Спаси меня грехом

Святоша очевидно желает ответить. Мне хочется поглумиться вновь, раскатистее. Потому рывком отрываю ленту с пасти, благодаря чему проповедник всхлипывает и крючится. Потом перехожу к ногам, присаживаясь. Сралля выплевывает:

— Она никогда не будет счастлива с таким уродом, как ты!

Я поджимаю губы из-за его невнимательности, параллельно фиксируя ноги в безвыходном положении.

— Мы обсуждали это, — услужливо напоминаю, — Даже твоя мамаша умоляла бы меня достать член. Неужели забыл?

— О, так вот, в чем суть, — он рыдает, гримасничает и язвит одновременно, это настоящий припадок истерики, — Все твердишь о соитиях! Хочешь быть у нашей вшивой грешницы Френсис первым? Спешу тебя огорчить. Не выйдет!

Я как раз обездвижил вторую ногу. Застываю, и эмоции вдруг исчезают на секунду. Ступор.

И лучше бы на заминке все завершилось.

В недрах сплетается непреодолимая жгучая смесь, от которой тошнит: она подкатывает выше и выше, застревая в глотке. Мышцы каменеют, а челюсть скрипит. Я медленно поднимаю на него взгляд, полный боли и гнева, перед тем как прохрипеть то, что язык отказывается помогать произносить:

— Что ты имеешь в виду?

Он колотится в панической атаке и кое-как отстукивает:

— Я имею в виду, что она отлично отдавалась своему дорогому отцу с восемнадцати лет.

Нет...

— Как и принято, как положено святым Первым Мужем: два года девушку учат родители.

Нет.

— Мама держит дочку, а папа растягивает членом.

Нет. М-м. Нет. Хватит.

— Чтобы жених не купался в крови. Чтобы простыни в постели супруга были чистыми, белыми. Внутрь вату запихивают. Дети так не плодятся.

Нет, нет, нет, нет, нет!

— Мама держит. Папа готовит. Мама держит. А папа...

Я встаю и ломаю его челюсть кулаком, принося непоправимые повреждения. Опять. И опять. Тело дрожит. Мое тело. Оно горит и сворачивается в жутких спазмах. Сердце стучит бешено, порываясь остановиться, прекратить работать, потому что лучше умереть, чем с этой хуйней в голове жить. Что, блять, я услышал?! Что за пиздец я услышал?!

Мотаю рот изолентой. Ставлю диск в магнитофон и врубаю рок в колонках на всю мощность. У самого уши ломаются. Он с этим сидеть будет сутки. Никакого сна. Вынос перепонок. В совершенной темноте.

Не месяц. Полгода. Я с ним не закончу блядских полгода. Год или два. Ни за что, сука, не прекращу.

***

Меня вырвало, как только попал на улицу. Руки покрылись диким тремором: за руль не сесть. Глаза пекло от внезапной влаги. Я не был в состоянии себя угомонить.

Выкурил семь или девять сигарет подряд. Ходил из стороны в сторону, губы сжав, через нос рывками дыша. У меня не получалось.

Я не знаю, как истолковать это уебищное ощущение. Ему нет определения. Тебя просто молотит в мясорубке, и это не кончается. За двадцать пять лет я познакомился с самыми разнообразными видами дерьма, однако такое мне не встречалось ни разу.

Воображение само воссоздавало те тошнотворные, мерзкие сцены регулярного изнасилования. Мучения в невинном лице, безмолвная мольба о помощи. «Мама держит, папа готовит» — эта ублюдская фраза въелась в череп, и я бил себя по голове, чтобы изгнать ужас, однако слова проигрывались на повторе. На пару мгновений решил, что поеду обкуриваться травой, заливать в желудок уйму виски. Быстро привел в порядок хотя бы данную дурь — нельзя слабым быть ни на минуту, если теперь у меня есть она. Вот только я в душе не ебал, как зайти в квартиру и как вести диалог после такой информации.

