Полёты наяву

По иронии судьбы я вернулась практически туда, где много лет жила, в соседнем общежитии для женщин. Откуда начиналась наша с Мишей история.

Из мебели — две кровати, два стула и стол. Всё казённое. Ещё плитка, на которой можно готовить, не выходя на общую кухню. (Кстати, женский туалет этажом ниже, на ночь мы ставили ведёрко, как делают в деревенских избах.)

Постельное бельё у меня было, его собрала мама в качестве приданого (баба Тася подарила подушку из гусиного пера). Мама выделила нам алюминиевую кастрюлю, парочку чашек и кружек, железных, фарфоровых тарелок — всего понемногу, но и этого — за глаза! Ещё мама привезла мне домашние заготовки из овощей. И я с удовольствием варила супы, впервые за долгие студенческие годы наслаждаясь не столовской пищей, а собственного приготовления.

Мама всегда оказывалась рядом, и только с тех пор, когда её не стало, я начала понимать это и мучиться оттого, что недодала ей тепла, не вернула долг дочерний, захлёстнутая собственным эгоизмом.

Теперь дела и мысли были подчинены ребёнку в моём животике, который подрастал с каждой неделей. Я ходила медленно, стараясь не потревожить малыша. Движения мои стали плавными и женственными, а душа, словно тихая гавань, излучала умиротворение. Ничто не могло нарушить состояние внутреннего покоя, заглушить тихий перезвон колоколов в душе моей. Внешние события проходили мимо меня, не нарушая вселенской гармонии внутри, и служили лишь фоном зародившейся жизни.

Лекции я посещала через раз и в бурной творческой деятельности группы не участвовала. Ребята не брали меня в свои отрывки, Виталий Иванович не задействовал в культурно-массовых мероприятиях. Он относился ко мне с мягкой деликатностью. Никогда не задавал вопросов, почему опоздала или не пришла на его урок, воспринимал как должное всё, что бы я ни делала. Пришла — хорошо, не пришла — никто истерик по этому поводу не закатывал. И даже когда однокурсники поехали в Бийск, чтобы присутствовать на репетициях спектакля, который наш режиссёр ставил в местном театре драмы, меня к поездке никто не обязывал. Мы с Мишей сами решились на этот шаг. Я не могла пропустить важное для меня событие — премьеру спектакля учителя в театре драмы.

В Бийск мы приехали вечером, накануне премьеры, тогда как ребята смотрели репетиции — учились у мастера. Остановились у Мишиного армейского друга Володи. Встреча была тёплой, мужчины пропустили по стопочке.

Володя интеллигентный, мягкий человек. Жена Лена полная ему противоположность — маленького роста, боевая, разговорчивая. А вообще приятные люди, инженеры. Она ждала Володю из армии и даже навещала его во время службы, поэтому с Мишей они были знакомы.

Мы общались допоздна. Моя учёба в институте культуры заинтересовала Лену. Оказывается, в детстве она участвовала в художественной самодеятельности и мечтала стать работником культуры, а техническую профессию выбрала, чтобы с любимым не то чтобы рядом быть, а чтобы смотреть в одну сторону.

Но для этого совсем не обязательно иметь общую специальность. В отношениях важно что-то другое. По-видимому, у Лены наступило разочарование в выбранном деле или в спутнике. Во всяком случае, между ними чувствовалось лёгкое напряжение.

В театр мы добрались на трамвае ближе к обеду (не люблю Бийск за его растянутость и какую-то бесприютность).

— Вы к кому? — остановили нас в фойе.

— К Виталию Ивановичу, — бойко ответила Лена.

— Он занят. Репетирует.

— Где?

— На сцене.

— Где это?

— Там, — махнул рукой наш собеседник. — Только вряд ли он сможет вас принять…

Лена без лишних слов решительно направилась в указанную сторону. Мужчина ухмыльнулся саркастически:

— Ну-ну…

Лена уверенным шагом промаршировала из задней кулисы на середину сцены.

Не успев её остановить, я последовала за ней, сгорая от стыда и неловкости, чётко осознавая, что этого делать нельзя. Я уже слышала голос Виталия Ивановича, работавшего с осветителями. Хорошо хоть не репетировал. Представляю себе его изумление, когда из-за кулис навстречу свету выкатилась незнакомая девушка.

