Руины злодеев

Я прижимаю её к себе ещё сильнее, буквально вдавливая в своё тело, жадно целуя и не в силах насытиться. Её руки хаотично скользят по моей шее, затылку, волосам, цепляются за меня так же отчаянно, как я цепляюсь за неё, а каждый её ответный поцелуй лишь сильнее разрушает остатки самообладания, которые я ещё каким-то чудом удерживаю.

Подхватив её, я усаживаю на раковину и устраиваюсь между её ног, не позволяя оставить между нами даже сантиметра расстояния. Мои губы медленно скользят от её рта к шее, затем к ключицам и ниже, словно я пытаюсь наверстать все те прикосновения, которых был лишён за это время, запомнить заново каждый сантиметр её тела и убедиться, что время действительно оказалось бессильно перед моей зависимостью от неё. А потом, как дикарь, срываю с неё полотенце и отбрасываю в сторону.

— Злодейка, я обязательно насажу тебя на своё лицо и буду продолжать удовлетворять, пока ты, заикаясь и дрожа всем телом, не начнёшь умолять меня остановиться. Но сейчас я на грани безумия, и мне нужно быть внутри тебя, — произношу я, разглядывая каждый дюйм её прекрасного тела.

Мы оба тяжело дышим. Но сейчас это не выглядит как война двух людей, которые ненавидят и любят друг друга одновременно. Сейчас это больше похоже на столкновение двух стихий, которые слишком долго были разделены и наконец получили возможность снова соприкоснуться.

Я медленно поднимаю взгляд от её длинных ног выше, к изгибам талии, груди, влажной коже и рассыпавшимся по плечам волосам цвета мрачной темноты, а потом встречаюсь с её глазами и на несколько секунд просто забываю, как дышать. Господи, эти глаза. Зелёные, опасные, безжалостные. Глаза женщины, которая способна уничтожить меня одним словом и прекрасно это знает.

Руна прикусывает губу и продолжает молчать. Не потому, что ей нечего сказать. Наоборот, я уверен, что в её голове сейчас крутится сотня язвительных замечаний, упрёков и обвинений, которыми она с удовольствием бы меня уничтожила. Но она молчит, потому что понимает то же самое, что понимаю я: стоит кому-то из нас сейчас открыть рот, и этот момент закончится. А сейчас нам обоим это не нужно. Сейчас мы нуждаемся друг в друге гораздо сильнее, чем в очередном споре, потому что некоторые зависимости невозможно вылечить ни временем, ни расстоянием, ни ненавистью. И сколько бы лет ни прошло, сколько бы людей ни пытались убедить нас в обратном, рядом с Руной я всегда понимал одну простую вещь: от неё не существует лекарства. Никогда не существовало. И, если быть честным, я давно перестал его искать.

Я резко тяну её за бёдра на край раковины и снова впиваюсь в губы. Она тянет мои брюки вместе с боксёрами вниз, освобождая мой ноющий по ней член.

— Блять, я скучала! — выдыхает она соблазнительно, сжимая меня и вызывая шипение, царапая ногтями. — Но не по тебе, а по нему, — направляет мой член в себя.

Я лишь ухмыляюсь и, приподняв её бёдра, раздвигаю шире, входя в неё одним рывком.

Она вскрикивает и зажмуривается, вцепляясь в мои плечи.

— Больно, — дрожит её голос.

— Знаю, злодейка, но нам это нужно, — звучу я как раненый зверь.

Мы соприкасаемся лбами, пытаясь привыкнуть друг к другу, и она тянет вверх мою толстовку. Я бросаю её в сторону и прижимаю её к себе, застонав от удовольствия от прикосновения наших обнажённых тел, после чего наконец начинаю двигаться.

— Никогда… — толчок. — Не позволю… — толчок. — Ни одному мужчине… — толчок. — Знать… — толчок. — Какая ты на вкус… — толчок. — На ощупь… — толчок.

Продолжаю прерывисто вбиваться в неё, вызывая самые сладкие звуки, по которым скучало всё моё нутро. Она царапает мне спину, оставляя следы, чтобы любой, кто их увидит, понял, что теперь она здесь.

— Я долго не выдержу, — почти умоляюще говорит она.

— Я тоже, любовь.

На этом слове она открывает глаза и, посмотрев на меня, издаёт самый соблазнительный протяжный стон, а затем дрожит в моих объятиях, сжимая меня внутри до потери рассудка.

