Полёты наяву

Стол был накрыт. Праздничный ужин готовил Василий, а Людмила только-только вернулась с работы. Она посетовала по поводу нашего позднего приезда, надеялась, что помогу с готовкой. Но так уж получилось, мы рассказали о визите родственников.

Последние приготовления закончены. Дети Колесовых были ещё малы, их покормили и уложили в спальне. Наденька спала на кроватке в детской, мы с Мишей по очереди бегали её проведать. Оставалось несколько минут до боя курантов, когда мы сели за стол.

В двенадцать часов подняли бокалы за Новый 1983 год! Я сделала глоток шампанского. Мы не успели ещё поесть, если не считать пару вилок салата, как Люда потащила моего мужа танцевать. И это вдруг показалось мне обидным. Я сама очень любила под медленную мелодию двигаться в ритме танго в Мишиных объятиях. Обида просто захлестнула меня. Я взяла стопку водки и, чокнувшись с Василием, опрокинула её в себя. Когда за стол вернулись Людмила с моим мужем и были наполнены стопки, я выпила ещё одну, не закусывая. Муж смотрел на меня во все глаза. Но когда я плохо координируемыми движениями потянулась за третьей стопкой, муж категорически сказал:

— Хватит!

И оттолкнул мою руку. Я привстала со своего места и начала бить его по голове. А потом каким-то образом оказалась на кухне. Я упиралась спиной в стену, а надо мною нависал муж, создавший для меня боковые перегородки из своих сильных рук.

— За что? Нет, ну за что? — допытывался он.

Я видела его мутные плавающие глаза перед собой, а потом сознание моё проваливалось и я провисала на его руках — то влево, то вправо. Он ставил меня на место, в исходное положение, и снова задавал свой вопрос. Не знаю, как долго это продолжалось, но в какой-то момент муж догадался, что я пьяна. И не просто пьяна, а совсем пьяна. О! Он был докой в таких вещах. Он потащил меня в туалет. И там меня вырвало в унитаз. Дальше я вообще ничего не помнила до тех самых пор, как проснулась среди бела дня, когда все уже бодрствовали. И моя дочка тоже. Оказывается, за ней присматривал Миша. Он был необыкновенно ласков со мной.

— Опохмелишься? — протянул он мне стопку.

— Уйди, — сказала я, скривившись.

От одного вида спиртного меня мутило, я готова была снова бежать в туалет. Мне было стыдно за своё поведение, но в душе я оправдывала себя тем, что этот нервный срыв случился в результате пережитого накануне жуткого напряжения.

Глава 2. Боль

На душе скребли кошки. Зимнюю сессию сдала неровно. Оказывается, это больно, когда круглая отличница скатывается со своего пьедестала. Бьёт по самолюбию. Такая неожиданная зависимость от оценок раздражала, но ещё больше не давало покоя то, что не могла справиться с этим.

После небольших каникул — двухмесячная практика в учреждениях культуры края. Я проходила её в городе — в Доме культуры котельщиков, где появлялась редко. Часто болела дочка. И всё-таки практику мне зачли. Спасибо директору ДК, он не пошёл на принцип, понял ситуацию правильно и характеристику написал хорошую.

После Нового года мы привезли к себе бабушку Катю. За свою долгую жизнь она никуда не выезжала из деревни и смотрела из окон такси с огромным удивлением на толпы людей, на многоэтажные панельные дома, на трамваи и троллейбусы. Приезд в город стал для неё стрессом.

Мы разделили комнату шторами на две половины, в одной — наша с Мишей спальня, здесь же находилась и детская кроватка, в которой спала Надя. В другой напротив друг друга стояли бабушкина кровать и кухонный стол, покрытый голубой клеёнкой. А в так называемой прихожей, отгороженной вместе со встроенными казёнными шкафами и входной дверью ещё одной занавеской в синий квадрат, мы ставили на ночь ведро, чтобы не бегать в туалет на второй этаж. Однако бабушка блуждала и средь бела дня, не в силах справиться с лабиринтами лестничных пролётов, этажей и множеством комнат слева и справа, нагло и криво смеющихся тусклыми цифрами. До туалета бабушку провожала я.

Она, конечно, помогла мне в определённом смысле. Ненадолго, но всё же я оставляла с ней Надюшу и сумела подтянуть кое-какие хвосты, но, по правде сказать, толку от бабушки было мало. К тому же она редко выходила на улицу, и её и так чрезмерно неустойчивое давление давало о себе знать в этих четырёх душных стенах. Приехала мама и увезла её домой.

