Руины злодеев

— Я извиняюсь перед вашей сестрой, но не перед кем-либо ещё, — не отступает он. — Даже если моя сестра сбежала добровольно, ваш брат всё равно не имел права увозить её без ведома семьи.

Мне хочется ударить этого самоуверенного маленького ублюдка. Настолько сильно, чтобы выбить из него эту уверенность вместе с воздухом. Но я сдерживаюсь.

— Правда? — медленно усмехаюсь я. — А мы вообще в каком веке живём? Твоя сестра совершеннолетняя, и она не вещь и не обязана спрашивать у тебя разрешения, с кем ей быть и куда ехать.

— Хватит, Неро, — наконец вмешивается Азель. — Извинись и отойди.

Но я демонстративно даже не смотрю в его сторону. Вместо этого сразу подхожу к Дани и крепко прижимаю её к себе, наконец позволяя себе вдохнуть знакомый запах и убедиться, что она действительно рядом. Я безумно скучала по своей маленькой засранке. И одновременно мне всегда больно смотреть на неё, потому что с каждым годом она всё сильнее становится похожа на нашу мать.

Я осторожно отстраняюсь и беру её лицо в ладони, внимательно вглядываясь в глаза.

— Я должна знать о чём-нибудь, связанном с этими людьми?

Дани быстро качает головой и начинает жестами объяснять, что они ничего ей не сделали.

— Точно? — спрашиваю я уже жёстче.

Она сразу кивает снова, и я вижу по её глазам, что сейчас она говорит правду. Испуганной она не выглядит. По крайней мере, не из-за Аркези.

Но вопросы о том, как именно они вообще сумели её забрать, я задам ей потом наедине.

— Неро даже не знал, что она немая, — вдруг раздаётся голос Ливиан. — Он думал, она просто молчит от страха. Как жаль.

И в этот момент внутри меня что-то резко темнеет. Я медленно поворачиваю голову к этой женщине, которую ненавижу, наверное, сильнее любого другого человека на этом острове, после отца конечно. И единственное, чего мне сейчас по-настоящему хочется, — убить её прямо здесь.

Но сильнее злости меня ударяет другое. Я резко перевожу взгляд на Азеля. Откуда она знает? О Дани и её немоте знают единицы. Люди, которых можно пересчитать по пальцам. Неужели он действительно рассказал своей жене? Но Азель едва заметно качает головой, и одного этого движения мне хватает, чтобы понять — нет. Он бы никогда этого не сделал.

Я снова смотрю на Ливиан и медленно направляюсь к ней. Она старается держать лицо, как всегда, но я слишком хорошо вижу напряжение, застывшее в её плечах и глазах. Мы просто смотрим друг на друга с такой ненавистью, будто готовы разорвать друг друга прямо здесь. Я останавливаюсь рядом и нависаю над ней, пока она продолжает сидеть.

— Моя сестра наполовину Серрани, наполовину Бальдисерри, — произношу я тихо и медленно. — И какой бы она ни была, она всегда будет в сотни раз выше тебя.

Она сжимает челюсть, но молчит.

— А какое достижение есть у тебя? — продолжаю я с холодной усмешкой. — То, что ты удачно раздвинула ноги перед Аркези и сумела забеременеть? Что ещё?

Я специально бью по самому больному месту. И по тому, как резко расширяются её глаза, понимаю — попала точно. Она сжимает кулаки, изо всех сил удерживая себя на месте. И, Господи, как же сильно мне хочется, чтобы она всё-таки ударила меня первой. Тогда у меня появится идеальный повод уничтожить её, и никто на этом острове не посмеет сделать мне за это ничего. Абсолютно ничего. Я могла бы убить её даже без причины и всё равно остаться безнаказанной. Но я никогда не опущусь до такого из-за мужчины. Даже из-за Азеля.

Ливиан переводит взгляд сначала на мужа, потом на Неро, явно ожидая поддержки. Но не получает её. Потому что в моём присутствии — и тем более против меня — никто из Аркези никогда не рискнёт встать на её сторону.

Я медленно отхожу от Ливиан, оставляя её сидеть в этом унизительном молчании, с дрожащими от ярости руками и лицом, на котором едва держится остаток достоинства. А потом она резко вскакивает и практически выбегает из гостиной. Я лишь усмехаюсь ей вслед. Она тоже прекрасно знает правила этой игры. И знает, что ещё много лет назад я ясно дала понять всем вокруг: в моём присутствии лучше очень внимательно следить за языком. Особенно если речь заходит о моей семье.