Не выдержав, я издаю горловой рык и изливаюсь в неё, кусая за плечо. Не только она любит помечать территорию. Эта эйфория всегда ощущается как в первый раз, и я каждый раз понимаю, что никогда не смогу ею насытиться.

— Ненавижу тебя, — тихо шепчет она, всё ещё обнимая меня.

Её голова лежит у меня на плече, а я просто закрываю глаза и вдыхаю её запах, стараясь запомнить этот момент, хотя прекрасно знаю: долго он не продлится.

Мы успокоились. По крайней мере, физически. Эмоционально всё только начинается. И дальше будет хуже. Но я готов к этому. С Руной иначе никогда не бывает.

Через несколько секунд она слегка толкает меня в грудь, давая понять, что хочет вернуть себе хоть немного пространства, и сразу отводит взгляд. На её лице появляется уже знакомое мне выражение — такое, словно она только что совершила огромную ошибку и теперь ненавидит себя за это.

Не говоря ни слова, Руна возвращается в душевую привести себя в порядок. Я молча начинаю одеваться и жду её, прислонившись к раковине.

Она выходит спустя несколько минут, тщательно вытирает волосы, медленно одевается, словно намеренно оттягивая неизбежный разговор, а потом всё-таки поднимает на меня взгляд.

— Что тебе ещё нужно, Азель? По-моему, нам давно не о чем разговаривать. За столько лет мы уже сказали друг другу всё, что только можно было сказать. Поэтому… пока? — произносит она, разведя руками.

Я устало выдыхаю.

— Прекрати, Нана, вести себя так, будто я для тебя никто.

— Не называй меня так. Мы давно выросли. И давно стали чужими друг другу.

— Мы никогда не были чужими.

— Спроси об этом свою жену и детей, — отвечает она с презрительной усмешкой.

Я лишь тяжело вздыхаю. Она выходит за дверь, а я иду следом.

Нэнси стоит почти в самом конце коридора и старательно смотрит куда угодно, только не в нашу сторону. Конечно же, она прекрасно догадывается, что происходит каждый раз, когда мы остаёмся наедине, и предпочитает держаться подальше.

Мы возвращаемся в номер. Руна проходит внутрь и устраивается в кресле. На столике её уже ждут кофе и лёгкий завтрак. Она берёт чашку в руки, а я занимаю кресло напротив. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Как всегда. Словно продолжаем разговор, который никогда не заканчивался.

— Ты же знаешь, что достаточно одного твоего слова, и всё может стать совершенно другим. Мы можем…

— Я не люблю обедать прошлым, — резко перебивает она.

Я прикрываю глаза.

— Сколько раз мне ещё это объяснять?

— Нисколько. Или хоть сотню раз. Это ничего не изменит. Я не приму тебя, Аз. Никогда.

Она произносит это спокойно и жестоко. Так, словно речь идёт о погоде.

— Тогда почему ты продолжаешь следить за каждым моим шагом так же, как я слежу за каждым твоим? — спрашиваю я, не отводя взгляда.

Она невесело усмехается.

— Потому что я помешанная, больная эгоистка? Потому что кроме тебя я никого не знаю? Потому что никогда не строила ожиданий относительно других мужчин? Или потому что каждый раз, когда кто-то пытался приблизиться ко мне слишком близко, всё заканчивалось одинаково плохо? Люди либо теряли всё, либо просто исчезали из моей жизни. Выбирай любой вариант.

Я невольно морщусь.

— Ты никогда ни с кем не будешь. Ты всегда была моей, Руна. С самого детства. С того дня, как мы впервые увидели друг друга. Этого уже ничто не изменит.

Она закатывает глаза, но я продолжаю:

— Да, я знаю, что натворил. Знаю лучше, чем кто-либо другой. Но я сделал это не сознательно. Я никогда не выбирал никого, кроме тебя. И никогда не выберу. Поэтому я просто надеюсь, что однажды ты поймёшь одну очень простую вещь: либо мы в конце концов будем вместе, либо до самой смерти продолжим заниматься тем, чем занимаемся сейчас — преследовать друг друга по всему миру, следить друг за другом, вмешиваться в жизни друг друга и сводить друг друга с ума. Другого варианта не существует.

Я наклоняюсь вперёд, не сводя с неё взгляда.

— У тебя не будет жизни без меня. И у меня не будет жизни без тебя.

Она смотрит на меня несколько секунд, а потом качает головой.

