Руины злодеев

Иль Елиг

Руины злодеев

Предупреждение:

Книга содержит тяжёлые темы и может быть эмоционально сложной для некоторых читателей.

В произведении присутствуют:

•

сцены психологического и эмоционального насилия;

•

сексуализированное насилие (упоминается и имеет значение для сюжета);

•

физическое насилие;

•

похищение;

•

убийства и смерть близких;

•

тяжёлые психологические травмы;

•

посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР);

•

суицидальные мысли и кризисные состояния;

•

сцены самоповреждающего и рискованного поведения;

•

жестокость;

•

криминальная тематика;

•

нецензурная лексика;

•

откровенные сексуальные сцены (18+);

•

морально неоднозначные поступки главных героев;

•

тяжёлые темы семьи, утраты и горя.

Пролог.

Наконец-то я решилась — впервые за всю свою жизнь не просто подумать о побеге, не просто позволить этой мысли на мгновение коснуться меня среди ночной тишины, а действительно решиться на что-то стоящее, на что-то, сделанное ради самой себя.

Слишком долго я была похожа на крысу, загнанную в стены этого дома, в его бесконечные комнаты, тяжёлые двери и тёмные коридоры, где даже воздух казался пропитанным чужой властью. Я научилась существовать тихо, почти незаметно, появляясь только по ночам, когда весь дом засыпал и никто не мог увидеть меня лишний раз. Научилась жить так, словно меня здесь никогда и не было. И вот теперь я наконец решилась выйти из клетки. Хотя нет. Даже сейчас я вру самой себе, потому что делаю это вовсе не ради себя. Я делаю это ради неё.

Она скоро вернётся. И когда увидит мои раны, никто уже не сможет удержать её гнев. Когда-то давно она уничтожила слишком многое, оставив после себя столько боли и страха, что об этом до сих пор предпочитают говорить шёпотом, но ей всё равно простили. Простили тогда, простят и теперь, потому что таким людям прощают всё, особенно если их боятся достаточно сильно.

Только себя она никогда не прощает. И именно это пугает меня больше всего. Поэтому мне нужно исчезнуть раньше, чем она вернётся. Я знаю, что она будет искать меня по всему острову, поднимет на ноги всех своих людей, перевернёт вверх дном порт, дороги, старые кварталы Бастии и даже забытые рыбацкие деревни у скалистого берега, лишь бы найти меня раньше, чем я успею скрыться достаточно далеко. И всё же я продолжаю цепляться за слабую, почти жалкую надежду, что за время этой погони мои раны хотя бы немного затянутся, перестанут выглядеть так страшно, перестанут напоминать о том, что со мной сделали. Потому что именно они разбудят в ней тот гнев, после которого люди исчезают.

Никто не ждёт от меня побега. Никто даже не представляет, что я вообще способна на подобное, и в этом, наверное, заключается единственное преимущество всей моей жалкой жизни. Я дождусь, пока уснёт дом, затем город, а после и весь остров погрузится в густую ночную тишину, нарушаемую лишь шумом моря и далёкими огнями порта, после чего просто уйду, не взяв с собой почти ничего.

Я не знаю, куда именно побегу и как долго смогу скрываться. Возможно, мне придётся жить среди скал и старых лесных дорог, скрываясь от людей, как дикому зверю. Возможно, удастся добраться до порта и сесть на первый корабль, который увезёт меня отсюда прежде, чем меня найдут. А возможно, у меня ничего не получится. Но остаться здесь я больше не могу.

Наверное, во всей моей жизни есть лишь один настоящий плюс: несмотря на то, что я дочь человека, которому принадлежит почти весь этот остров, меня никто не знает. Меня никогда не показывали людям, не брали с собой на приёмы, не выводили в свет, словно я была чем-то постыдным, чем-то таким, что нужно прятать от чужих глаз как можно дальше. Потому что я всегда была недостойной.

Я надеваю вещи, которые вчера удалось украсть из гардеробной женщины, совсем недавно появившейся в нашей семье. Впрочем, даже она имела в этом доме больше прав, чем я. Да кто угодно имел их больше. Но пропажи она не заметит — или просто не обратит внимания. У таких людей никогда не возникает мысли, что кто-то вроде меня способен тронуть их вещи.