Я просто не представляю, как к ней прикасаться. Виню себя за то, что касался ранее. Она была согласна на все сто процентов? Это не было слишком? Френсис чувствовала давление? Ей казалось, что я поступлю так же, как они? О чем она думала? Когда она говорила, что боится меня, имелся в виду страх быть тронутой по принуждению?

Как ее утешить? Как восстановить? Какой темп будет являться верным? Нужно ли вообще шагать? Стоит ли издали говорить на эту тему? Или заткнуться? Она переживает о том, куда лягут мои руки? Можно ли мне с ней контактировать? Но как не контактировать, если она самостоятельно даже до туалета не доберется?

Что, матерь Божья, мне делать?

Я не хочу, чтобы ей было так плохо. Пожалуйста, ткните меня носом в существование секты годами ранее. Я бы сорвался со всех ног и вытащил эту маленькую кошечку из кошмара. От всего бы укрыл. Защитил. Спрятал. Обнимал бы, жалел и все самое лучшее отдавал. Как это провернуть? Почему провернуть уже нельзя?

Ее два года истязали. Запрещали протестовать. Убеждали, что это норма. Что так надо. Вдалбливали в мозг извращенную ересь. За что ей выпала эта доля?!

Никому не отдам. Похуй на все прежние размышления. Все. Со мной. У меня. Столько, сколько будет того хотеть. Месяц, три или всю жизнь — я рядом, никуда не уйду, ни при каких обстоятельствах. В качестве партнера или друга — не это важно. Буду охранять ее покой, потому что отныне только, черт возьми, тепло и безопасность. Весь гребаный мир перестреляю, кишки жрать заставлю, если кто-то снова начнет вредить. Мне плевать, как грубо звучу, но ни одна мразота Френсис больше не обидит и нет ни единого «либо».

Она же совсем крохотная. Совсем малышка. Искреннее создание. Буквально хрупкое творение света. Олицетворение слова «нежность». Так какого хуя ее окунали во мрак?!

Я жалею, что не притащил в подвал папашу. Невообразимо жалею. Нанял бы специальных людей, которые бы его в задницу резиновым членом трахали сутки напролет. Заставлял бы питаться помойными крысами и собственным скальпом. Отрезал бы член. Вводил бы в яйца раствор кислоты. Он бы гнил заживо, его бы ели черви. Я бы топтал ногами, топил, отпиливал палец за пальцем. Обливал кипятком, растягивал бы конечности, измельчал их молотком, пока они не превратятся в болтающееся месиво. Привязывал бы к столу, а сверху бы клал разлагающийся труп, лицом к лицу, на неделю. Ломал психологически и физически, всеми путями, долго, безжалостно.

Я реально свернул ему шею, не вынудив пройти все это?

Какого хера мне казалось, что эпицентр кошмара — Сралля? Все время главным извергом был не он. Естественно, проповедник не зря в подвале сидит, и все по справедливости. Но ее отец. Ее долбаный, блять, отец отмучился за полчаса. Как я мог не разобраться?

Контроль. Контроль. Обрети контроль.

Вот, что твердило подсознание. И я был напуган, ведь стабильно прихожу в норму за считанные секунды. А здесь мантра не срабатывала. Руки не утихали в тряске. В горле першило. Глаза не высыхали.

Если бы продолжил в этом копаться, сошел бы с ума. Впервые за год мне снова захотелось перестать жить, но не от своей боли, а от чужой.

Двадцать минут передышки — столько взял, прежде чем поехать к девушке. Финальный раз бью себя по щекам и сажусь в Мустанг. Вытираю воротом футболки смесь никотина с желчью на губах. Утреннее солнце слепит глаза. Достаю из бардачка очки — и все это так пусто, что рвота подкатывает снова. Пока я спускал не маленькие деньги на аксессуары, Френсис не могла позволить себе ничего. Знаю, что не виноват, однако стыд гложет. Все для нее изменю: и к психологам отправлю попозже, и жизнь обеспечу, и мир покажу. Свожу во все уголки Земли: только пусть, пожалуйста, поправится и разрешит свозить.

