об комод. Папе досталось. Флойд не поверил. Накричал, побил и уехал. Я понимаю, что меня бы он тоже бил. Но лучше он, чем они. Я только сейчас понимаю, что от него получать не так страшно, как от общины. Флойд хотя бы потом согреет. Пожалеет, наверное. Утешит. Я хочу к нему. Я так сильно хочу к нему. Не для спасения. Не потому, что его боюсь меньше. Я просто... он мне нравится. Всем сердцем. Он мне очень нравится. Пожалуйста, пусть он вернется. Прошу».

Я прикусываю губу до металлического привкуса и дергаю коленом. Сижу так еще с минуту, прежде чем выискать карандаш и написать ниже ее почерка свой короткий ответ, сам не зная зачем:

«Обещаю, Френсис. Я больше никуда не уйду.»

Глава 14

Честно говоря, Сралле достанется куда больше запланированного — а планировал я очень многое, поверьте. Но, пока ехал, придумал еще парочку пыток. Исток новой злости кроется в его поведении: он проснулся раньше времени и мычит во все горло, пиная мою любимую машину изнутри. Ладно, хрен с ним с металлом, наплевать. Суть в другом: я вынужден выкрутить музыку погромче, что означает разбудить жителей города раньше будильников. Это как минимум некрасиво, а как максимум бестактно.

Либо я просто ищу причины, чтобы терзать его беспощаднее уже намеченного... да, думаю в этом правда.

У меня все в порядке с математикой, так что дважды два сложилось быстро: реабилитация Френсис займет около месяца — до того состояния, когда передвигаться сможет без помощи и слез. Ей придется претерпевать мучения двадцать четыре на семь, отдыхая лишь в миг работы обезболивающего. Четыре недели адской боли. Тридцать дней без нормального сна, в сплошной агонии. И вот о чем я подумал... разве справедливо допустить тот вариант, где ее страдания длятся дольше страданий проповедника? Это было бы нечестно — позволить ему скончаться так легко. Определенно нет. Потому решено: плачет она — вопит он, плохо ей — крайне херово ему. Весь этот срок, после каждого взмаха мокрых ресниц кошечки, я буду навещать Сраллю по вечерам. А чтобы нам было чем заняться вдвоем, не помешает возить с собой развлекательную программу. Например, набор тяжелых инструментов. Или, скажем, иглы — они бы хорошо смотрели под ногтями. И мое любимое, поистине лакомое, совершенно безобидное — колонки. Пять громадин, из которых звучит беспрерывный тяжелый рок. Пока я буду холить и лелеять Френсис, паренька важно чем-то увлечь. Уверен, низкий агрессивный ор в течение двадцати часов поможет скрасить тоску — я действительно нахожусь в предвкушении.

Мне не нужно, чтобы он умолял меня о смерти под конец. Мне нужно, чтобы он даже не смог приоткрыть рот. В этом цель.

И Сралле достанутся лучшие апартаменты, к тому же абсолютно бесплатно. Он должен благодарить за отдельное жилье. В подвале шахматного клуба есть уединенная комната — я кропотливо готовлю ее для отца. Она в процессе разработки, многое следует усовершенствовать, но, кажется, опробовать ее уже можно. Сажать его в общие камеры непрактично. Рядом будут торчать другие смертники, и я не хочу, чтобы кто-то из них ляпнул лишнее в разгар мероприятия. Возьмут и выкрикнут публике что-то про Френсис, подслушав мои личные беседы с проповедником. Нельзя допустить, чтобы кто-то был в курсе девушки, потому что это обязательно станет кнопкой для управления и давления в умелых руках. Не существовало ничего, что давало бы возможность манипулировать мной, однако с появлением кошечки ситуация... меняется, черт возьми. Правильнее держать ее подальше от всего, что связано с мрачным бизнесом. Так безопаснее.

Шахматный клуб занимает весомую нишу финансов в верхних кругах общества, и, само собой, периодически находятся те, кому это не по душе. Я не собираюсь рисовать сцены из боевиков, но все же мысль о том, как Френсис крадут, чтобы поставить меня перед выбором «ее жизнь или все твои бабки», не слишком, блять, приятная. Конечно, ни у кого не получится сыграть в такую игру. Но зачем доводить до попыток?

Отныне стоит быть намного аккуратнее.