А выбраться отсюда в своих лохмотьях было бы равносильно самоубийству. Даже прислуга здесь не ходит в настолько жалком виде. Поэтому, натянув чёрный спортивный костюм и накинув на голову капюшон, я тихо пробираюсь на кухню, собираю в старый рюкзак еду и наконец начинаю то, о чём думала слишком долго. Свой побег.

Я знаю, как выбраться из этой крепости, переполненной охраной и камерами. Они всегда ждут угрозу снаружи, никогда не замечая, что самое слабое место находится внутри. Когда-то давно она показала мне все пути отхода: как сбежать отсюда, где спрятаны выходы, как связаться с ней в случае опасности. Почти всё, что могло связывать меня с внешним миром, у меня давно отняли, но возможность обратиться к ней всё ещё осталась. Только я не могу этого сделать. Потому что её гнев должен обрушиться на меня, а не на остальных. Меня она простит. Остальных — никогда.

С колотящимся сердцем я спускаюсь в подвал и один за другим набираю коды на металлических дверях. Этим проходом пользуется отец. Точнее, должен был бы воспользоваться, если бы однажды ему пришлось бежать. Хотя люди вроде него никогда не бегут — это от них бегут другие.

Но перед последним выходом наружу всё равно стоят сигнализация и охрана, и у меня есть только один шанс выбраться незамеченной — отвлечь их хотя бы на несколько секунд. Впрочем, камеры потом всё равно покажут, кто именно сбежал. Сегодня мне плевать. На камеры, на последствия, на то, что будет со мной дальше. На всё.

Я нащупываю под ногами тяжёлый камень и бросаю его так далеко, как только хватает сил. Звук разносится по ночной тишине мгновенно, и оба охранника тут же уходят проверить источник шума. В ту же секунду я бросаюсь к маленькой двери возле ворот. Отец запрещает им курить на территории дома, поэтому этот проход почти всегда остаётся открытым, чтобы они могли выходить наружу незаметно для него самого. И, пробегая мимо, я вдруг чувствую, как сердце болезненно сжимается от мысли, что он убьёт их, когда узнает о моём побеге. Но жалости к ним у меня всё равно нет. Я слишком хорошо знаю, на кого они работают и сколько страшных вещей сделали ради него.

Поэтому я просто бегу. Бегу так быстро, как только могу, не разбирая дороги, не чувствуя холода ночного воздуха, не замечая, как далеко уже ушла от дома. Где-то впереди начинает появляться дорога, редкие огни, запах моря и ощущение свободы, которое я представляла себе столько лет, но мои мысли и душа всё равно остаются далеко позади, среди стен этого проклятого дома.

Я даже не замечаю, в какой момент организм начинает отказывать мне. Грудь разрывает болью так, словно лёгкие вот-вот наполнятся кровью, дыхание становится рваным и тяжёлым, а ноги начинают дрожать всё сильнее с каждым шагом. И когда я наконец останавливаюсь посреди пустой дороги, согнувшись от кашля, с бешено колотящимся сердцем и дрожью во всём теле, то пытаюсь сделать вдох — и не могу.

Сквозь затуманенное сознание и боль, разливающуюся по всему телу, до меня вдруг начинают доходить резкие звуки шин по асфальту. Я застываю. Нужно бежать. Нужно заставить себя снова сорваться с места, пока ещё не поздно, но страх сковывает меня сильнее любых цепей, и я могу лишь стоять посреди дороги, согнувшись и едва удерживаясь на дрожащих ногах. В голове остаётся только одна отчаянная мысль: пусть это будет кто угодно — хоть сам дьявол, — только не отец.

Одна машина резко тормозит прямо передо мной, вторая останавливается сзади, окончательно перекрывая мне путь к бегству. Я медленно выпрямляюсь, чувствуя, как внутри всё холодеет, и жду того, что будет дальше.

Из машин выходят люди в чёрном. На лицах маски, движения спокойные и уверенные, будто происходящее их совсем не тревожит. Они окружают меня молча и без суеты. А потом из темноты за моей спиной раздаётся насмешливый голос:

— Надо же… Отпрыск Серрани сбежала из дома. Или это ночная прогулка, а? Кто бы мог подумать, что мы получим её так легко. Как думаешь, Неро заплатит вдвое больше, если привезём её без единой царапины?

