Полёты наяву

— Галка, прости, — сказал виновато и снова предпринял несмелую попытку обнять меня.

— Уходи, — приказала я строго. — Совсем.

— Совсем-совсем? — попытался улыбнуться, но, словно споткнувшись о мой взгляд, согласился:

— Ладно.

И вышел. Из моей жизни. Навсегда.

Так думала я.

Я не видела его больше месяца. Уже июль катился к своей середине. На летние каникулы домой я ездила несколько раз в выходные дни. Всё остальное время оставалась в городе, потому что у меня была работа: две ночи в неделю я сторожила детский сад, в котором до поступления в училище около года служила няней. И тёплые летние денёчки были в полном моём распоряжении.

С утра до самого вечера я сидела в центральной библиотеке на площади Советов, потом шла в драмтеатр. В то чудное лето на гастроли в наш городок приезжали лучшие театры из Москвы, Ленинграда, — со всех уголков России.

Вот и на этот раз, начитавшись за целый день до одури художественной литературы, я выпорхнула из прохладных глубин библиотеки в тёплый летний вечер, ласкающийся лёгким ветерком, под дуновением которого слегка колыхалось моё шёлковое нежное платье выше колен и шелестели завитками короткие русые волосы. Беспечной лёгкой походкой, в радостном предчувствии встречи с прекрасным летела я мимо усыпанных отдыхающими скамеек, обступающих с двух сторон чудесный фонтан, вспыхивающий разноцветьем.

Моего лица и тела уже касались крохотные россыпи брызг, когда неожиданно я увидела слишком знакомую фигуру в красной олимпийке буквально в двух метрах от себя. Он сидел на ободке фонтана спиной ко мне, покачивая одной ногой, казалось, в такт звукам падающей воды.

Я в растерянности замерла. И ничего не успела придумать лучше, как продолжать идти вперёд, но только очень медленно, буквально втянув голову в плечи, как на замедленной киноплёнке, в надежде, что он не заметит. Хотела тихо и бесшумно проскочить, как мышь. А ведь могла бы просто развернуться и обойти окольными путями.

— Привет! — он, конечно же, догнал меня и, осторожно взяв за плечи, повернул к себе.

Моё сердце замерло и ухнуло вниз, кажется, в самые пятки.

— Ты! Как? Здесь?! — пролепетала я в ужасе.

— Я же объяснил тебе всё… в письме.

— В каком письме? — не поняла я.

— Ну в том, которое оставил у тебя в ячейке, в общежитии…

— Я не получала никакого письма…

— Тогда почему ты здесь?! Ведь я назначил тебе встречу сегодня в семь часов вечера на этом самом месте, у фонтана.

— Я ничего не знала… Я не видела никакого письма…

Он смотрел тем самым взглядом того самого шрековского кота и был трогателен в своём трепетном волнении и растерянности.

— Не может быть! Нет, правда?!

— Ты думаешь, я сочиняю?! Зачем это мне?

— Но ты же пришла!

— Чистая случайность.

— Не может быть!

Он не поверил. И до сих пор отказывается в это верить. Говорит, я всё придумала.

— Что было в том письме?

— Ты меня разыгрываешь, да?

— Была охота.

— Я хотел забыть тебя, уехал в деревню на сенокос с другом. Потом стало невмоготу. Я плыл к тебе по Оби на лодке с пьяным мужиком… мы перевернулись… я чуть не утонул…

Сбивчивое объяснение вызвало во мне чувство сострадания. Она его за муки полюбила, он — из состраданья к ним…

— У меня театр в 19:00.

— А можно с тобой?..

— Попробуй, — сказала я, окинув беглым взглядом его далеко не театральный вид.

В кассе мы купили билет за 1 рубль 50 копеек, аншлага на этот раз не было. Давали «Жизель» Пермского театра оперы и балета. К моему удивлению, балет Мише понравился.

Миша, как и прежде, провожал меня. Пока ехали на троллейбусе, он держал меня за руку и нерешительно вздыхал. Мы долго стояли возле общежития, он не отпускал меня.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, теребя мою руку и боясь посмотреть мне в глаза. Сказал, будто прыгнул с обрыва.