Ослеплённые софитами, ни я, ни она этого видеть не могли. Лена, словно рыба, выброшенная на берег, молча глотала воздух открытым ртом.

Повисла недоумённая пауза.

— Виталий Иванович, — поспешила обратиться я, — мы приехали посмотреть спектакль.

— А, Галка! — в его голосе прозвучали тёплые нотки. — Прогон начнём через часок, подождите в комнате со всеми нашими. Проводите их к студентам, — обратился он к мужчине, который указал нам путь сюда и оказался ведущим актёром театра.

Куратор, увидев мужа, одобрительно подмигнул мне.

Спектакль был удивительный, полётный, как и все, что ставил учитель.

В тот же вечер мы уехали. Миша передал мне впечатления своих друзей.

— Володька тебя боится. Говорит, она такая необыкновенная. Спокойная, правильная очень.

Позже до нас дошли слухи, что Лена ушла с работы и, кажется, от мужа тоже. Осуществилось ли её желание связать свою судьбу с культурой, мы так и не узнали.

Глава 4. Беда

Где-то в четыре месяца случилось первое робкое шевеление. Оно повторялось через разные промежутки времени, порой пугая своим отсутствием.

Из-за первого выкидыша я всё время боялась, вдруг что-нибудь пойдёт не так. Но, слава богу, ребёночек развивался нормально, что подтверждалось во время ежемесячных посещений гинеколога.

Мой животик заметно вырос. По его форме большинство знакомых и родственников склонялись к тому, что будет мальчик, и мало кто высказывал противоположное мнение.

Педагог по сценической речи Алла Ефимовна Гончарова во время индивидуальных занятий предложила мне сесть на пол и по особым известным ей приметам сделала вывод:

— Девочку родишь.

Умытая дождями и потоками тающих снегов весна радовала набухающей сиренью. Хотелось чего-нибудь вкусненького, а денег не было — единственный минус в нашей общежитской жизни, из которого мы трагедии не делали. Уйдя в сантехники, Миша, конечно, сильно потерял в зарплате. На заводе он получал в разы больше. Оплата его труда в ЖЭУ была чуть больше моей повышенной стипендии в 50 р. Приходилось экономить. Миша сдавал собранные по этажам бутылки и покупал яблоки для нас с ребёночком. А ещё он подрабатывал дворником, хотя трудовую книжку оформили на меня.

Летняя сессия промчалась незаметно. По специальности студенты нашего курса осваивали организацию массовых праздников. Проведение Дня города полностью легло на их плечи. Судя по репетициям, затевалось нечто грандиозное. Но представления я не видела, на площадь мы не пошли, боялись попасть в толпу.

В начале лета на рынках появилась виктория, продавали её и бабушки на каждом углу, Миша покупал сладкую ягоду, и я с удовольствием кормила нашего малыша, бурно выражающего свою радость кувырками в животе.

— Смотри-смотри, переворачивается, — звала я Мишу.

Он клал руку на мой живот, малыш замирал. Муж целовал живот, прижимался к нему ухом, слушал. Иногда ему удавалось почувствовать движения ребёнка.

Роды мне ставили пятого августа.

Июль ласкал солнцем и теплом. Мы жили у моих родителей. Живот был большой. А я очень худая. Вместе с животиком килограммов пятьдесят с половиной. От самого пупка до боков живот расползался красными нитями и страшно чесался. Но меня нисколько не беспокоило это обстоятельство. Я даже не думала о том, как буду выглядеть после родов. Главное, чтобы моему малышу (или малышке) было хорошо и надёжно в этом «домике».

Страшная трусиха, я больше всего на свете боялась неимоверных, судя по рассказам, физических мук при родах. Мне казалось, я ни за что не смогу вытерпеть немыслимую боль, какую испытывают роженицы. Об этом я знала из книг. В «Войне и мире» княгиня Болконская умерла при родах. Ещё был случай гибели ребёнка в утробе матери, когда с ней во время беременности случился приступ аппендицита…

Теперь же я, как ни странно, была спокойна и даже не вспоминала о том, что мне предстоит тяжёлое испытание. Я свыклась со своим положением, мне казался вполне естественным мой животик, словно он был и будет всегда, внутри себя сохраняя младенца. И о том часе, когда эта маленькая частица меня вздумает увидеть свет божий и покинет безопасное место, я просто не думала. Жила себе и жила. Я даже ходила в лес за черникой со всей честной подвыпившей компанией родственников и, конечно же, в сопровождении супруга, который от меня не отходил ни на шаг.