Наконец из темноты выходит и сам обладатель голоса, и в тот же момент остальные следом за ним снимают маски. И только тогда я понимаю, какие они молодые. Возможно мои ровесники.

— Ну что, малышка?.. — с ухмылкой начинает тот, что подошёл ближе, но его тут же перебивает другой голос.

— Осторожнее.

Парень, вышедший из передней машины, делает шаг к нему и смотрит с холодным раздражением.

— Следи за языком и не забывай, кто она такая.

Тот лишь усмехается, но всё же замолкает.

— Нам приказано доставить её так, будто она сделана из стекла, — уже спокойнее продолжает второй, переводя взгляд на меня. — Если с ней что-нибудь случится, нас самих закопают. Поэтому, госпожа Серрани, прошу, пойдёмте с нами и не заставляйте применять силу. Наша задача — доставить вас в нужное место целой и невредимой.

Он протягивает мне руку. А я стою и не знаю, что должна делать. Сказать им всё равно ничего не смогу. Бежать — тоже. И если кому-то настолько важно доставить меня живой и невредимой, значит, пока бояться нечего. Где бы я ни оказалась, она всё равно меня найдёт. Потому что правду о том, как со мной обращались дома, знают лишь единицы. Для всех остальных я всего лишь член семьи Серрани. Неприкасаемая Серрани.

Я медленно сжимаю дрожащие пальцы и сама делаю шаг к машине. Их реакция оказывается почти смешной. Они переглядываются между собой с откровенным недоумением, явно ожидая криков, истерики или попытки сбежать — чего угодно, только не того, что я добровольно пойду с ними. Откуда им знать, что бы они ни приготовили для меня, это всё равно не окажется страшнее того, что я уже пережила.

***

Пока мы идём к дому, я почти физически ощущаю, как эти парни стараются держаться от меня на расстоянии, словно одно неверное движение с их стороны может обернуться для них катастрофой. И от этого внутри разливается странное облегчение. Значит, они боятся не меня — последствий. Боятся того, что будет, если со мной что-нибудь случится.

Но стоит мне переступить порог дома, как я невольно замираю на месте. Снаружи он выглядит вполне обычным — старый фасад, каменные стены, тёмные окна. Однако внутри всё оказывается почти разрушенным: облупившиеся стены, сырость, голый пол, старая мебель, доживающая свой век среди пыли и полумрака. Дом выглядит так, будто его давно оставили медленно умирать. Прямо как меня. Иронично.

Я перевожу взгляд на парня, который ещё возле машин остановил остальных, и он коротко кивает в сторону единственного стула, стоящего посреди комнаты так одиноко, будто его поставили здесь специально для допросов. Я подхожу и сажусь. И чем дольше наблюдаю за происходящим, тем сильнее понимаю: эти парни здесь не главные. Они слишком напряжены, слишком собраны для людей, которые действительно всё контролируют. Да и никто из настоящей верхушки не поехал бы лично забирать меня посреди ночи. Но мне всё равно становится любопытно, кому именно понадобилось моё похищение. Зачем — догадаться нетрудно. Всё всегда упирается в отца. А вот кому он успел перейти дорогу настолько сильно, что кто-то решился пойти против Серрани, я пока понять не могу.

Двое остаются внутри дома, ещё несколько — снаружи. Напряжение среди них становится почти ощутимым, и вскоре один из парней быстро заходит внутрь.

— Неро приехал.

Этих двух слов оказывается достаточно, чтобы атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Интересно. Значит, они его опасаются.

Буквально через минуту на пороге появляется парень, и первое, что он делает, — задерживает взгляд на мне. Я невольно напрягаюсь. Не потому, что он выглядит страшно. Потому что он слишком молод. Почему-то всё это время я ожидала увидеть мужчину намного старше, но он оказывается примерно ровесником остальных. Только совсем другим. Выше, шире в плечах и жестче. В нём нет ни расслабленности, ни показной жестокости — только холодный контроль, от которого становится не по себе. И чем ближе он подходит, тем сильнее я чувствую исходящий от него гнев.

Он останавливается всего в нескольких шагах от меня, и мне приходится слегка поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает он почти сквозь зубы.

Я медленно качаю головой.

— Значит, ты даже не понимаешь, зачем здесь оказалась?

Снова отрицание.

Он усмехается без тени веселья.