— Идём, Дани, — спокойно говорю я сестре.

Она сразу подходит ближе. Только после этого я наконец перевожу взгляд на Азеля. И, Господи, как же сильно я ненавижу тот факт, что даже спустя столько лет моё тело всё ещё реагирует на него раньше разума.

— Кто-то из старших уже в курсе происходящего? — спрашиваю я холодно.

— Нет, — отвечает он после короткой паузы. — И, думаю, не стоит их вмешивать.

В его голосе слышится усталое раздражение человека, который уже заранее представляет, во что всё это может превратиться, если информация дойдёт до глав семей.

— Согласна, — усмехаюсь я. — Только лишнего шума этим старпёрам сейчас и не хватало.

А затем мой взгляд медленно скользит к Неро.

— Но это не значит, что ты должен оставить всё безнаказанным.

Неро заметно напрягается, но всё же удерживает лицо.

— Заверяю вас, подобное больше не повторится, — спокойно отвечает он, а затем переводит взгляд на Дани. — И… ещё раз извините меня.

Дани лишь коротко кивает, принимая извинения куда легче, чем это сделала бы я, после чего первой направляется к выходу.

Я тихо усмехаюсь.

— Конечно, не повторится, Неро. А если вдруг повторится… твой брат очень подробно расскажет тебе, что именно я с тобой сделаю.

Я произношу это почти кокетливо, даже не скрывая лёгкой насмешки, и тоже направляюсь к двери.

Но стоит мне переступить порог, как всё происходит слишком быстро. Сильные руки внезапно ложатся мне на талию, резко притягивая ближе, а знакомое горячее дыхание касается виска.

— Буду ждать.

Его голос звучит тихо, почти хрипло, прямо мне в ухо, заставляя по телу пройти волну предательских мурашек. А затем Азель медленно вдыхает запах моих волос и оставляет короткий поцелуй на макушке — слишком привычный, слишком личный жест для людей, которые давно должны были стать друг другу чужими. И всё это длится буквально секунду. Настолько быстро, что любой другой человек мог бы решить, будто ему просто показалось. Но не я. Я слишком хорошо знаю эти руки. Этот голос. Это чёртово чувство, когда рядом с ним у меня внутри всё начинает разрушаться одновременно с тем, как оживает.

На ватных ногах я продолжаю идти следом за Дани, делая вид, будто ничего не произошло. И в очередной раз ненавижу и себя, и собственную душу за то, что они всё ещё так реагируют на Азеля Аркези.

— Я надеялась сделать тебе сюрприз своим приездом, принцесса, но, похоже, сюрпризом решила стать именно ты, — говорю я, откидываясь на сиденье, когда машина наконец выезжает от дома Аркези.

Дани тут же начинает показывать жестами:

— Я знала, что ты приедешь.

Я поворачиваю голову и внимательно смотрю на неё.

— И откуда же?

— Слышала, как мачеха говорила об этом по телефону.

Несколько секунд я просто перевариваю услышанное, а потом чувствую, как внутри медленно поднимается злость.

— Откуда эта шлюха знает, что я прилечу? Откуда, блядь? Потому что есть только два варианта: либо отец до сих пор следит за каждым моим шагом, либо рядом со мной завелась крыса, которая исправно докладывает ему обо всём происходящем.

Дани пожимает плечами.

— Что ж, значит, Нэнси придётся найти эту крысу. Мне не нужны люди, которые готовы продать меня за улыбку, деньги или одобрение моего отца. Предатели плохо заканчивают независимо от того, на чьей стороне они стоят.

Я отворачиваюсь к окну, наблюдая за дорогой, но мысли уже крутятся совсем вокруг другого. Вокруг неё. Вокруг того, что она натворила. Потому что чем дольше я думаю, тем меньше верю в историю с похищением.

— А теперь расскажи мне, почему ты сбежала из дома.

У Дани мгновенно расширяются глаза. Вот именно. Потому что мы обе прекрасно понимаем, что я права.