Паркуюсь, на этаж поднимаюсь привычно ногами, игнорируя лифт — так быстрее и полезнее. Сна выпало мало: за двое с половиной суток отдыхал не больше четырех часов. Но я не позволю себе вырубиться вновь, как ночью. И без того совершил масштабную ошибку. Подвести кошечку снова не имею никакого права: потому захожу в квартиру со страхом опоздать. Она нуждалась в моем присутствии. Если проснулась раньше, наверняка испугалась, чего я совсем не хочу.

Тем не менее переживал в пустую. Как только миную порог, вижу Мориса на кухне. Он сразу негромко докладывает, не успев я рот открыть.

— Еще спит, не вскакивала, все в порядке. Лекарства купил по рецепту, нашел круглосуточную аптеку. Альма... — друг прерывается на миллисекунду, отводя поникшие глаза в стол и отпивая маленький глоток виски, — Альма приготовила бульон. Я в магазин тоже заехал. Еще отварил креветки. Овощи нарезал. Мы посовещались, чем кормить, пришли к выводу, что Френсис вряд ли что-то тяжелое можно, у нее желудок ведь не привык...

Нет. Тут все не так. Совершенно все.

— Морис, — хмуро торможу его и шагаю через зал, скинув обувь, — Ты в порядке?

Он прикусывает губу, стуча пальцами по стакану, когда опираюсь ладонями на стеклянную поверхность. Проводит по русым густым волосам и отстраненно бормочет:

— Расстались, вроде как.

Мои брови сводятся, а глаза сужаются. Бред сивой кобылы. Нет, я размышлял про их разрыв, но то был вывод на эмоциях. Они не подходят друг другу, и все равно должны быть вместе. Потому что... потому что это Морис и Альма. Этим многое сказано.

Существует птица, которая садится на крокодила. Она питается остатками пищи, застрявшей в пасти хищника. Зеленая тварь, в ответ, получает гигиену, не нападает. Они разные, но им необходимо быть бок о бок — вот, в чем смысл. Поэтому пусть конкретно наш крокодил потопает к чудесной избраннице и осознает, что без нее он просто плавучая кожа с зубами.

— Значит подними задницу и иди мириться, — порицаю за бездействие, — Либо я припаркую у вашего дома ее бывшего с букетом цветов. Может, это заставит тебя шевелиться.

Он переводит на меня тот взгляд, который напугал бы даже мертвого, но я смотрю на него с прежним выжиданием, не меняя настрой. Не говорите, что этот придурок собирается спустить коту под хвост двухлетние отношения. Лучше, черт возьми, молчите.

— Спасибо, друг, ты реально мастер поддержки, — прыскает, дергая щекой и откидываясь на спинку стула.

Сука, сейчас душить кинусь.

— Морис, блять, мне нужно сходить в душ, а затем заниматься своей женщиной, — тихо отрезаю, начиная конкретно злиться, — Не ной баллады о том, какие вы противоположные. Да, противоположные. Но вы любите — этого должно хватать...

— Не хватает, — прерывает, тряся коленом под столом, — Ей не хватает. Ясно?

Я кинусь душить.

— О, просто напомню, как много этой девушке приходится, мать твою, терпеть, — выдавливаю, взрываясь, — Твое вечное отрицание брака. Твою нескончаемую агрессию. Твои мимолетные, но нередкие проебы по типу «обнял не ту, обознался», «разбил ее коллекционную статуэтку, потому что она попалась под горячую руку во время звонка конкурентов», — он стискивает челюсть от противоречивых болючих ощущений, — Ты реально обвинишь ее в том, что она на нервах тебя бросила? Или работу над ошибками проведешь?

Парень протирает лицо, разочарованно отзываясь сжатым тоном:

— Надо же, как заболтал. Ты меня не поймешь. И эту ситуацию не поймешь. Все не работает в стиле «извинился-стали счастливы». Хотя откуда тебе знать.