— Ну конечно. Откуда принцессе из крепости знать, что происходит в реальном мире.

В его голосе столько презрения, что я едва удерживаюсь, чтобы устало не закатить глаза.

— Я Неро Аркези.

Я знаю, кто они. Все на Корсике знают, кто такие Аркези, Серрани и остальные семьи, державшие этот остров в своих руках задолго до того, как здесь появились современные законы и чужая власть. Здесь всё по-прежнему принадлежит фамилиям. И если Аркези действительно решились похитить меня…

Господи. Если она узнает, кто именно это сделал…

— Ты в курсе, что натворил твой брат? — резко спрашивает Неро.

Я качаю головой.

Я знаю, что мой брат постоянно делает вещи, о которых нормальные люди предпочли бы никогда не слышать, но что произошло на этот раз, понятия не имею. Ему всегда всё сходит с рук, потому что он единственный сын моего отца. Единственный наследник. А на этом острове это значит куда больше, чем человеческая порядочность.

— Этот ублюдок похитил мою сестру, — продолжает Неро, и в этот раз ярость в его голосе становится осязаемой. — И Бог знает, что он с ней сейчас делает. Он решил, что может тронуть её просто потому, что ему так захотелось. Решил, что фамилия Аркези для него ничего не значит. Что вам позволено всё.

Он делает ещё шаг ближе.

— Или ваш отец забыл объяснить своим детям, что на этом острове есть семьи не слабее вашей? Что мы можем раздавить вас точно так же?

Последние слова почти срываются с его губ, и в доме на мгновение воцаряется тяжёлая тишина. Но мне нечего ему ответить. И дело даже не в том, что я не знаю, что сделал мой брат.

Неро несколько секунд просто смотрит на меня, а затем устало проводит рукой по лицу, будто сдерживает себя из последних сил.

— Мы сейчас запишем небольшое видео и отправим его твоему отцу, — наконец произносит он уже спокойнее. — Не переживай, я не собираюсь причинять тебе вред. Я не такой больной ублюдок, как твой брат. Но я сделаю всё, чтобы вернуть свою сестру.

Его взгляд становится тяжелее.

— Мужчин вроде нас можно шантажировать только женщинами. К сожалению.

Последнее слово он произносит с такой неприязнью, будто ненавидит сам факт этого правила.

— Принеси пакет из багажника, — бросает он одному из парней.

Тот молча кивает и быстро выходит из дома.

Должно ли меня пугать то, что я почти не боюсь его? Наверное, должно. Но правда в том, что я вообще больше ничего не боюсь. Ни того, что со мной могут сделать. Ни того, чем всё это закончится. Я словно давно перестала сопротивляться собственной жизни, позволяя ей тащить меня туда, куда она захочет. Впрочем, будто у меня когда-то действительно был выбор.

Между нами повисает тяжёлое молчание, и спустя несколько минут парень возвращается внутрь с небольшим пакетом в руках. Подойдя ко мне, он молча протягивает его. Я беру пакет дрожащими пальцами. Только дрожь эта вовсе не от страха — скорее, от пережитого бега, адреналина и усталости, от которых тело всё ещё не может прийти в себя. Но стоит мне заглянуть внутрь, как внутри что-то резко холодеет. Ночнушка. Слишком открытая, чтобы её вообще можно было назвать одеждой. Такие вещи носят жёны для своих мужей, как моя мачеха, постоянно пытающаяся добиться от отца хоть капли внимания. И именно в этот момент во мне впервые просыпается настоящий страх. Не страх смерти и боли. Я боюсь совсем другого. Того, что мужчины могут сделать с женщиной. Даже мысленно я не могу произнести это до конца.

Наверное, что-то всё же отражается на моём лице, потому что Неро вдруг смотрит на меня внимательнее и уже спокойнее произносит:

— Я же сказал, я не такой ублюдок, как твой брат. Я не собираюсь причинять тебе вред. Мне нужно только, чтобы ты надела это, и чтобы я снял короткое видео для него. Как только этот ублюдок вернёт мою сестру, ты целой и невредимой вернёшься домой.

Он говорит уверенно. Настолько уверенно, что какая-то часть меня действительно начинает ему верить. Я медленно оглядываюсь по сторонам.

— Мы выйдем. У тебя пять минут.