Во второй половине июля моя лучшая подруга детства Нинка Саблина выходила замуж. За своего одноклассника Серёгу, умного, непьющего парня, который добился-таки её после пятилетней учёбы в институте. Свадьбу играли во дворе их дома, отражавшегося своими окнами через дорогу и постройки в окне нашего дома. Мы, конечно, были приглашены.

Как на всякой свадьбе, веселье лилось через край. Подруги детства — те, с кем делили игры во дворе, купания в озёрах, походы в лес, — все пришли. Света, Таня, Люся с женихом… Подружкой на свадьбе у Нины была незнакомая бойкая девушка, они вместе работали в больнице в райцентре. За столом прямо напротив нас — брат жениха Коля, мой одноклассник, с женой.

— А ты стала ещё красивее, — сказал он мне, улучив минутку, когда нас никто не мог слышать.

Приятно, конечно, когда беременной женщине говорят такие слова. Да ещё одноклассник, оказывавший в школьные годы знаки внимания.

Танцевали, веселились. А потом невесту украли. Её просто увели в мой родительский дом. Серёга заплатил выкуп. Во время этой церемонии, видимо, моей маме поднесли стопку, после чего она без приглашения заявилась на свадьбу.

Я увидела её с краю стола, где она выпивала с кем-то за молодых. Ситуация крайне неприятная. Я попросила её пойти вместе с нами, она отказалась. Мы с Мишей всё же отправились домой, где пробыли совсем недолго. Возвращаясь, я вдруг увидела, как Серёга, Нинкин брат и тоже мой одноклассник, буквально волочит за руку мою маму, сопротивляющуюся изо всех сил.

Я подбежала и со всего маха врезала ему по лицу.

— Извини, Галка! — сказал тихо и ушёл, виновато склонив голову.

Вместе с мамой мы вернулись домой. И больше на свадьбу не пошли. И на второй день не собирались. Я сидела на крылечке, заботливо зашторенном умелыми руками моего отца досками, сквозь щели между ними я вдруг увидела, как к нам направляются невеста с женихом, одетые уже не столь торжественно, как накануне. И тут я запаниковала, заметалась. Скрылась в сенях, затем ринулась в комнату и прилегла на кровать.

— Я что-то неважно себя чувствую, — сказала я Нинке, как бы оправдывая то, что проигнорировала второй день торжества, наивно полагая, что она пришла специально за мной. Могла бы и не стараться. Как оказалось, накануне, когда прятались от жениха, они что-то тут обронили. Нужную вещь им вернула протрезвевшая мама.

— Приходи, — сухо бросила Нинка.

— Ладно, — неуверенно пообещала я. — Только к бабушке зайду, она просила, — попыталась всё же оттянуть время.

Делать было нечего. Я снова надела своё широкое шёлковое платье в весёлый цветочек на розовом поле, которое, кстати, мне необыкновенно шло, и мы отправились к бабушке, огибая длинный Нинкин огород. И по узкой тропинке крутого склона, поросшего хвойными деревьями, среди которых терялось несколько заневестившихся берёз, мы отправились к бабе Тасе, папиной маме, с моей лёгкой руки всеми внуками называемой мамой старенькой.

Дом, в котором жили бабушка и дедушка, притулился на правой стороне склона, огород — от крыльца направо — резко спускался вниз, распластывался соток на пятнадцать. На небольшом участке возле забора росли бахчи, огурцы, помидоры, остальное пространство занимал картофель; прополотый и окученный, он цвёл пышным цветом. Справа, у дальнего забора, спела малина, ближе к дому дедушка выкопал погребок, и сейчас баба Тася оттуда поднималась нам навстречу с трёхлитровой банкой набранных и засоленных ею груздей.