Происшедшее сразу после 8 марта трагическое событие стёрло из памяти всё, что было до него. Я даже не помню, что подарил мне Миша на Международный женский день. Он пришёл с работы с таким лицом, что я, сразу заподозрив неладное, присела на кровать.

— Галка, ты только не волнуйся…

— Что, что, что?.. Что-нибудь случилось? — торопила я его, вытягивая из затянувшейся паузы. Сердце моё сжалось от предчувствия.

— Только не волнуйся, пожалуйста…

Такая прелюдия ничего доброго не предвещала.

— Рая умерла.

— Как — умерла?! Не может этого быть!..

— Её Митька… убил.

— Неправда-а-а-а!!! С чего ты взял?!

— Мне Коля Стародубов рассказал.

— Это какая-то ошибка. Поехали к нему!

Чудовищное, непоправимое, случайное… оказалось правдой.

Коля подтвердил.

— Может, это ошибка?! Может, она жива?!

Надеясь на чудо, я всё ещё не хотела верить очевидному.

— Галя, я сам там был. Мы её похоронили.

Коля рассказал. Трагедия случилась на свадьбе троюродной нашей сестры Гали Руденко, в посёлке. Рая сбежала от Митьки в Демитротитово. А на свадьбу приехала, оставив маленькую Любашу на бабу Дуню. Не могла не приехать, такой она человек — с открытой душой ко всем родственникам. Митьку тоже пригласили. В разгаре свадьбы пьяный Митька позвал её домой. Зачем она пошла?! На этот вопрос никто не мог ответить. Уже на середине пути, с самой горы, он тащил её волоком. Остались следы на песке. Рая кричала. Видимо, этот крик и услышала одна женщина, жившая неподалёку. Она прибежала на свадьбу.

— Там вашу Раю… убивают.

Подгулявший народ ринулся в ту сторону посёлка. Но опоздали… На Рае живого места не было: всё тело истыкано ножом. Разъярённая толпа готова была разорвать убийцу на месте. Но до приезда милиции Коля и Гена Стародубовы не давали свершиться самосуду, сдерживали напор негодующих как могли.

— Зачем вы их остановили?! — сказала я, дрожа от гнева.

— Знаешь, Галя, обязательно нашли бы крайних, а зачем лишние жертвы. Он и так своё получит. Он ведь бывший мент, его в тюрьме забьют.

Митьке дали десять лет колонии строгого режима. Оттуда он вышел полной развалиной с отбитыми внутренностями. Сдох, не протянув и года. Возмездие настигло негодяя.

* * *

Март стоял промозглый, безуспешно кутаясь в весенний шарф, с нетерпением поджидал своего братишку — апреля. Коварный колючий ветер подкараулил Надюшу. У неё поднялась высокая температура. Я вызвала врача. Попросила Мишу прийти с работы раньше и купить лекарства для дочки.

Маленькая стрелка медленно сползала вниз, отмеряя каждый час, а он всё не шёл. Я нервничала и терзалась. И вынуждена была просить об одолжении соседку, симпатичную крупную девушку лет семнадцати, задобрив её двумя банками пастеризованного молока, растерзав недавно присланную посылку с северов от Мишиных родителей.

В северный город Сургут их перетянул следом за собой Андрей. Он уехал туда почти на год раньше — друг вызов сделал. А засобирались они ещё в сентябре, когда мы с дочкой гостили у них. Потихоньку распродавали ненужный скарб, избавлялись от живности. Особенно тяжело расставалась свекровь с бурёнкой.

Вообще, смелый, конечно, поступок. Почти в полтинник сорваться с насиженного места, бросить добротную трёхкомнатную с большой кухней квартиру и мчаться неведомо куда, в неустроенность и неуют, в холодный край. Зачем поехали? Ну уж точно не за романтикой. Деньгами, что ли, прельстились, по уверениям среднего сына немалыми? Тоже как-то неоправданно.

Много позже мать рассказывала, как чуть не сбежали, оказавшись, по её выражению, на кочке. Ни кола ни двора. Первое время жили у сына в мостоотряде, где тот со своей семьёй ютился в однокомнатной квартире. Потом им предложили комнату в общежитии. Вот тут-то и распсиховался отец. «Поехали, Санька, отсюда!» И уехали бы. Остались лишь потому, что им вовремя предложили отдельный жилой вагончик (с отоплением, с кухней), где они стали обустраиваться, наводить уют. Нашлась и работа для обоих: свёкра электриком взяли в мостоотряд, от которого и получил жильё в виде вагончика, а свекровь — в школьную столовую подсобной работницей.