И отчего это у влюблённых такие глупые лица? Нет, не глупые, а растерянные и беззащитные.

Так наша история продолжилась. Мы снова стали встречаться. Миша посмотрел со мной многие спектакли и даже оперу. Иногда, правда, он, видимо пресыщенный культурной программой, встречал меня у театра после спектакля и провожал до моей общаги на краю города и последним троллейбусом возвращался к себе «на гору», на другую городскую окраину.

Миша работал на заводе по суткам. И когда у него выпадали выходные, мы гуляли по городу. Однажды он повёл меня на ВДНХ, там я ни разу не была.

Троллейбус по улице Ленина довёз нас до конечной остановки «Старый базар», оттуда мы добрели к подножию высоко и круто взмывавшей вверх широкой извилистой лестницы с площадками, наподобие тех, что в многоэтажных домах. Почти на каждой площадке мы останавливались, смотрели на распластавшийся внизу город, вернее небольшую его часть, смеялись без видимой причины, целовались. И двигались дальше.

ВДНХ (выставка достижений народного хозяйства) сразила меня своей сказочностью. Среди буйно растущего великолепия хвойных и лиственных деревьев, кустарников и цветов раскинулись многочисленные павильоны. За стеклянными стенами одного из них мы долго высматривали спальные и кухонные гарнитуры, примеряя на себя семейную жизнь, играя в неё. Мы ели сосиски прямо на свежем воздухе, запивая их чаем по две копейки, катались на лодке по озеру. Это был день, напоённый радостью, восторгом, усталостью. Счастьем.

В конце лета в парке «Юбилейный» — огромном лесном массиве на склоне горы — развернулись чешские аттракционы. Чехи приезжали сюда не первое лето, а вот я прежде здесь не бывала. Мы смеялись в комнате смеха от искажённых зеркалами собственных изображений. И дрожали перед входом в аттракцион страха, боясь неизвестности. Но именно ожидание и оказалось самым страшным. После того как мы вернулись из пещеры, нам снова было смешно.

Миша купил мне вкусный розовый зефир, таявший во рту. Мы бродили среди огромных деревьев, отдыхали на лавочке, качались на огромных качелях…

Таким было лето. Наши тела влекло друг к другу. Но на его мольбы и уговоры я категорически сказала:

— Только после свадьбы.

Пришла осень, наступила зима. Миша по-прежнему приходил ко мне вечерами, часто водил меня в разные кинотеатры. Он держал мою руку в своей, и я, словно снегурка, таяла от нежности в сумерках зрительного зала, не понимая, что происходит на большом экране.

В январе я получила красный диплом об окончании культпросветучилища и после небольших каникул, которые провела на лыжной базе с командой спортсменов, уехала в дальнюю деревню дальнего района. Весной Мишу забрали в армию.

Через полтора года я поступила в институт культуры. Через год пришёл из армии Миша.

* * *

Последний экзамен летней сессии остался позади. Ура! Лёгкая передышка, потом практика в студенческом стройотряде.

Я не пошла в проводницы, как подруга Салийка, и не полезла в горы, как Наташка Прохорова, а почему-то записалась в многочисленный отряд строителей, плохо представляя себе, чем буду заниматься на самом деле. А перед тем как отправиться к месту назначения, поехала домой.

Странное дело, когда и откуда бы я ни возвращалась в свой посёлок, в отчий дом, всегда теплело на душе, всё здесь оставалось до боли родным. И знакомым. Вдоль и поперёк исхожено, изучено пространство, и, кажется, сама природа — низины и пригорки, покрытые растительностью и деревьями, с которыми ещё недавно велись душевные разговоры, и озёра, и даже река в отдалении, — помнит, как ступала тут твоя нога. И встречает радостно. И дом распахивает ласковые, как руки матери, объятия. Отчий дом — самое прекрасное место на планете, куда и сегодня хочется вернуться, но только не в теперешнюю свою жизнь, а в прошлую. В детство. Ах, если бы было возможно путешествие во времени!