Не задевает. Ни капли. И обижаться по херне я не буду, чтобы мужчину в себе не потерять. К тому же его грубость вполне обоснована: я сам подчеркнул, что мы ездим на расправы вдвоем, что он не завязал — тем самым помог спалиться перед Альмой. Это двоякое положение: наши дела не кажутся мне неправильными, я не замечаю проблемы, но девушка замечает с лихвой. Она моя подруга. А мой друг ей врет. Я прикрывал его последние полгода, ощущая себя на табуретке с тремя ножками. Это важно было закончить рано или поздно. Поэтому продолжаю, подвожу итог:

— Мне действительно мало известно про отношения. Однако вот, что я вижу: ты с ней светишься в хорошие дни. Все, что тебе надо сделать, чтобы хорошие дни случались чаще — постараться убрать из себя остатки дерьма. Либо упусти ее. А потом до конца жизни плач мне в уши, каким был кретином. Ищи на нее похожих. Выбирай сам.

У меня нет времени размусоливать шаткую тему, так что наскоро иду в душ. Залезаю под воду уже через полминуты, отмывая кровь и запах гари. Выливаю на тело не иначе чем полбутыля геля с кофейным запахом. Вроде бы помогает. Я правда внюхиваюсь в собственные руки и предплечья, анализирую.

Натягиваю домашние брюки и футболку со скоростью метеора, тру волосы полотенцем, после чего выхожу обратно в зал, залитый солнцем. Сердце моментально согревается: наша грустная парочка воссоединилась. Морис шепчет что-то, стоя близко к девушке, голову склонил, щеку ее поглаживает. Явно обещает. Раскаивается. Она от него отворачивается, подбородком мотает, но он уйти не дает: мягко тянет к себе, упрашивает, объясняет и заверяет твердо. Этот вариант нравится мне гораздо сильнее предыдущего.

Не мешаю и дыхание задерживаю, руки об штанины вытираю, когда шагаю к спальне. Дверь приоткрыта. У меня почти измельчаются органы: никак не приготовлюсь вновь наблюдать увечья. Однако, нерешительно ступая внутрь, встречаю совершенно иную картину: Френсис так же лежит на животе, только теперь на ней не разрезанное платье, а моя белая рубашка. Не знаю, каким образом Альма смогла переодеть кошечку, не разбудив. Даже волосы расчесала и точно оттерла хрупкое лицо от липкости. Я определенно обязан извиниться за тот жестокий голос и пренебрежительные манеры.

Странно видеть кого-то, одетого в мои вещи, потому что ни одной девушке не было позволено пользоваться гардеробом в этой квартире. Не любил пропитываться чужим запахом длительнее пары часов. Но то, как рубашка смотрится на Френсис... я бы мог назваться счастливым, если бы не реальность, при которой кошечка вынуждена быть так одета.

Тихо переступаю по паркету, боясь издать лишний звук. Лечь на кровать было бы наглостью, хоть это и моя постель, поэтому сажусь на пол, впритык к матрасу, и кладу щеку рядом с маленькой рукой. Шевелю исключительно глазами: осматриваю лицо, повернутое к моему, безмятежные мягкие черты. Френсис даже спит бесшумно: ни сопения, ни придыханий. Абсолютная тишина. Со мной не повезло. Часто ворочаюсь. Кошмары раз в неделю мучают — скрывал их ото всех. Отныне делать это еще сложнее.

Не обсуждается: живем вместе. Однако как к этому приспособиться?

Как привыкнуть к тому, что я действительно мечтаю стать тем, кто ей нужен? Сперва, в начале знакомства, подумывал подыскать Френсис хорошего парня. Сейчас изучаю ее беспрерывно и отпускать не желаю. Не в силах представить, что отпущу. Девушка будет лежать не здесь, а в ублюдском доме какого-то идиота? Нет, нихрена. Зачем он ей, если мои простыни с одеялом удобнее? А если вдруг не так, я заменю их вместе с каркасом — без разницы, каких усилий это стоит, потому что того стоит она. И речь совсем не о кровати.