Я помню день, когда мы с отцом еще не походили на сцепившихся собак. Это была моя восьмая осень в жизни: я шел со школы, распинывая ботинком мешок для сменной обуви. Дни стояли такие же теплые, как и обычно. Все было так, как всегда, кроме одной вещи — кровь у подъезда. На асфальте будто разлили густой вишневый сок. Место инцидента — тогда я не знал значение этого слова, как и в целом не знал то, что инцидент произошел — обмотали черно-оранжевой лентой. Я взялся за ручку двери, но так и не открыл ее: стоял, наблюдая за тем, как жидкость сворачивается от жара. Ходили люди в форме, недалеко стояла бригада скорой помощи, а из открой кареты высовывался краешек черного пакета. Клянусь, что проторчал бы там около часа, анализируя, познавая и изучая, если бы жилец не открыл дверь изнутри, толкнув меня и «очухав». Пришлось подняться домой. Мама с порога кинулась рассказывать:

— Зайчик, ты не увидел труп?

Голова молчаливо повертелась в исступлении. Отец резво вышел из зала и сердито посмотрел на жену, поджав губы, отчего я мигом обнял длинную ногу, поежившись. Он всегда с ней говорил напряженно: скрыто от нас с Оливером.

— Господи, повезло, — вздохнула она, погладив меня по волосам, — Мужчина выпрыгнул с шестнадцатого этажа. Добровольно. Кошмар. Но хорошо, что ты не застал. На ступни приземлился: они были...

— Кэтрин, — выдавил Гектор через зубы, — Прекрати.

Я долго думал об этом. Окровавленный образ, который не встретили мои глаза, не выходил из мыслей. Сам факт смерти не пугал. Страшило то, что, как и упоминал ранее, ничего не было иным. Все забыли о суициде уже на следующие сутки, и у меня сложилось стойкое ощущение, словно я скорбил совсем один. Ведь случилась беда. Настоящая трагедия. Тогда я не понимал, почему никому нет дела. Почему молния не разразила небо. Почему новость не показали в новостях. Человека не стало, а миру плевать. Как такое возможно?

И для чего лишать себя жизни по собственной воле? Разве есть в этом толк? Моя глупая детская башка ни черта не разбиралась в элементарном. Не знаю, из-за чего обратился именно к папе, однако все-таки обратился. Он грустно оглядел меня и помолчал полминуты, прежде чем пояснить:

— Ему просто было нечего терять. И не за что держаться.

Я пожевал губу и перекатился с пятки на носок, заложив руки за спину. Снова кивнул без речей и ушел в спальню. Естественно, слабо разобрался в слепом пятне. С возрастом понял. И особенно понимаю теперь.

С Френсис у меня появляется и то, и другое: есть что терять, есть за кого держаться. Мне чуждо данное чувство. Непривычно. Я не говорю о чем-то серьезном: планов на десятки лет не настроил, такого у нас не будет. Но я рассуждаю о том, что у меня возникает ряд обязательств, ответственность иного характера. Рождается серьезная задача — оберегать. До нее я был неприкосновенным: у людей не имелось ничего для воздействия на меня, за исключением бабушки, но о ней никому неизвестно. Так же и с Френсис: я должен держать девушку в секрете для ее же блага. И это напрягает: наличие человека, с которым пока не состыковалось ясное положение вещей. Я просто... переживаю о контроле всех аспектов разом. Кошечка вносит дисбаланс, в чем, разумеется, нет ее вины.

Сам ворвался в ее жизнь внезапно. Сам объявил о своем присутствии. Сам дал чувство, что ко мне нужно идти. Поэтому самому и необходимо разгрести малую неразбериху. Позаботиться о том, чтобы она не пожалела о сделанном выборе.

Я правда позабочусь.

Не умею, однако научусь. Обещаю.

Трясу голову и пропихиваю тяжелый ком в горле, после чего выкидываю лишнее из подсознания. Или блокирую. Неважно. Хуйню какую-то вспоминал. Перед собой стыдно. Открываю багажник и переключаюсь на Сраллю. Эти его перепуганные глаза... ну что за блаженство. У меня день рождения? Замечательный подарок. Восторг.

— М... м... м! — колотится в судорогах.

— Прости, ты звучишь, как жалкая пизда, а я на таком языке не общаюсь, — щелкаю языком и пожимаю плечом, держась за дверцу одной рукой, — Пойдем, покажу твой новый милый дом на ближайший месяц.

Он таращится на меня в шоке и отчаянии, бестолковом отрицании, а я наклоняюсь, чтобы подхватить худощавое тело, перекинуть будущий труп через плечо. К счастью, на заднем дворе не может быть свидетелей: тут только мусорные баки и кирпичная стена соседнего здания. Никаких окон, никаких прохожих — удобное пространство для подготовительных процессов. Сюда и привозят уродов: заводят внутрь через черный вход. Когда шахматный клуб создавался, я искал то, что подойдет мне по всем критериям. Разбирал идеи до молекул, дабы не облажаться. Что-то дополнилось, что-то убралось, но основные пункты не подвели.