— Дани, тебя невозможно похитить из этой грёбаной крепости. Мы с тобой обе знаем, что ты никогда никуда не выходишь одна. Ты не гуляешь по Бастии, не шатаешься по улицам, не ходишь по магазинам и вообще стараешься лишний раз не покидать территорию дома. Вся твоя жизнь проходит между комнатой, садом и несколькими местами, где ты ещё чувствуешь себя хоть немного безопасно. Поэтому существует только один вариант: ты ушла сама.

Она сразу опускает голову.

— И не смей мне врать. Я всё равно узнаю правду, просто потрачу на это чуть больше времени.

Она кусает губу. Стыдится. Будто ей вообще есть за что стыдиться. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри начинает медленно закипать что-то тяжёлое и очень знакомое.

— Он снова бил тебя?

Она не отвечает. Не показывает ни одного жеста. Не поднимает глаз. И этого оказывается достаточно.

Я резко подаюсь вперёд и дёргаю край её толстовки вверх. Она вздрагивает от неожиданности, пытаясь перехватить мои руки, но уже поздно. Под тканью снова проступают синяки, ссадины и следы ударов — старые, новые, почти сошедшие и совсем свежие. Их настолько много, что взгляд невольно начинает перескакивать с одного на другой, а внутри меня поднимается ярость, от которой всегда становится трудно дышать. Самое мерзкое заключается в том, что я даже не удивлена. Наверное, какая-то часть меня с самого начала знала, что увидит именно это, просто до последнего надеялась ошибиться.

Медленно отпустив ткань, я отворачиваюсь к окну и несколько секунд молчу.

— Этого бы не случилось, если бы ты не заставила меня уехать, Дани. Если бы я осталась рядом, никто бы не посмел сделать с тобой такое.

Она тут же хватает меня за руку и начинает быстро показывать жестами, торопливо, почти сердито, словно этот разговор раздражает её не меньше моего.

— Я всё это переживу.

Конечно. Как всегда. Сначала о других, потом о себе.

— Мы долго терпели.

Я закрываю глаза. Потому что уже знаю, что увижу дальше.

— Но тебе нельзя было оставаться рядом.

Вот оно. Вот её любимое оправдание. Спасать меня. Даже когда спасать нужно её.

— Потому что, после себя ты не оставляешь руины или развалины. После тебя остаётся только пепел.

Я невольно усмехаюсь. Потому что спорить бессмысленно. Она слишком хорошо меня знает.

— Рано или поздно этот пепел уничтожил бы и тебя тоже. Поэтому ради нас обеих ты должна была уехать.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, а потом резко притягиваю к себе и крепко обнимаю. Так крепко, будто хочу отгородить её от всех прошлых лет сразу, от всего, что она пережила без меня, и от всего, что ей ещё только предстоит пережить.

— Я больше никуда не собираюсь уезжать. Осталось совсем немного времени, принцесса. Совсем немного. Скоро ты станешь совершеннолетней, и тогда я заберу тебя оттуда навсегда. Не на день, не на неделю и не на очередной скандал с отцом. Навсегда.

Я заставляю её посмотреть мне в глаза.

— Но мне очень не нравится происходящее. Этот сукин сын никогда ничего не делает просто так. Если он до сих пор не перевернул остров вверх дном из-за твоего побега, значит, уже что-то задумал. Какой-то план. Какую-то очередную дрянь. Поэтому будь начеку. Хорошо?

Она кивает. Потом снова показывает жестами:

— Что мы скажем ему, когда вернёмся домой вместе?

Я смотрю на неё несколько секунд, а потом усмехаюсь.

— Ничего.

Она вопросительно хмурится.

— Мы не обязаны перед ним оправдываться. Пусть думает что хочет. Пусть бесится. Пусть строит теории, ищет виноватых и ломает голову над тем, что происходит. Мне плевать.

— И пусть только попробует снова приблизиться к тебе, — тихо говорю я, продолжая смотреть вперёд. — Не переживай. Придёт время, и мы обе избавимся от этих грёбаных цепей, которыми он держит нас столько лет. А когда это время наступит, ему придётся заплатить за всё, что он сделал.

Дани снова прижимается ко мне, а я обнимаю её одной рукой и смотрю на дорогу. Я вернулась на этот проклятый остров. Вернулась в эту чёртову Бастию.

С одной стороны меня ждёт отец, которого я с удовольствием придушила бы собственными руками. С другой — сестра, ради которой я способна устроить войну со всем миром. А где-то между ними находится Азель Аркези — человек, который спустя столько лет всё ещё умудряется выводить меня из равновесия одним своим существованием. И хуже всего то, что этот ублюдок прекрасно это знает.