…Когда муж появился на пороге, я с ходу, со всего маху влепила звонкую пощёчину по его пьяной безответственной морде, вкладывая туда свои переживания, боль, отчаяние, страхи, опасения.

Он ответил сразу же. Удар был такой силы, что я упала, потеряв сознание.

Это был первый урок, который я запомнила на всю жизнь. И никогда больше не поднимала руку на мужа.

Глава 3. Размолвка, или Второй урок

Весна выдалась ранняя. Апрельское солнышко ласково пригревало, растопляя снега. Придорожные сугробы в городе как-то враз сникли, посерели и незаметно сошли на нет, совсем не как в сельской местности, где снег хрустит, наряжается в хрупкие кружева и поблёскивает волшебными замками в потоке весёлых солнечных лучей, резвящихся на нежном великолепии подсинённого зимнего покрывала, медленно и звонко растекающегося ручьями.

С Надюшей гуляли ежедневно, усаживая её в раскладную коляску. В зимнем в зелёную клетку пальто почти до пят, в коричневой шапочке машинной вязки и такого же цвета шарфике, в крошечных валенках она была такой трогательной, словно ангелочек из волшебной сказки.

В семь месяцев дочка уже ползала, но как-то странно — слегка подволакивая одну ножку. И это вызывало у меня беспокойство.

«Не выдумывай», — пресёк моё нытьё по этому поводу муж. Его поддержала тётка Зина, навестившая нас на выходных. Тётка отчитывала меня и мужа за то, что мы плохо кормим малышку.

— Что вы её голодом морите?! Ребёнку уже всё можно давать, — наставляла она.

Я и правда боялась сделать что-то не так; книжек о правильном детском питании не было, и подсказать было некому. Тётка прямо на улице во время прогулки сунула Надюшке корочку белого хлеба, та схватила её и стала жадно вгрызаться дёснами в хлебную твердь, размякающую под напором детской слюны.

Миша частенько возвращался с работы поздно и нетрезвый. По дому практически не помогал, с вечера заваливался в постель и храпел (в прямом смысле этого слова) до утра. А меня одолевала бессонница и страсть к чтению. Из местной библиотеки я таскала книги и читала их по ночам. Увлеклась зарубежной классикой. Прочла практически всего Теодора Драйзера, немного вспомнила Диккенса и впервые открыла для себя Ромена Роллана. Роман (в нескольких книгах) «Очарованная душа» потряс меня до глубины души.

Я размышляла о свободе, о выборе своего пути. И понимала, что я не свободна. Странное дело, но о полётах я тогда совершенно не думала, мысли мои были более чем приземлённы. Я и представить себе не могла, что буду жить с пьющим человеком. Всё моё существо на подсознательном уровне противилось такому положению вещей. Потому что я насмотрелась на своих родителей. Потому что сама никогда не пила. Я запретила себе это делать, инстинктивно чувствуя, что могу, как мама, скатиться в глубоко противную мне запредель, из которой обратной дороги нет. Я чувствовала повышенную ответственность за своё прошлое, настоящее и будущее, за своих детей. Это мой крест, который я сама взвалила на свои плечи.

Шли зачёты, надвигалась летняя сессия. Миша полетел к родителям в Сургут с десятимесячной дочкой на руках. К тому времени я уже совсем не кормила её грудью. Помимо кефира из молочной кухни, мы поили дочь из бутылочки жидкой манной кашей на коровьем молоке, отчего у неё через какое-то время образовалась на голове плотная корка. Аллергия!

Они вернулись дней через десять. Надюшка и полёт, и разлуку со мной перенесла спокойно.

— Она у нас общительная жутко, — сообщил Миша. — Весь самолёт был у неё в друзьях.

Несмотря на то что скучала очень по доченьке, пару зачётов я успела спокойно сдать за это время. По причине расхлябанного посещения лекций в течение года и минимума полученных знаний мне требовалась усиленная подготовка ко всем предстоящим испытаниям на знание пройденного материала. На мужа надеяться не приходилось. И не только из-за периодической выпивки. Работа есть работа, тем более при его ответственном к ней отношении и высшей степени совестливости. Что выпивал, не в счёт, — это ритуал, не им заведённый, которому он подчинился.

Дочку мы отвезли в деревню, рассудив, что, пока мама находится на работе, за ней присмотрит баба Катя. Она хоть и старенькая, но с малышкой сумеет справиться.