После этих слов они действительно все покидают комнату, оставляя меня одну. И только тогда я вспоминаю о синяках и ссадинах. О тёмных пятнах на коже, которые прячутся под одеждой. Их нет на лице и руках — отец всегда следил за этим слишком тщательно, — но всё остальное тело…

Я судорожно закрываю глаза. Почему-то я действительно верю, что Неро меня не тронет. Не позволит никому из них сделать что-то подобное. Они не такие. По крайней мере, мне хочется в это верить. Но я не хочу видеть выражение их лиц, когда они увидят моё тело. Не хочу видеть жалость. И всё же выбора у меня нет. Я не могу объяснить им, почему не хочу переодеваться. Им всё равно. Для них важна только сестра Неро. Всё остальное — не имеет значения. Поэтому, с трудом заставив себя пошевелиться, я начинаю переодеваться, чувствуя, как глаза против воли наполняются слезами от унижения. От того, что мне снова приходится расплачиваться за чужие грехи.

Я аккуратно складываю одежду на стуле, словно она мне ещё понадобится, словно после этой ночи вообще останется что-то прежнее, а затем медленно поднимаюсь на ноги. Босая и почти голая. Потому что тонкая ткань ночнушки практически ничего не скрывает. Синяки и потемневшие следы на теле проступают даже сквозь полумрак комнаты, уродуя кожу под этим жалким клочком ткани, который кто-то посмел назвать одеждой.

Через некоторое время за дверью раздаётся голос Неро:

— Ты готова?

Но я не могу ответить. Стыд душит меня так сильно, словно виновата во всём именно я.

— Ты готова? — уже жёстче повторяет он. — Если не ответишь, я войду.

Я снова молчу. И спустя секунду дверь всё-таки открывается.

— Почему ты игнори…

Он резко замолкает прямо на полуслове. Недоумение на его лице сменяется шоком, а затем чем-то похожим на ужас. Его взгляд медленно скользит по моему телу, задерживаясь на каждом синяке, на каждой ране, которые я так отчаянно пыталась скрыть. А я просто стою и молча смотрю в его суровое, красивое лицо. И единственное, чего я сейчас действительно не хочу, — чтобы он начал меня жалеть.

Ощущение такое, будто Неро разглядывает меня целую вечность. Тишину внезапно разрывает шум шагов.

— Неро… Неро, кажется, приехал Азель, — быстро произносит один из парней, вбегая внутрь.

— Не кажется. Это его машина, — тут же отвечает второй, но, заметив выражение лица Неро, оба наконец переводят взгляды на меня.

Теперь уже они смотрят на меня так же, как до этого смотрел Неро, — словно перед ними не человек, а что-то искалеченное и неправильное, чего они совершенно не ожидали увидеть.

Азель. Вот о чём я думаю в этот момент. Имя знакомый. Не только имя — сам человек. Хотя лично мы никогда не встречались, я слишком много слышала о семье Аркези, чтобы не знать старшего брата Неро. И почему-то сейчас единственное, на что я надеюсь, — что он не имеет ко всему этому отношения.

— Это точно Серрани? — тихо спрашивает один из парней.

— Да, Неро же поднял на неё всю информацию. Даже фотографии были.

— Тогда что, блядь, с ней произошло?.. Почему она выглядит так, будто пережила войну?

Они говорят обо мне так, словно меня здесь нет.

Я снова медленно поднимаю взгляд. Неро всё так же стоит напротив, не двигаясь, и смотрит на меня каким-то тяжёлым, нечитаемым взглядом, пока остальные вполголоса обсуждают моё тело и синяки.

— Неро.

Новый голос раздаётся резко, почти как удар. Глубокий и жёсткий. Такой, от которого внутри всё невольно сжимается. Я вздрагиваю. А затем он входит внутрь. Азель. Наверное, раньше я никогда не видела его вживую, но сразу понимаю, кто передо мной. В нём слишком много от Аркези: та же опасная сдержанность, тот же тяжёлый взгляд, та же тихая власть, от которой остальные инстинктивно начинают напрягаться.

И первое, что делает Азель, — смотрит не мне в лицо. На моё тело. На следы чужой жестокости, которые уже невозможно скрыть. На мгновение его лицо застывает. А потом он резко хватает Неро за воротник. Только сейчас я понимаю, насколько они похожи. Неро словно младшая, более импульсивная версия Азеля — те же черты лица, только у старшего брата они жёстче, холоднее и будто вырезаны из камня.