«Буду ждать».

Я до сих пор слышу его голос у себя в голове и чувствую прикосновение его рук так отчётливо, будто это произошло секунду назад. Сукин сын. Пусть ждёт. Очень долго ждёт. Потому что предателей я не прощаю. Даже тогда, когда какая-то глупая часть моей души всё ещё любит их сильнее, чем следовало бы.

Глава 2 - Азель

Она не приехала. Конечно же, не приехала. И на что я вообще рассчитывал? Что Руна так просто возьмёт и явится туда, где её ждут? Что после одного брошенного ей вслед «буду ждать» она послушно появится в назначенном месте? Нет. Мы никогда так не работали.

Когда мы порознь, со стороны может показаться, будто мы давно стали чужими людьми. Будто между нами ничего не осталось. Будто годы, проведённые вместе, всё то безумие, через которое мы прошли, и всё дерьмо, которое успели натворить друг другу, наконец остались в прошлом. Но стоит нам оказаться рядом, как эта иллюзия рассыпается в прах. Тогда становится очевидно, что мы никуда друг от друга не делись. Просто Руна любит играть. И больше всего ей нравится заставлять меня гоняться за ней. Нравится исчезать, зная, что я всё равно пойду следом. Нравится делать вид, будто она ускользает, хотя мы оба прекрасно понимаем: если бы она действительно хотела исчезнуть, я бы её не нашёл. А раз она оставляет следы, значит, хочет, чтобы я их видел. Поэтому всё происходит именно так, как обычно происходит у нас. Она убегает. Я иду следом. И, если быть честным, я слишком сильно соскучился по ней, чтобы сейчас испытывать что-то кроме извращенного удовольствия от этой очередной игры.

Достав телефон, я набираю номер.

— Где она?

— В спа-салоне в отеле.

На моих губах появляется усмешка. Конечно. После перелёта, скандала, угроз и очередного маленького апокалипсиса в исполнении Руны Серрани это даже звучит логично.

Отключившись, я выхожу из домика, который когда-то был нашим местом, и направляюсь к машине. У нас всегда всё было ненормально. Мы могли месяцами не разговаривать и не видеться. Могли жить на разных концах света. Но это никогда ничего не меняло. Я знаю о каждом её шаге. Она знает о каждом моём. Всегда знала и всегда будет знать. Мы следим друг за другом так давно, что уже даже не воспринимаем это как нечто странное. Это просто часть нас. Такая же естественная, как дыхание. Потому что я прекрасно знаю: как бы сильно Руна ни игнорировала меня, ни отталкивала и ни пыталась делать вид, будто ей плевать, она считает меня своей собственностью. И не дай бог кому-нибудь этого не понять. Я бы уже давно лежал в могиле. Не то чтобы у меня хоть когда-нибудь возникало желание не быть её собственностью. Проблема лишь в том, что она точно так же является моей. Поэтому я тоже знаю каждый её шаг. Знаю, в какой стране она просыпается, в каком городе засыпает, с кем ужинает, кого терпеть не может и кого собирается уничтожить. И Руна прекрасно понимает, что люди, которые подходят ко мне слишком близко, рискуют не меньше, чем те, кто решает приблизиться к ней. Она много раз пыталась дразнить меня этим. Очень много раз. Потому что жалость — чувство, которым моя злодейка никогда не страдала. Если ей хотелось вывести меня из себя, она делала это без колебаний. Её совершенно не волновало, что станет с людьми, которых она использует для своих игр. Если Руна чего-то хотела, весь остальной мир автоматически переставал иметь значение. Чужие чувства, чужие проблемы и чужие судьбы её никогда особенно не интересовали, если они стояли между ней и её желанием. И, наверное, именно это всегда сводило меня с ума сильнее всего. Любой другой человек давно бы начал её бояться. А я за все эти годы так и не научился.