Выражение лица бабушки, мамки старенькой, навсегда врезалось мне в память. Её удивительное лицо, выражающее вечное удивление, как у ребёнка, только начинающего познавать мир! Она приветливо смотрела на нас снизу выцветшими от старости глазами, пряча за всегдашней улыбкой поблекших губ накопившуюся за годы труда усталость, на которую никогда не жаловалась.

— Галя! — удивлённо-радостно сказала она (букву «г» произносила мягко, по-украински). — Проходитя, проходитя!

Миша забрал у неё банку. Я обняла бабушку.

— Мы ненадолго, — сказала я. — Проведать. Нас на свадьбе ждут.

Баба Тася согласно помотала головой: понятно, понятно.

— А папа старенький где?

— В стайке прибирает.

Посидели на летней кухне совсем недолго. Попили молочка, от груздочков («поешьтя-поешьтя») с жареной картошкой отказались.

Кабы знать, что произойдёт вскоре, ни на какую свадьбу не пошла бы. Как же я позже жалела, что так мало времени провела в тот день с бабушкой! Что вообще мало была с ней, мало слушала, мало спрашивала.

Ложное чувство стыда и долга перед лучшей подругой детства подняло меня с места и отправило, вопреки желанию, на свадьбу. Там вовсю уже сыпали мелочью. Наше появление никого не удивило и особо не обрадовало. Если бы мы не пришли, никто бы и не заметил. И невесте было не до нас.

Вскоре мы с Мишей отправились в Барнаул. Подходил высчитанный гинекологом срок рожать.

Не прошло и недели после нашего возвращения, когда на пороге комнаты в общежитии возник Коля Стародубов. По выражению его лица я поняла, что случилась беда. Меня словно током пронзило.

— Собирайтесь, — сказал глухим голосом Коля, — баба Тася умерла.

Накатившая горячая волна отхлынула от сердца. Абсурд какой-то. Ещё совсем недавно она вполне нормально чувствовала себя. Сильно болел дедушка — что-то с желудком. Хотя держался молодцом. По-прежнему всё делал: и на огороде копался наравне с бабушкой, и со скотиной управлялся.

Эта первая в моей жизни смерть близкого человека больно ранила. И всё же… снаряд ударил не в самое яблочко, он лёг немного с краю. Там, в центре, на самом донышке души или подсознания значились мама и папа, но больше всего я с малых лет боялась смерти другой бабушки — маминой мамы, мамы Кати. Она жила с нами, ради нас, и её я жалела больше всех. Это обстоятельство, как ни странно, несколько притупило боль от утраты бабы Таси, мамки старенькой.

Лёгкая смерть… Господь любил эту кроткую беззлобную женщину, со смирением принимавшую тяготы жизни, мою бабушку. Работящую и хлебосольную.

Дедушка купил мотоцикл, которым очень гордился. И они с бабушкой вдвоём поехали на сенокос. У них была своя деляна, как и у других жителей посёлка, в специально отведённом для сенокоса месте, километров, наверное, за десять от посёлка, возле речки Большухи. Баба Тася сидела сзади, крепко держась за ручку. Она радовалась, как ребёнок. Вот наконец-то и у них с дедом появился свой транспорт, и они, не дожидаясь автобуса, могут самостоятельно добраться до своей деляны.

Далеко от посёлка они уехать не успели. Сворачивая на обочину от встречной машины, дедушка не справился с управлением (так позже написали в районной газете), мотоцикл подпрыгнул, бабушка не удержалась и упала. Головой она ударилась о какой-то пенёк. Мгновенная смерть.

Нелепая смерть… Трагическая случайность, уберёгшая бабушку от переживаний за весь наш проклятый кем-то род, на который обрушились следом несчастья одно за другим.

Но жизнь продолжалась. Жизнь с её печалями и радостями, жизнь, которую досталось нести на своих плечах обломкам нашего рода, в том числе и мне.

Народу на похоронах было много, и все поминали бабу Тасю добрым словом.

— Ты не ходи на могилки, — сказала мне мама, когда мы прошли половину пути. — Беременным нельзя.