— Иногда мне кажется, что тебе действительно нужна помощь.

— Возможно.

— И ты говоришь это так спокойно?

— Потому что это касается тебя.

Она раздражённо фыркает.

— Мы разговариваем так, будто не виделись несколько лет. Хотя, между прочим, чуть больше месяца назад мы стояли друг напротив друга.

— Если я не могу тебя коснуться, это не считается.

Её глаза опасно сужаются.

А я продолжаю:

— Последние несколько лет мы виделись постоянно. Только ты не подпускала меня к себе ближе чем на несколько десятков метров. И мне десятки раз приходилось выставлять себя идиотом, чтобы изменить это.

— Что правда, то правда, — усмехается она с откровенным злорадством.

— И я ни капли этого не стыжусь.

Она поднимает бровь.

— Вообще?

— Вообще.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на неё так, как смотрел всегда.

— Я сделаю всё на свете, чтобы быть рядом с тобой. Иногда мне достаточно просто находиться в одном помещении, смотреть на тебя и слышать твой смех. Но иногда этого становится мало. Потому что ты нужна мне так же, как воздух нужен человеку после долгого погружения под воду.

На этот раз она ничего не отвечает. Лишь крепче сжимает чашку. А я позволяю себе улыбнуться.

— Поэтому, как только ты вернулась на Корсику, я понял кои что.

— Что же?

— Моё мучение наконец закончилось.

— Неправильные выводы и неправильные ожидания. Твои мучения, связанные со мной, никогда не закончатся, — бросает она в мою сторону острый взгляд.

— А я и не против мучиться, если причина — ты, — отвечаю я.

Она лишь снова закатывает глаза.

— Ну что, поговорим о чём-нибудь другом? Раз уж любовные темы упорно никуда нас не приводят, — развожу я руками.

Она делает ещё один глоток кофе и некоторое время молчит, задумчиво глядя в окно, а потом наконец отвечает:

— Я останусь здесь до тех пор, пока Дани не станет совершеннолетней. А потом заберу её навсегда из клетки этого чудовища. Мы исчезнем.

Она произносит это спокойно, словно говорит о давно утверждённом плане, который существует уже много лет и не подлежит обсуждению.

— Я видел следы на её теле. Этот ублюдок продолжает её бить. Только одного я не понимаю, — признаюсь осторожно. — Ты давно могла избавиться от него. Особенно после смерти твоей матери, когда вся империя и власть Бальдисерри оказались в твоих руках. Почему ты до сих пор этого не сделала?

Она усмехается и медленно ставит чашку на стол.

— Потому что всё не так просто. По той же причине, по которой я до сих пор не избавилась от тебя, Азель. Просто уничтожить его было бы слишком легко. Он умрёт — и всё закончится. Никакой расплаты. Никакого продолжения. Никаких последствий для него самого. А это слишком милосердно. Он был хуже Сатаны, и всё, что он сделал с мамой, со мной и Дани, не может закончиться быстрой смертью. Я хочу ударить его по самому больному месту. Хочу, чтобы он мучился и страдал. Чтобы каждый день просыпался и понимал, что теряет всё, ради чего жил. И только потом может сдохнуть.

Она хмыкает, а внутри меня поднимает голову знакомая тревога. С каждым годом Руне становится всё хуже. Каждое её возвращение на Корсику заканчивается маленьким концом света. Когда она срывается с цепи, происходят страшные вещи. То, что она сделала в последний раз, до сих пор вспоминают шёпотом, а тот факт, что она снова осталась безнаказанной, уже никого не удивляет. Впрочем, я и сам никогда не позволил бы кому-либо, включая закон, причинить ей вред. Проблема не в этом. Проблема в том, что тогда я видел её лицо. Видел, с какой лёгкостью она это приняла. Видел полное отсутствие сожаления. И именно это продолжает разрушать меня изнутри.

Сколько бы лет я ни провёл рядом с ней, сколько бы ни любил её и ни пытался понять, иногда мне кажется, что под её кожей я остаюсь чем-то чужеродным, случайным, человеком, который находится рядом, но всё равно не способен увидеть её до конца. Мы говорили обо всём на свете. Обсуждали всё, что только можно было обсудить. Знали друг о друге такие вещи, которых не знает больше никто. Даже тогда, когда были нормальными. Но я никогда до конца не понимал, что творится у неё в голове. Никто не понимал. Именно поэтому рядом с ней всегда немного страшно. Потому что Руна вовсе не бомба замедленного действия. Она ядерный взрыв, последствия которого никто не переживёт.