У нас всегда было так. Все всегда знали, что мы значим друг для друга. Знали раньше, знают сейчас и будут знать дальше, просто предпочитают старательно игнорировать этот факт ради собственного спокойствия, потому что люди вроде нас никогда никому не принадлежали и не будут принадлежать. Нас невозможно удержать, невозможно заставить отказаться от своего решения и уж тем более невозможно разлучить, если мы сами этого не захотим. Проблема лишь в том, что Руна считает меня предателем. Предателем, который не выбрал её, хотя именно в этом она ошибается больше всего. Я всегда выбирал её — во всех решениях, поступках и ошибках, которые совершал за свою жизнь, и всё, что произошло тогда, тоже было связано только с ней, а не с другой женщиной, не с семьёй и не с чьими-то интересами, потому что, как бы она ни пыталась убедить себя в обратном, всё это изначально делалось ради неё. Но Руну это никогда не волновало.

Ей плевать, что именно произошло тогда, по какой причине это произошло и что против меня была разыграна настолько грязная и продуманная партия, что даже спустя годы мне хочется свернуть шеи некоторым её участникам. Её не интересует, что другая женщина оказалась в моей постели не случайно, что всё было подстроено и что в ту ночь я стал частью чужого плана, который даже не видел до самого конца. Для Руны существует только результат, а результат выглядит предельно просто: от меня забеременела другая женщина, а значит, всё остальное автоматически перестаёт иметь значение.

Именно поэтому она не прощает, не отпускает и не впускает меня обратно в свою жизнь, причём не потому, что не знает правды, а потому, что знает её слишком хорошо и всё равно считает недостаточной. Руна никогда не умела проигрывать — ни в бизнесе, ни в семье, ни в любви, — а если она считает что-то своим, то не собирается делить это ни с кем и ни при каких обстоятельствах. Для неё не существует компромиссов в подобных вопросах, поэтому всё, что произошло между нами, она воспринимает исключительно как предательство, которое невозможно оправдать никакими обстоятельствами.

Наверное, именно поэтому мы и оказались там, где находимся сейчас. Не потому, что она меня не любит или я её не люблю, и уж точно не потому, что кто-то из нас сумел отпустить другого. Всё гораздо хуже, потому что Руна просто не хочет впускать меня обратно в свою жизнь, а я, как последний идиот, до сих пор ищу способ открыть дверь, которую она захлопнула передо мной много лет назад.

Впрочем, даже её ненависть имеет границы. Единственная причина, по которой Ливиан до сих пор жива, заключается вовсе не в доброте, милосердии или прощении. Просто Руна считает ниже собственного достоинства делать хоть что-то ради мужчины, даже если этим мужчиной являюсь я. Она способна воевать со мной, уничтожать меня, ненавидеть меня и превращать мою жизнь в персональный ад, но никогда не станет воевать за меня, потому что скорее сожжёт весь мир вокруг, чем опустится до борьбы с другой женщиной за мужчину. Именно поэтому Ливиан продолжает спокойно жить своей жизнью — не потому, что её простили или пожалели, а потому, что Руна посчитала её недостойной собственного внимания.

И всё же в одном она ошибается. Как бы сильно ей ни хотелось верить в обратное, я никогда не выбирал другую женщину вместо неё. Я всегда выбирал её, каждый раз делая выбор между правильным и нужным, между безопасным и опасным, между тем, что выгодно, и тем, чего на самом деле хочу. Всё, что я делал тогда и делаю сейчас, было связано только с ней, потому что единственная женщина, которую я когда-либо выбирал осознанно, понимая последствия и заранее соглашаясь платить за них любую цену, всегда была и остаётся только Руна Серрани.

В машине я переодеваюсь, натягиваю поверх него толстовку с капюшоном и надеваю тёмные очки. Не то чтобы меня всерьёз волновало, узнает меня кто-нибудь или нет. Во-первых, у меня здесь свой вход и свои люди, а во-вторых, скрываться от мира я никогда особенно не любил. Куда сильнее меня сейчас занимает мысль о том, что Руна наверняка уже знает о моём появлении и, скорее всего, ждёт его, просто по своему обыкновению делает вид, будто ей абсолютно всё равно.

Через холл я направляюсь к лифтам и поднимаюсь на нужный этаж. У дверей меня встречает Нэнси. Она лишь коротко кивает, даже не пытаясь остановить или предупредить хозяйку о моём появлении. Я знаю, что Руна проверяла её вдоль и поперёк, прежде чем подпустить настолько близко, но и я в своё время сделал то же самое. Найти по-настоящему преданного человека сложно, а удержать рядом ещё сложнее. Такая верность не возникает из воздуха. За ней всегда стоят доверие, поддержка и готовность пройти через многое вместе.