Кажется, погряз с концами.

Придурок.

Вбираю свежий воздух через нос и морщусь, желая потереться лбом об ее руку, подобно гребаному котенку. Почему это чертово чувство к ней превращает меня в мягкотелого выродка? Так нельзя.

Но «нельзя» такое прекрасное.

Внимание переключается на Альму: она заходит в комнату на носках и присаживается рядом, мягко улыбаясь мне уголком губ. Смущенно поправляет приталенную розовую кофточку с длинными рукавами — Морис чуть задрал, точно его лап вина. Слава Богу, помирились.

— Мы приедем завтра утром. Я снова переодену. Помогу обтереться. Ей будет некомфортно делать такие вещи с мужчиной, — шепчет, отчего мигом киваю, — И можешь поблагодарить. Я притворилась тобой, — мои брови вскидываются в акте претензии, пока девушка высовывает язык, дразня и довольствуясь, — Она шептала твое имя во сне, звала. Я переплела наши руки, по голове ее погладила, — пожимает плечом, — Знаешь, послать бы вас с Морисом куда подальше. Будем с ней парой — счастливой. Вне сомнений.

Я закатываю глаза. Один отдел груди испытывает благодарность. Другой — беспокойство. Так и запишем: ревную Френсис ко всему живому. Приплыли, блять.

— Ты бываешь такой дурочкой, Альма, — безвредно бормочу.

Подруга по-доброму усмехается и подставляет колено под подбородок, неустанно рассматривая нас вместе. До сих пор лицо от матраса не оторвал. Лишь бы с кошечкой близко. Лишь бы не отдаляться. Я хочу быть ее опорой. Стеной. Хочу беречь.

— Это и есть мои извинения?

Опоминаюсь, чтобы искренне исправиться. Поправляю одеяло: немного повыше, к пояснице, края подгибаю у бедер, уют создаю. Хоть что-то. Хоть как-то. Хоть чем-то.

— Прости. Некрасиво поступил. Нервничал, на тебя злость вылил. Не повторится. И... спасибо. За все. Очень благодарен.

Она прикусывает губу, посередине которой продето аккуратное, тонкое колечко пирсинга, и кладет ладонь на мою спину. Морис реально недоразвитый, если хоть на мгновение смиряется с тем, чтобы ее потерять. Я бы, будь Френсис со мной, руки бы не опускал. Конечно, все закончится расставанием в любом случае, и все-таки финал можно оттягивать. Снова, снова и снова, пока замертво от количества попыток не свалишься.

По крайней мере я абсолютно убежден, что не променяю это на то нудящее «Лойда!». Мулатка в клубе — сколько о ней вертелось мыслей. Как сильно я ее желал. Теперь вспоминать противно.

— Не за что. Я помогаю будущей подруге. Ну... если Френсис захочет дружить. И прости, что психопатом назвала. Погорячилась.

В ней сквозит оттенок стыда, отчего не по себе. Шутки шутками, но меня устраивает то высказывание. Лучше считаться устрашающим, нежели уязвимым.

— Я не умею обижаться, — тихо бормочу, не смотря на подругу, — Мне не бывает больно. Поэтому не переживай.

Было нетрудно выстроить данный образ для людей: важно всего-то один раз не моргнуть, когда реальность диктует зарыдать. И все, ты крепкий. Я правда такой. Каждому известно. Вот только Альма, почему-то, замолкает на пару секунд, а затем встает на ноги и робко шепчет:

— Френсис тебе поможет. Когда-то поможет. Если ты позволишь помочь, Флойд.

Нулевая реакция. Пропускаю мимо ушей, игнорируя покалывания в сердце. Мне не нужна ничья помощь. Я в порядке. В полном, совершенном покое. С чего она считает иначе? Глупость.