И при этом она всегда была особенной. Все, кому не повезло стать частью её жизни, рано или поздно начинали вращаться вокруг неё, как планеты вокруг солнца. Я — в первую очередь. Её ублюдок-отец, готовый простить ей абсолютно всё. Дани, у которой, по сути, кроме Руны никого нет. Даже её брат — избалованная, жестокая тварь, в которой, кажется, давно не осталось ничего человеческого. Но стоит ему оказаться рядом с ней, и он превращается в послушного пса. Я видел, как он смотрел на неё. Не как на сестру, а как на божество. Поэтому долгие годы мне приходилось использовать самые разные способы, чтобы убрать из её жизни любого, кто осмеливался занять слишком много места рядом с ней.

Хотя, если быть честным, после всего случившегося я и сам не имею права претендовать на это место. Но беда в том, что мы способны выдержать только друг друга. Любой другой человек рано или поздно сломается.

И сейчас, даже просто сидя напротив неё и наблюдая, как она медленно завтракает, пьёт свой кофе и задумчиво смотрит куда-то вдаль, я понимаю, что мне достаточно этого. Просто находиться рядом и видеть её. Просто знать, что между нами сейчас не тысячи километров, а несколько метров комнаты. Конечно, это чувство всегда оказывается временным. Рано или поздно мне снова становится мало, потому что по-другому с ней не бывает.

Господи, сколько безумных планов я успел передумать за эти годы. Иногда мне всерьёз хотелось просто похитить её, увезти на необитаемый остров и прожить там с ней остаток жизни. Но с Руной так нельзя. С кем угодно можно. С ней — нет. Я слишком хорошо её знаю.

Она что-то скрывает. Что-то очень плохое. Что-то настолько тяжёлое, что даже она предпочитает держать это глубоко внутри. И меня пугает не сам секрет. Меня пугает мысль о том, что такую женщину, как Руна Серрани, вообще может что-то сдерживать.

Поэтому мне придётся искать другой путь. Выяснить, чего именно она боится. Понять, что удерживает её на расстоянии. Помочь избавиться от того, что превратилось для нас обоих в кандалы. Потому что сама она никогда ничего для этого не сделает. Никогда не признает свою слабость. Никогда не позволит кому-то решить её проблемы. Значит, всю работу придётся делать мне. Как и всегда.

— Почему ты в таком плохом настроении? Не удалось никому его испортить? — спрашиваю я с мягкой улыбкой.

— К сожалению, нет, — отвечает она неожиданно тепло. — На редкость. Сукиного сына, то есть моего отца, не оказалось дома, когда мы вчера вернулись от тебя. Он вместе с той шлюхой, которую зачем-то сделал нашей мачехой, куда-то уехал, а утром их тоже не было. Но ничего, я обязательно это исправлю.

Я невольно усмехаюсь.

— А почему не прихватила с собой Дани? Неужели она настолько не любит спа?

— Нет. Этот ублюдок настолько её задавил, что она лишний раз боится выходить из своей клетки. Я даже представить не могу, в каком состоянии она была, когда решилась сбежать из дома, понимая, что с ней будет, если он её поймает.

На мгновение на её лице появляется такая искренняя печаль, что у меня внутри всё сжимается, но она почти сразу замечает мой взгляд и привычным движением возвращает на место свою маску.

— Ну раз наши с тобой процедуры по достижению оргазма закончились и бессмысленная болтовня тоже подошла к концу, может, ты наконец уйдёшь? — устало бросает она.

— Будешь делать вид, что припёрлась сюда с самого утра исключительно ради процедур, а не потому, что соскучилась по мне? — усмехаюсь я. — Ты ведь прекрасно знала, что я ждал тебя на нашем месте. Но ты же не любишь приходить сама, да? Это к тебе должны приходить, тебя должны искать, за тобой должны бегать. Что ж, меня это устраивает. Я буду приходить столько раз, сколько понадобится. Хочу просто побыть рядом с тобой до того момента, пока ты не вернёшься домой. Хотя домом это место назвать сложно. Скорее обителью зла. Правда, я до сих пор не понимаю, кто там большее зло — твой отец или ты.

Она фыркает и всё-таки улыбается.

— Тогда отвези меня домой. Я хочу к Дани.