Я прохожу внутрь и сразу замечаю за матовым стеклом душевой знакомый силуэт. Господи. Как же я по ней соскучился. Настолько, что даже размытые очертания её тела действуют на меня сильнее, чем любая женщина за последние годы. Мне приходится напомнить себе, что ворваться к ней прямо сейчас — плохая идея, даже по моим меркам. Хотя, если быть честным, желание именно так и поступить становится только сильнее от осознания того, сколько времени прошло с нашей последней встречи.

Поэтому, когда шум воды наконец стихает, я прячусь, потому что хочу увидеть её настоящую реакцию. Не ту холодную невозмутимость, которую она демонстрирует окружающим, не ту маску высокомерной стервы, за которой привыкла прятать всё на свете, а первую эмоцию, которая появится на её лице раньше, чем она успеет взять себя в руки и снова стать Руной.

Я слышу, как открывается дверь душевой. Слышу её шаги. И в который раз убеждаюсь, что судьба определённо меня ненавидит, потому что вместо прекрасного зрелища её голого тела мне достаётся лишь силуэт, обёрнутый полотенцем. Этого всё равно достаточно, чтобы внутри всё болезненно сжалось. За столько лет ничего не изменилось. Ни время, ни расстояние, ни злость, ни её ненависть так и не смогли исправить моей главной проблемы. Я по-прежнему безумно её хочу.

Она подходит к зеркалу, поправляя влажные волосы, и именно в этот момент я выхожу из своего укрытия, резко обхватываю её за талию и притягиваю к себе. Она вздрагивает так сильно, что с её губ срывается тихий испуганный писк, а я едва сдерживаю улыбку. Вот она. Та самая реакция, ради которой я здесь прятался. Я прикладываю палец к губам, призывая её молчать, и несколько секунд просто смотрю в глаза женщины, по которой скучал гораздо сильнее, чем готов когда-либо признать вслух.

Сначала на её лице появляется искреннее удивление. А затем всё исчезает, словно и не существовало вовсе, уступая место привычному высокомерию и ледяному спокойствию. Моя девочка снова надевает броню.

Её ладони ложатся мне на грудь, а я второй рукой ещё крепче притягиваю её к себе, касаюсь своим лбом её лба и жадно вдыхаю аромат её кожи, шампуня и чего-то ещё неуловимо родного, отчего внутри становится одновременно легче и гораздо хуже.

— Кто бы сомневался, что ты припрёшься, — произносит она с ленивой усмешкой, словно не было ни разлуки, ни ненависти, ни всего того безумия, через которое мы прошли. Я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как сердце впервые за долгое время начинает биться правильно.

— Ты сомневалась, моя злодейка? — тихо спрашиваю я, не отпуская её ни на сантиметр.

— Это всё равно не озна… — начинает она, но я не даю ей договорить, впиваясь в её губы так жадно и отчаянно, будто всё это время жил без воздуха, а сейчас наконец получил возможность вдохнуть.

Она вздрагивает от неожиданности. Первые секунды замирает, не отвечая на поцелуй, и даже пытается оттолкнуть меня, но я лишь крепче прижимаю её к себе, чувствуя, как внутри поднимается почти болезненная потребность убедиться, что она действительно здесь, а не очередная грёбаная фантазия, которая преследовала меня долгое время.

— Дай мне сначала почувствовать тебя, — выдыхаю я ей в губы, тяжело и прерывисто дыша. — Потом будем ругаться, потом ты снова начнёшь оскорблять меня, потом напомнишь, какой я ублюдок. Этого всё равно не избежать, Нана.

Услышав прозвище, которое я когда-то придумал для неё ещё в детстве, она смотрит на меня совсем иначе. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватает, чтобы я увидел в её глазах ту тоску, которую она обычно прячет от всего мира так же тщательно, как прячет слабости, страхи и чувства. Я снова целую её. Не даю ни себе, ни ей времени подумать. Не даю возможности разрушить этот момент. На этот раз она отвечает. Так, как мне было необходимо. Так, как я мечтал. Так, будто сама устала сопротивляться.

Наверное, самой большой ошибкой в моей жизни было позволить себе привязаться к этой девчонке ещё тогда, когда мы были детьми. А ещё большей ошибкой стало постоянно играть с ней, потому что в итоге всё закончилось тем, что игрушкой оказался я сам. Только вот проблема в том, что мне это нравится гораздо больше, чем следовало бы нормальному человеку.