Я, как всегда из вредности, не хотела следовать маминому совету. Уж не знаю почему, но мне казалось стыдным вернуться с полдороги. Я считала своим долгом проводить бабушку в последний путь.

— Валь, ну скажи ты ей, — обратилась мама к Вале Зуевой, папиной двоюродной сестре, — нельзя туда беременным, может случиться беда.

Валя поддержала маму, категорически заявив, чтобы я возвращалась домой. Вторая моя бабушка приотстала со мной, мы повернули обратно, к дому, куда вскоре потянулись люди после похорон для помина души усопшей.

Глава 5. Доченька

С самого утра четвёртого августа мне что-то занедужилось. Резкая боль схватывала внизу живота с обоих боков, потом отпускала, но через какое-то время снова возвращалась. Интервалы между схватками становились всё короче.

Миша позвонил своему начальнику и отпросился у него, объяснив ситуацию. Реакция со стороны шефа и всего коллектива была понимающая.

Миша остался дома. Мы лежали на параллельных кроватях в пятиметровой комнатке.

Я прислушивалась к своему телу, но ничего определённого оно мне не говорило. Когда боль затихла на полчаса, предположения относительно того, что уже началось, показались преждевременными.

Открыв томик Цветаевой, я попыталась сосредоточиться на причудливом узоре, сотканном поэтессой из слов. Проникнуться поэзией не удавалось.

Миша откровенно дремал.

Глядя на выразительные черты его лица, я думала о том, что хочу, чтобы ребёнок походил на него, был таким же красивым.

Под моим взглядом Миша встрепенулся:

— Как ты?..

— Нормально.

С нижнего этажа, уже в который раз, прибежала жена Мишиного коллеги Сани Тракалюка. Она родила месяц назад и всё про это знала. Она спросила, отошли ли воды. Я понятия не имела о том, как они отходят, но если бы отошли, я, наверное, поняла бы. Справившись о моём самочувствии, она убежала к своей малышке, посоветовав напоследок сразу вызывать скорую, если схватки станут сильными и начнут отходить эти самые воды.

День медленно угасал. Вечер стоял на пороге. Схватки стали частыми, но по-прежнему были слабыми. Воды не отходили.

В десять часов мы всё же решили на ночь дома не оставаться, вызвали скорую помощь. Пока ожидали, минут двадцать, я на всякий случай собрала приготовленные вещи, раскрутила бигуди, торчавшие на моей голове весь день. Длинные волосы нежными локонами заструились вниз, щекоча лицо.

Тут и скорая подоспела. Доктор, молодой мужчина, выпроводил из комнаты моего мужа и, осмотрев меня, предложил собираться.

Роддом располагался неподалёку от общежития, через пять минут мы были уже около здания. Город укрывали сгустившиеся сумерки. Мишу со мной не пустили. Он обнял меня, торопливо поцеловал и сказал в волнении что-то ободряющее.

Я пошла. А он остался у ворот, по ту сторону решётки. Я оглянулась. И вдруг ощутила такое вселенское одиночество, будто рядом не было никого.

Дальше всё происходило как во сне. Длинный коридор, яркий свет, женщина в белом халате. Клизма. Палата, в которой оказалась ещё одна роженица. И только после того как меня повели в смотровую и я увидела моего врача, Марину Сергеевну, у которой состояла на учёте в гинекологии (на моё счастье, в эту ночь именно она дежурила в роддоме), ощущение сиротства незаметно испарилось.

Марина Сергеевна вскрыла мне водяной пузырь специальными ножницами (мне так показалось, возможно это был какой-то другой медицинский инструмент), из меня выплеснулось довольно большое количество воды. Затем она велела медсестре поставить мне сокращающий укол, после чего меня отправили обратно в предродовую палату, где за это время, на удивление, скопилось большое количество беременных женщин, что уже как-то подбадривало и избавляло от одиночества, не зря, видно, говорят, что на миру и смерть красна.