Лето пришло как-то сразу, мощно обрушившись на наш край потоком солнечных лучей, торопившихся прогреть выстудившуюся за зиму и не успевшую отойти весной землю. Начало июня было многообещающим.

Я целыми днями пропадала в институте, домой возвращалась поздно вечером. Очень скучала по дочке. Переживала: как она там, без нас?! Даже Миша как-то присмирел. Еле дождавшись выходных, мы отправились к ней. В субботу на поезд не успевали, пришлось ехать в воскресенье утром. До райцентра — поездом, а оттуда до посёлка 46 километров на рейсовом автобусе. И… опоздали. Автобус вильнул хвостом буквально перед нами. Как же так?! Утренний поезд всегда успевал к этому рейсу… Что было делать?! Не возвращаться же обратно.

— Пойдём пешком, — предложила я.

Миша посмотрел на меня как на умалишённую, но согласился. Эта его готовность поддержать любую, даже самую сумасшедшую мою идею всегда подкупала меня.

Дорога повела нас вниз, затем по мосту через речку Большуху, оттуда — вверх, мимо ремзавода. Путь уже сейчас казался утомительным под стремительно выкатывающимся на ясное небо с востока солнцем, а ведь мы были ещё только на окраине районного посёлка. И шли не более получаса.

По правую сторону от трассы на самом пригорке перед огромным пустырём, скатывающимся зелёной травой вниз по склону, к речке, раскинулся спальный район. Последняя, окраинная точка райцентра.

— Вон там, — махнула я рукой на один из дальних домов, хорошо просматривающихся на голом месте, — живут наши родственники, папина троюродная сестра, моя крёстная — лёля Рая, — сказала я мужу. — Знаешь, однажды летом я у них гостила. Вроде бы я в седьмой класс перешла или в восьмой. Тогда ещё её дочка, моя ровесница, Нина, была дома. И Витька, он постарше моего брата, тоже жил с матерью. Они уже разъехались кто куда. Нина замуж сразу после школы вышла. В то лето мы с ней помогали лёль Рае убираться в конторе, она там уборщицей работала…

Почему-то меня неудержимо тянуло туда.

— Может, зайдём? — предложила я, но тут же сама отмахнулась. — Нет, нам ещё топать и топать. Доченька ждёт.

И такая в душе тоска по Наденьке. И одержимость в желании двигаться вперёд, сокращая расстояние.

Нам повезло — до Беловского совхоза нас подбросила попутка. А вот оттуда по вздутой волдырями глинистой дороге, покрытой мягкой коварной пылью, мы брели под распалёнными лучами около трёх часов, прикрыв напечённые солнцем макушки самодельными пилотками из газет. При этом редкий встречный транспорт, среди которого была даже лошадь с телегой, покрывал нас плотным слоем пыли, сквозь который мы пробирались, становясь всё более темнокожими.

От Загайнова до посёлка Лесного местность лесная, дорога песчаная. Клубы пыли также изредка овевали нас, но песок не глина, к нему мы привычные. Чувствовалось приближение родных, знакомых с детства мест.

Когда ноги были стёрты до невозможности, передвигаться становилось всё тяжелее и перерывы делались чаще, судьба, немного сжалившись, опять послала нам подмогу в виде трактора «Беларусь». Не бог весть какой транспорт, но спасибо трактористу, подбросил нас почти к самому селу Южаково. А вот с километр до села и примерно столько же по селу до следующей окраины нам всё же пришлось ещё осилить, с превеликим трудом передвигая стёртые до крови ноги. Дальше не пошли, дожидались вечернего автобуса в конторе лесничества.

Когда добрались наконец до дома, испытали настоящее потрясение. Глядя на потерянное лицо бабы Кати, я долго не могла поверить ни собственным глазам, ни ушам. Она была удивлена не меньше нашего и очень расстроена.

— Девчонка с матерью у Райки, в Троицке, — сообщила бабушка.

Выходит, мы прошли мимо своей доченьки…

— Мы перестали доверять собственной интуиции, — произнесла я с горечью.

Миша обнял меня. Я уткнулась лицом в его плечо.

— Они должны были приехать сегодня домой, матери завтра на работу. Что теперь будет?! — сокрушённо качала головой бабушка.

Весь вечер и всю ночь мы не знали, куда себя деть. Мы сходили с ума от неизвестности. Как там наша доченька?! Почему мама не вернулась вовремя? Что могло случиться?.. Наши страхи усугублялись тем, что мы знали мамино пристрастие к спиртным напиткам.