Несу Сраллю к серой металлической двери, ввожу код на панели, а следом попадаю в знакомые коридоры стильного интерьера. Сам выбирал отделку, согласовывал с отличным специалистом расстановку зеркал и света. Мне хотелось приходить работать туда, где комфортно находиться, и я добился поставленной задачи. Морис вышел из «игры» ради Альмы. Я не выйду ни за что: к счастью, никто и не просил. Этот бизнес стал моей личной отдушиной, в него вложено немерено труда. Сралле было бы выгодно оценить поистине святое пространство, но он предпочитает невежливо стукать мою лопатку локтями, пока спускаемся по лестнице. Я лишь усмехаюсь, покачивая головой от бесполезных попыток. Целиком и полностью немощен в своем горе. Конкретно радует и подпитывает силами.

— Мистер Маккастер, — робко произносит Патриша, и я вскидываю брови, удивляясь тому, что она выходит из своего кабинета, — Это... А где Марк? Почему не он привез... объект?...

Девушка не любит называть их уебками или смертниками. Выбирает нейтральные выражения. Что ж, я не против. Главное, людьми не считает.

— Он не для мероприятия, — спокойно объясняю, шагая мимо зеркал, — Ты зачем в шесть утра на работе?

— Составляла отчетности для Вас вечером и уснула, — стеснительно бормочет, и я правда замечаю чуть потрепанную прическу, — Вскочила от хлопка двери, от... эм... мычаний, — она смущается энергичного мученика на плече, но переводит тему, — Знаю, это место не для сна...

— Со всеми случается, успокойся, — чуть кривлюсь, не видя проблемы, — И что с отчетами? Готово?

Я бы послал ее отдыхать, но работа есть работа, и шоу уже на носу, так что она должна выполнить свою задачу к нужному сроку. Прекрасно, что мы понимаем друг друга. При приеме на должность сразу предупредил: никаких ошибок, либо на выход, правила таковы. Патриша зареклась быть достойной. Не обманула.

— Да, вернусь и положу Вам на стол, — кивает, поглядывая или стараясь наоборот не смотреть на проповедника, — А он...

— Положи документы, — напрямую прерываю несостоявшийся вопрос, так как происходящее ее не касается, — И будь здесь в четыре часа. Заедет человек, надо рассчитать.

Я вообще был убежден, что никто меня не увидит. Это личное, чужим знать не надо. Да, девушка ездила в секту, но то являлось поручением, за которое предлагал оплату. В остальном вход в мои жизненные дела воспрещен любому, кроме близких.

Патриша тут же дергает подбородком, коря себя за любопытство, после чего мигом цокает каблуками в обратную сторону. Я ввожу комбинацию цифр на второй панели под пыхтения парня и захожу в раскрывающиеся двери, дабы быстрее спустить тушу во второе крыло камер. Темное помещение встречает меня хныканьем: дуэлянты ноют в кляп, сгорая от неведения и пугаясь раздавшихся шагов. Но я пока не по их душу. Им еще пожить суждено три дня. Пусть наслаждаются.

Наконец заношу проповедника в просторную комнату, где посередине стоит припаянный к полу стул. Плюхаю грешника на отполированную мебель и без колебаний направляюсь к столу. Достаю из шкафчиков новые рулоны серой изоленты. Возвращаюсь, чтобы разрезаю старую, освободить запястья, примотать их к ручкам. А Сралля молниеносно толкает меня в грудь и дергается вперед, в то время как я даже не шелохнулся, склонившись над ним со сведенными бровями. Блять, он прикалывается?

— Мог хотя бы ударить в челюсть, — открыто осуждаю и насильно обхватываю тонкую руку, прижимая ее к металлу почти до хруста, — Точно, забыл. Ты смелый только с женщинами.

Он плачет и пытается вырываться. Абсолютно слабый: я одной ладонью справляюсь с сопротивлением, пока зубами оттягиваю кончик липкой ленты. Приматываю правое предплечье к ручке и хватаюсь за второе. Его окровавленный рот до сих пор залеплен для разговор. Приходится общаться риторическими вопросами, либо утверждениями.

— Знаешь, что мне нравится во всем этом дерьме? — пассивно бормочу, издеваюсь, сковываю вторую конечность, — Ты будешь скулить тут, а я буду с ней. Спать рядом. Целовать нежные руки. Гладить. Кажется, ты назвал ее своей невестой, а? — он смыкает челюсть в приступе ярости, чем вызывает злорадство, — Смотри-ка, как все изменилось.