Я знаю, что рассказывал ей некоторые вещи о себе. Чем-то делился Морис: возможно, многим. Тем не менее по мне заметно — стабилен, нерушим, настроение всегда нормальное, не грущу, ведь для печали повода нет, если мы не бер ем в учет ситуацию с кошечкой. Наверное, Альма попросту устала и ляпнула несусветицу. Вот и все.

Вскоре входная дверь тихо закрылась. Мы с Френсис остались наедине. Я не сдвинулся с места, словно боясь потревожить сон взмахом ресниц. Надеялся, что она будет отдыхать еще часов пять-семь. Фактически молился на это. Но мир был не способен держаться долго. Прошло около пятнадцати минут, прежде чем веки задрожали, а сухие губы приоткрылись. Кошечка начала скомкано хныкать, плаксиво морщиться, и моя душа разлетелась в щепки.

Потому что это вернулось.

Потому что боль никуда не исчезла: она всего-навсего взяла тайм-аут, чтобы позже накатить новой ледяной волной.

Глава 15

Френсис

Я теряюсь в пространстве, когда распахиваю глаза и опираюсь на руки перед собой, словно мне снова нужно продолжить бег. Пульсирующая боль в теле пронзает кожу: складывается ощущение, что спина рвется вновь. Мои слезливые глаза не могут ухватиться за что-либо, они натыкаются лишь на незнакомое серое постельное белье. Изо рта исходит трясущийся, щемящий стон паники: страх поглотил бы нутро, если бы не мягкий голос сбоку. Безумно трепетные слова.

— Кошечка, — я часто хлопаю ресницами, дабы сократить количество влаги, и всхлипываю при виде безопасного мужчины сбоку, — Кошечка, хорошая, ты в своем новом доме, нет никаких угроз, все хорошо, тут только хорошо...

Он говорит что-то еще, носясь по мне жалостливым взглядом, пропитанным сочувствием, но я едва ли способна уловить суть хриплого тембра. Все концентрируется на ноющих швах: мне кажется, что они разошлись, спину жарит и шпарит. Дрожащие руки не выдерживают веса, отчего укладываюсь обратно, беспомощно прижимаясь щекой к подушке и закусывая нижнюю губу. Пытаюсь не выть. Не доставлять дискомфорт плачем. Я помню, как потревожила Флойда. Помню, что он и не планировал приезжать в секту, не хотел видеться, но я вынудила его принять меня в квартиру. Альма была. Морис. Какой-то мужчина. Они меня собирали и помогали. Я все это помню, но так запуталась, что не понимаю, как много времени прошло с тех мгновений.

Боль, боль, боль и опять боль.

Мне так больно.

Мне больно.

— Маленькая моя, я схожу за таблетками, две минуты и вернусь, выпьешь, легче станет. Слышишь? Мы о тебе сейчас позаботимся. Я буду заботиться, Френсис, ты не одна...

Я не смотрю на него из-за избытка стыда. Дышу грузными рывками, от которых тоже ломает. Слезы не кончаются, как и мандраж. Ноги горят: не получается пошевелить пальцами, от каждого микродвижения конечности громыхают спазмами. Будто собственное туловище не принадлежит мне. Оно бесполезное и уязвимое. Я боюсь набрать в легкие недостающий кислород, ведь подъем грудной клетки сопровождается невыносимым зудом.

Как у меня хватило сил оторваться? Откуда нашлась смелость попасть в город? Я не на своем месте. Нагло ворвалась в чужое пространство. Беспардонно вынудила тревожиться многих людей. Что я натворила? Что я вообще сделала?

Но в общину не вернусь. Они меня убьют, как и желали. Я не хочу туда возвращаться. Флойд не отправит домой? Почему он меня не прогнал? Ему не хотелось встречаться в сарае, не хотелось быть рядом. И я решила навязаться. Жалко выпросить укрытие. Это отвратительно. Мерзко и глупо. В чем моя проблема?

Больно.

Так ужасно больно.