Поднявшись с кресла, она направляется к двери, и я лишь качаю головой, потому что с самого начала знал, чем всё закончится. И если уж быть совсем честным, в этот спа она приехала вовсе не ради процедур. Конечно, вслух она никогда этого не признает, но и отрицать не стала, а для Руны это уже практически признание.

Выходя в коридор, я обнимаю её за талию и притягиваю к себе. Она бросает на меня короткий взгляд, но даже не пытается отстраниться.

— Нэнси, сегодня у меня новый шофёр. Поезжай домой и отдохни, — говорит она своей помощнице.

Та лишь понимающе улыбается и кивает.

Мы заходим в лифт, и я снова прижимаю её к себе. Она тяжело выдыхает, обнимает меня за талию в ответ, а я кладу подбородок ей на макушку и невольно думаю о том, насколько всё могло быть проще. На самом деле в нашей жизни слишком многое могло сложиться иначе, если бы не наши характеры, не наши фамилии и не бесконечное количество обстоятельств, которые появились задолго до того, как мы получили право хоть что-то решать самостоятельно.

Из лифта мы выходим, держась за руки. По пути к выходу на нас уже начинают оборачиваться. Конечно. Здесь все знают, кто мы такие, и ещё лучше знают, кто мы друг другу. Мне плевать на их взгляды. В своё время Руна лично позаботилась о том, чтобы каждая живая душа на этом острове знала, каким образом Ливиан появилась в моей жизни, но даже если бы она этого не сделала, я бы сделал сам. Никто не смеет думать, что в моей жизни есть место для кого-то важнее неё.

Я открываю перед ней дверь машины, помогаю сесть внутрь и занимаю место рядом. Некоторое время мы едем молча. Её ладонь лежит в моей руке, и сейчас мне хватает даже этого.

— Когда увидимся? — спрашиваю я, переплетая наши пальцы.

Она смотрит на меня усталой улыбкой.

— А когда это мы с тобой вообще планировали встречи? По-моему, последний раз такое было, когда мне было восемнадцать, а тебе двадцать. После этого все наши встречи были саботированы исключительно тобой.

Я улыбаюсь и подношу её ладонь к губам.

— Значит, как и всегда, следующую встречу организовывать снова мне?

— А когда было иначе? — лениво интересуется она, отворачиваясь к окну.

Я целую её ладонь и продолжаю удерживать в своей руке, потому что прекрасно знаю: сколько бы она ни сопротивлялась, сколько бы ни убегала и ни делала вид, что между нами давно всё кончено, мы оба слишком глубоко увязли друг в друге, чтобы когда-нибудь действительно исчезнуть из жизни другого.

***

Домой я возвращаюсь неохотно и каждый раз ловлю себя на мысли, что стараюсь проводить там как можно меньше времени. По сути, существует всего две причины, по которым я вообще продолжаю переступать порог этого дома. Первая — мои дети. Мои дети. Даже спустя семь лет мне иногда сложно до конца осознать этот факт. Я действительно стараюсь быть хорошим отцом, потому что они ни в чём не виноваты. Они не выбирали обстоятельства своего появления на свет, не выбирали мать и уж точно не выбирали весь тот бардак, в который оказались втянуты ещё до рождения. Но кровь Ливиан в их жилах усложняет всё гораздо сильнее, чем мне хотелось бы признавать. Девочки слишком похожи на неё. Пока ещё маленькие, но уже высокомерные, избалованные, жадные до внимания и вещей. Нам даже пришлось перевести их на индивидуальное обучение, потому что всего за один год они умудрились изрядно подпортить репутацию Аркези своим поведением. И самое неприятное заключается в том, что каждый раз, когда мне жаловались воспитатели и преподаватели, я слышал не детей, а Ливиан. Её интонации, слова, привычки, отношение к людям.

Я пытаюсь разговаривать с ними, объяснять что-то, вкладывать в них хоть часть себя, но иногда мне кажется, что они не особенно воспринимают меня как отца. Их интересует то же, что интересует их мать: как они выглядят, что о них думают окружающие и какую новую дорогую игрушку или вещь они смогут получить. Впрочем, это ничего не меняет. Они мои дети. Я никогда от них не откажусь и всегда буду о них заботиться, независимо от того, насколько сложными окажутся наши отношения.