Боль сильная, но терпимая накатывала на меня, подобно волнам, казалось, с небольшими интервалами. Эти волны были стабильными, однако более ничего не происходило. Глубокой ночи на смену спешило утро. В пятом часу Марина Сергеевна вновь увела меня к себе. После осмотра сказала, что у меня пониженный тонус матки, и распорядилась ввести мне в вену хлористый укол. Медленно входящее в меня вещество, казалось, раскаляет кровь до точки кипения. Жар хлынул в сердце, затем ударил в голову и опустился в низ живота. Мне тут же захотелось в туалет, и я добрела до него. Дальше всё происходило стремительно, время спрессовалось до мизерных размеров, тогда как до этого оно тянулось целый год. Едва я успела добраться до своей палаты, меня настигла такая боль, от которой хотелось выть. Боль, отступив, яростно навалилась с новой силой. Боль внизу живота была столь нестерпима, что, лёжа на спине, я схватилась руками за железные прутья спинки кровати и взвыла, а мой организм сделал самостоятельную попытку выдавить невыносимую боль из себя. Это казалось спасением. Как только боль подступала, мы (я и моё тело) непроизвольно начинали на неё давить изнутри.

— Подойдите к нам, пожалуйста, — закричала, высунувшись в коридор, моя соседка по койке. — У женщины потуги начались.

Медсестра провела меня в родильную и помогла вскарабкаться на кресло. Я была беспомощна в своём доверии. Надо мной склонились лица Марины Сергеевны, ещё одного врача, медсестры. Ангелы в белых халатах! Они были приветливо напряжены. Со мной обращались как с маленькой.

«Тужься… не тужься», — доходили до моего сознания слова, все остальные звуки были отключены.

Я помнила лишь одно: команды врачей я должна выполнять чётко, чтобы ребёнок правильно прошёл по родовым путям. Я старалась изо всех сил, хотя от боли уже плохо соображала. Рядом со мной на параллельное кресло положили ещё одну роженицу, у неё тоже были потуги.

— Уже второй раз рожаешь, терпи, — довольно грубо прикрикнула на неё медсестра.

Не знаю, чем было продиктовано такое внимательное и ласковое обращение со мной. Тем ли, что рожала первенца? Или моё состояние внушало им опасения за здоровье моё и малыша? А может, вызывал чувство сострадания мой внешний вид: тело подростка и хрупкие черты лица, за нежностью скрывающие мой настоящий возраст. И правда, на вид мне можно было дать не больше шестнадцати, а на самом деле было уже двадцать четыре года.

— Потерпи, потерпи, миленькая, — уговаривали врачи. — Ещё немного. Тужься-а!

Мягкое, тёплое, нежное коснулось внутренней стороны бёдер. Надёжные руки подхватили младенца. Перерезали пуповину. Шлёпнули по попе. Раздался жалобный плач, окативший волной нежности.

— Девочка!

— Как девочка?!

По всем приметам должен был родиться мальчик. Девочка. Ура, дочка!

Когда вышел послед (детское место), живот опал и боль окончательно отпустила. Меня переложили на каталку и вывезли куда-то в дальний тихий закуток коридора. Сестричка положила мне на живот грелку со льдом и исчезла, не сказав ни слова. А я осталась. Со своими счастьем, нежностью, мыслями.

Я благодарила судьбу за то маленькое чудо, что было подарено мне. Неужели это я дала жизнь новому человеку?! Тихая нежность переполняла мою душу через край, приятное волнение, удивление перед чудом природы не покидало меня до самого рассвета. Я не спала, мне так хотелось увидеть это маленькое продолжение меня, плод нашей любви!

Ко мне долго никто не подходил, каталка так и стояла одиноко у стенки узкого коридора. Понятное дело, и врачам, и акушеркам было не до меня, столько женщин собралось рожать именно в этот день: пятое августа.

Про меня вспомнили, когда совсем рассвело и утро незаметно растворилось в свете дня. Медсестра прикатила каталку в палату и сгрузила меня на свободную кровать, при этом из меня хлынул поток крови, испачкав белые простыни и на полу оставив следы, что не вызвало, конечно, восторга у медперсонала. Хотя дело-то житейское.

Ближе к обеду пришёл детский врач — красивая девушка, тонкие черты её лица оттенял белый накрахмаленный колпак, стройную фигуру облагораживал белоснежный аккуратный халатик. Она начала рассказывать нам, молодым мамам (а нас было шестеро в палате), как надо вести себя с младенцем, как за ним ухаживать.