— Неро, — произносит он тихо.

Всего одно слово. Но в нём столько сдерживаемой ярости, что у меня по коже проходит холод. Будто этим тоном он одновременно обещает брату смерть и требует объяснений.

Неро лишь смотрит на него в ответ и едва заметно наклоняет голову, словно этим движением пытается сказать всё без слов.

— Мы бы никогда её не тронули, — быстро вмешивается тот парень, который ещё раньше остановил остальных возле машин.

— А вы вообще заткнитесь, — резко бросает Азель, даже не посмотрев в их сторону. — С вами я потом разберусь.

И только после этого он вновь переводит взгляд на меня.

— С тобой всё в порядке?

Я осторожно киваю.

— Кто-нибудь из этих ублюдков тебя тронул?

В этот момент Неро резко поднимает взгляд на брата, словно его задевает сам факт этого вопроса.

Я быстро качаю головой.

— Они сделали тебе больно? Хоть как-нибудь? Скажи мне честно.

И я снова отрицательно мотаю головой.

Азель резко проводит рукой по лицу и тихо выдыхает сквозь зубы:

— Блядь, Неро… Почему ты никогда не думаешь головой? И как мне теперь разгребать всё это дерьмо?

— А тебя не волнует, что её грёбаный брат украл нашу сестру? — срывается Неро. — Я пытаюсь вернуть её!

Азель резко переводит на него взгляд.

— Если бы ты хоть иногда слушал меня, а не бросался делать всё по-своему, то знал бы, что нашу сестру никто не похищал.

В комнате мгновенно становится тихо.

— Что?.. — Неро даже отступает назад. — Не может быть.

— Может. Она сама звонила мне по видеосвязи. Счастливая, — с плохо скрываемым раздражением отвечает Азель. — Рассказывала, как влюблена и как мы все должны оставить её в покое.

Он зло усмехается.

— Конечно, она не могла выбрать кого-нибудь нормального. Нет, ей обязательно понадобился самый конченый ублюдок на этом острове.

Азель делает короткую паузу, после чего мрачно добавляет:

— Хотя нет. Второй самый конченый. Потому что первое место всё ещё занимает его отец.

После этих слов он бросает на меня быстрый, осторожный взгляд, будто проверяя реакцию на оскорбление в сторону моей семьи. Но мне всё равно. Это меньшее, что они заслужили.

— Одевайся.

Азель бросает это в мою сторону коротко и почти сразу выталкивает остальных парней за дверь, оставляя меня одну.

Несколько секунд я продолжаю стоять неподвижно, всё ещё пытаясь прийти в себя после его взгляда, после выражения ужаса на лицах этих людей, после собственного унижения, а потом медленно начинаю натягивать обратно одежду.

И всё это время у меня в голове крутится только одна мысль. Неужели кто-то действительно влюбился в моего брата? Не просто кто-то. Девушка из семьи вроде Аркези. Это кажется почти невозможным и сказочным. Хотя, возможно, она просто ещё не понимает, кем он является на самом деле. Люди вроде моего брата умеют очаровывать, когда хотят. Умеют казаться внимательными, красивыми, опасными в той манере, которая почему-то притягивает некоторых женщин сильнее здравого смысла. Но ничем хорошим это не закончится. Мой брат никогда не был хорошим человеком и никогда им не станет.

Пока я заканчиваю одеваться, снаружи до меня доносятся мужские голоса. Точнее, уже не разговор — спор, постепенно переходящий в крики. Я медленно подхожу к двери и выхожу наружу.

— Вообще-то мы нашли её посреди дороги, — раздражённо говорит Неро. — Посмотри, во что она была одета, и на этот рюкзак. Может, она вообще сама сбежала из дома.

Азель тяжело выдыхает, явно пытаясь сохранить остатки терпения.

— Никто ведь не знает, что она сбежала. — Неугомонно продолжает Неро. — Мы не вытаскивали её из дома Серрани, не вламывались туда с оружием. Мы просто вернём её обратно, и всё. Никто ничего не узнает.

После этих слов он переводит взгляд на меня. Уже спокойнее.

— И она будет хорошей девочкой и никому ничего не расскажет, чтобы не создавать проблем. Да, принцесса?