И всё же иногда становится по-настоящему больно. Особенно когда я вспоминаю, как когда-то мы с Руной говорили о будущем, семье и детях. Она должна была стать матерью моих детей. И каждый раз эта мысль бьёт одинаково сильно. Если бы тогда всё сложилось иначе, если бы мы остались вместе, если бы нас не разорвали обстоятельства, чужие решения и собственные ошибки, возможно, Руна не стала бы настолько жестокой, отстранённой и холодной. Возможно, она до сих пор умела бы жить, а не существовать в бесконечной войне со всем миром.

Вторая причина, по которой я возвращаюсь в этот дом, — мои родители. Отношения между нами окончательно испортились в тот день, когда они заставили меня жениться на Ливиан, использовав против меня единственное оружие, которое у них оставалось. Этого я не прощу никогда. И единственная причина, по которой я до сих пор поддерживаю с ними хоть какое-то общение, заключается в том, что сама женитьба ничего не изменила бы в отношениях между мной и Руной. Её всегда волновало не кольцо на моём пальце и не штамп в документах. Её волновало предательство.

Стоит мне переступить порог дома, как раздаётся знакомый голос.

— Не успела она вернуться, а ты уже побежал к ней?

Я даже не смотрю на Ливиан.

— И? — спрашиваю с ленивой усмешкой.

— Это уже становится жалким. Не устала играть любовницу эта шлюха?

В следующую секунду я оказываюсь рядом с ней. Настолько быстро, что она даже не успевает отшатнуться. Моя рука резко сжимает её лицо, заставляя замолчать. Глаза Ливиан округляются от испуга, а я чувствую, как внутри поднимается ярость, от которой начинает шуметь в голове.

— Не смей, — произношу я тихо, но от этого мой голос звучит только страшнее. — Никогда больше не смей произносить её имя своим ртом. Не смей оскорблять её. Не смей обсуждать её. Ты не имеешь на это никакого права.

Она пытается что-то сказать, но моя хватка становится только сильнее.

— Я всегда принадлежал ей и всегда буду принадлежать. А единственная шлюха в этом доме — это ты. Ты усыпила меня и воспользовалась мной. Ты каким-то чудом умудрилась забеременеть после этого, а теперь пытаешься вешать свой ярлык на других. Так что не смей даже открывать рот в её сторону. Ты меня поняла?

Её лицо искажается от злости и унижения, но сейчас мне плевать.

— Ты меня поняла? — повторяю я, слегка встряхнув её.

Она еле заметно кивает. Только после этого я отпускаю её. Она тут же отскакивает назад и прижимает ладонь к щеке.

— Я вообще-то мать твоих детей, — шипит она.

— И в этом виновата исключительно ты, — пожимаю я плечами. — Я никогда не отказывался от своих детей и никогда не откажусь. Но ты мне никто.

Я указываю на неё пальцем и поднимаюсь наверх, когда входная дверь снова открывается.

Один из охранников появляется в холле.

— Мистер и миссис Аркези вернулись.

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю. Только этого мне сейчас не хватало. Развернувшись, я начинаю спускаться обратно по лестнице.

— О, голубки вернулись? — доносится сверху голос Неро, который тоже выходит из своей комнаты.

— К сожалению, — отвечаю я.

— Что-то ты сегодня особенно счастливый.

— Поздороваюсь, приму душ и исчезну отсюда. Желательно до того, как кто-нибудь начнёт задавать лишние вопросы.

Неро внимательно смотрит на меня.

— Что случилось?

Я медленно перевожу взгляд на Ливиан.

— Какого-то хрена весь этот дом решил, что его должно волновать то, что я встретился со своей любимой женщиной, — произношу я, специально выделяя последние слова и не отрывая взгляда от неё.

Неро морщится так, будто случайно обжёгся кипятком, а потом, к моему раздражению, начинает ухмыляться.

— А-а-а…

После чего подмигивает мне. Я лишь качаю головой. Иногда мне кажется, что мой младший брат — последний человек на этом острове, которого действительно забавляет тот факт, что вся моя жизнь давно превратилась в одну большую катастрофу по имени Руна Серрани.

— А где ваши демоницы? — спрашивает Неро, вытаскивая из вазы яблоко и надкусывая его.

— Гуляют с няней, — раздражённо отвечает Ливиан.

— А почему ты с ними не гуляешь, Ливиан? — тут же интересуется он с самым невинным видом. — Будто тебя здесь кто-то ждёт. Будто у тебя тут любящий муж, который мечтает провести с тобой время. Развивайся, социализируйся, выходи в люди. Не сиди в клетке, в которую тебя никто не запирал.