Они прибыли на следующий день утренним автобусом. Слава богу, живы-здоровы. Накануне мама с лёлей Раей, как мы и предполагали, выпивали, потому и проспали на тот самый рейс, на который опоздали мы.

У мамы были большие неприятности на работе. Хорошо ещё не уволили, а перевели поваром в лес — она стала варить обеды рабочим лесоучастка.

Прогретая ласковым солнцем земля отдавала свою живительную энергию нам. Во дворе на зелёной мураве (надо же, поэтическая строчка получилась!) я расстелила старенькое покрывало и уселась туда с дочкой. В коротком ситцевом платьице, в светлой лёгкой косынке, с пухленькими ножками и ручками в ямочках, похожая на пупса, моя доченька с четверенек босыми ножками вдруг встала на траву и, сделав пару неустойчивых шажков по покатому бледно-зелёному холму, качнулась и мягко села на попу, приведя меня в полный восторг.

— Миша! — позвала я мужа из огорода. — Наденька пошла!

В десять месяцев! Попытки освоить вертикальное передвижение по мягкой земле, а потом и в доме, держась за разные предметы, дочка продолжала, приводя нас в умиление. Родители наблюдали за этим процессом сдержанно, мы с мужем — бурно выражая эмоции.

В понедельник утром мы возвратились в мегаполис, оставив нашу малышку (на свой страх и риск) на попечение моей семьи. А что делать?! Вариантов не было.

Отсутствие дочки, тоска по ней — казалось бы, эти обстоятельства должны были сплотить нас, но не получилось. Миша снова пришёл пьяный. И на следующий день.

Мы поссорились.

Я сказала, что не буду жить с пьяницей. И что я уйду из дома, если он хотя бы ещё раз… хоть капельку! Этот «раз» случился сразу.

Утром, когда Миша был на работе, я собрала свои нехитрые пожитки, уместившиеся в хозяйственной сумке, и ушла. Меня приютила Маша Иглова.

Маша жила в трёхкомнатной квартире с матерью, младшей сестрой (тогда ещё школьницей) и трёхлетним сыном Серёжкой, днём малыш был в детском садике, а в остальное время находился полностью на попечении бабушки. Это была удивительная женщина! Статная, красивая, сильная. Она и стирала, и готовила, и ухаживала за внуком, позволяя Маше получать высшее образование. Без мужа смогла обеспечить дочерям достойную жизнь. В доме порядок, все обуты, одеты, накормлены. Периодически она находила себе мужчину, но ни один из них надолго не задерживался. В первый раз (на моей памяти) это был настоящий мужик, из работяг, с руками и головой. Во всяком случае, гвоздь вбить в стенку мог. Помнится, она носила ему горшочки с котлетами в больницу, когда он там лежал. Совместная жизнь разошлась по швам после того, как он привёз к ним в дом свою престарелую мать. Они вместе слишком давили на дочек, пытаясь приучить их к порядку и к тому, чтобы помогали матери по хозяйству. Расстались. Второй был женатым человеком и к ним приходил отдыхать. Он всё время лежал на диване, а Машина мама в свободное от работы время (вечерами и в выходные) одна делала ремонт. И ни стона, ни жалобы, как будто это было в порядке вещей.

А ещё у Игловых постоянно кто-нибудь немножечко жил, я имею в виду нас, Машиных сокурсниц. И ни разу ни слова упрёка в наш или Машин адрес от её мамы я не слышала, не было ни одного косого взгляда. Потому и я без зазрения совести поселилась у них. Мы готовились к экзаменам и потихоньку скидывали этот груз со своих плеч. Политэкономию я жестоко завалила. Что вполне закономерно. Занятия и семинары по этому предмету я вообще не посещала и абсолютно ничего не понимала ни в политике, ни в экономике. Маша, как ни странно, тоже получила «неуд». Слишком высокие требования предъявлял к студентам педагог по этой дисциплине.

Лето разгулялось не на шутку. Солнце припекало так, что лёгкое дуновение ветра не спасало от жары. Мы с Машей, прихватив чью-то тетрадь с лекциями, отправились на причал, довольно долго томясь в духоте автобусной; добираться с одного конца города на другой — задача трудная. Но вот и Старый базар и причал. И свежий речной воздух, слегка охлаждающий потные лица и голые ноги. Я надела свой любимый короткий ситцевый голубой в цветочек сарафан, Маша была в чём-то белом, более приличном по длине, но тоже лёгком. Катер быстро переправил нас на другой берег Оби, на оборудованный городской пляж.