Я не могу дышать.

Я двигаться не могу.

— Все, пришел, с тобой, — оповещает неровный тон, — Тут таблетка и вода. Могу я прикоснуться к тебе, чтобы помочь выпить? Ты разрешишь?

«Таблетка». Очередное незнакомое слово. На большой ладони лежит белый твердый круглешок. Его нужно проглотить? Для чего?

Я приоткрываю губы, растерянно смотря на странную вещь, к тому же совершенно не понимая, для чего Флойду требуется позволение на контакт. Он словно нуждается в моем мнении. Это ненормально. Мужчина может совершать все, что угодно, так как является хозяином, главным.

Что происходит?

Чего от меня ждут?

Как не ошибиться?

Когда боль кончится?

— Вовсе необязательно позволять дотрагиваться, — добавляет, пока я беззвучно хнычу, тупя взгляд, — Ты можешь проглотить лекарство сама. Я просто хочу помочь, моя милая. Никакого вреда. Обещаю. Ты в безопасном месте.

Не знаю, чем меня выручит таблетка, но, если выручит, я буду благодарна. Сейчас пойду на все, только бы перестать страдать. Поэтому послушно киваю и хлипко шепчу, перебарывая вину за то, что вступаю в диалог:

— Я выпью. Помоги, пожалуйста.

Флойд выдыхает в малом облегчении и переступает коленями по полу, чтобы приблизить круглешок к губам. Я поддаюсь, внимания горечь на язык, а следом омываю ее обилием воды, кривясь и морщась от неразберихи. Это такая еда? Для чего она сотворена столь невкусной? Каким образом от нее должно полегчать?

Я ничего не понимаю.

Слишком больно.

Агония не дает анализировать. Перекрывает пути к осмыслению. Я устала. Знаю, что спала, однако мозг не соображает, нуждается в отдыхе вновь. Тем не менее лежать здесь запрещено. Важно набраться сил, встать и не мешать Флойду жить. Он хороший человек: потому не оттолкнул, потому рядом вьется, переживает. Я не имею права скулить ему о спасении во второй раз, вымаливать некую «передержку». Меня приютили, проявили милосердие, предоставили кров на пару часов. Становиться долгосрочной проблемой парня — ужасно. Я не хочу быть грузом. Это бессовестно. Как и чем искупить проступок?

— Поговори со мной, пожалуйста, — робко шепчет он, безуспешно стараясь создать зрительный контакт, — Скажи, о чем думаешь. Не стесняйся попросить: я все что угодно выполню, лишь бы тебе стало лучше.

Почему он такой добрый?

Я ни в коем случае не посмела бы навязывать Флойду что-либо, но, похоже, этот мужчина явно выбирает не те чувства. Ему положено злиться или, как минимум, потребовать от меня пользы, а он делает совершенно противоположное, и я не могу разобрать, сплю ли до сих пор или сошла с ума.

Флойд всегда был мягок, за исключением того инцидента с отцом. Я знаю, что он очень нежный и практически безвредный, хотя может создавать иное впечатление. Просто это не исключает закона реалий: женщин не жалеют, а если и жалеют, то краткосрочно. Парень уже должен утомиться от моего плача, приказать собраться, направить на труд в свое благо. Невозможно, чтобы в городе девушкам разрешали вольность. Я не поверю.

В общине рассказывали, что люди здесь распутны. Погрязли в плесени и бесконечных грехах. Но нам так же говорили, что тут женскому полу живется гораздо хуже: тебя используют для грязных процессов, а потом выкидывают, и никто никогда не выдаст крышу над головой. Поэтому, надеюсь, у Флойда не будет проблем: я бы не хотела, чтобы глава города зашел, увидел меня в постеле и вынес мужчине выговор. Порядки важно соблюдать.

Так или иначе, Флойда мои опасения, кажется, не волнуют. Он сидит неизменно близко. Почему-то на полу. Зачем? Это его спальня, и тут много места, кровать огромная...