Миша прибыл следом. И подарил мне волшебные две недели. Это было безумие сорвавшихся с цепи молодых тел. Наконец-то они ликовали! Ибо находились в гармонии с душой. Теперь я была уверена, что Миша — моя судьба, что он и есть тот самый принц, которого я не сразу узнала.

Хотя нет, ни о каком принце я тогда не думала, да и думать не могла, не до того было! Я просто знала, что мы будем мужем и женой. Я поверила, я доверилась ему. И то, что раньше казалось стыдным, стало простым и естественным. Его тело я ощущала как своё.

Ласковое лето дышало теплом. Как жаль, что все озёра и в посёлке, и вокруг него, даже Осокино, что за три километра отсюда, высохли. В такую жару хотелось в воду.

— Так есть же Сычово, ты разве не знаешь?! — удивился мой младший брат Лёша, двенадцати лет от роду. — Недалеко, сразу за могилками. Там можно купаться. Мы туда с пацанами бегаем.

Мы ухватились за эту возможность и, ведомые любимым братиком, побрели босиком, утопая в горячем песке почти по щиколотку, на другой конец деревни. В обнимку. Минуя центр с его заросшей пустынной площадью, парой магазинов, конторой, клубом и столовой. Мимо могилок, которые в другое время вызывали у меня чувство страха, боли и ненадёжности вселенной под именем «я», а сейчас скользящие мимо в своей естественной красоте, как часть не того, а этого мира. Под горку, потом прямо — по узкой лесной незаезженной дороге, в кругу зелёных подружек, приветливо раскинувших лохматые игольчатые лапы или трепещущие в мареве жары листья.

И вправду Сычово оказалось рядом. Сквозь деревья оно переливалось серебристыми чешуйками.

С краю дно песчаное — купальщики вытоптали, — а в основном поросшее травой. Но если плыть аккуратно, можно не задевать её ногами.

Брату я запретила заплывать далеко, он барахтался возле берега, а мы добрались до кувшинок и лилий, рвали их, ныряли, касались друг друга, обжигаясь. Вода — моя стихия (может, в прошлой жизни я была рыбой? или русалкой?!).

Миша тоже хорошо плавал, что меня не удивило, я приняла это как данность.

— Русалка! — сказал Миша, когда я вышла из воды с венком из лилий на голове. С мокрых волос стекала вода.

Мама лежала в больнице. Мы навещали её. И папа, и бабушка приняли появление у нас Миши спокойно. Никаких лишних вопросов и разговоров по душам.

Пришло время расставаться. Я поехала ночным поездом в районный центр, куда-то на запад от столицы Алтайского края. Миша — к себе домой.

* * *

— Что ж ты такая худенькая? — встретил меня начальник стройки. — Мамка, что ли, не кормит?.. Ну ладно, мы тебя в столовку определим.

— Не надо меня в столовую, — не согласилась. — Я справлюсь.

В посёлок, где квартировал наш многочисленный стройотряд, подбросила попутка. Комендант общежития определил меня на свободную койку к одногруппникам: Вере Трифоновой, Саше Кучеренко и Маше Игловой. Пока они отсутствовали, я сама себя назначила дежурной, взяла тряпку, ведро, налила воду и с энтузиазмом принялась за дело: вымыла до блеска полы не только в комнате, но и в длинном коридоре, прихватив крылечко.

Уставшие от работы девчонки встретили меня буднично, бурных объятий и прыжков до потолка не последовало, да и расспросов тоже. Они уже три дня как «вкалывали», по их выражению, на стройке.

После ужина в столовке напротив общежития почитали, поболтали, уснули раньше, чем ожидалось.

Я спала как убитая. И всё равно ранним утром едва продрала глаза.

Столовая. Вермишель с котлетой, жиденький чай с сахаром, хлебушек. И — в автобус. Минут сорок тряской езды по ухабистой дороге. Стройка. Отделочные работы в четырёхэтажном многоквартирном доме.

Впервые взяв в руки мастерок, я смотрела, как ловко, словно заправские строители, действовали девчата, и мрачно думала о том, что мне это дело освоить не под силу. Агрессивно-серого цвета масса, называемая шпаклёвкой, которую я подхватывала мастерком, почему-то норовила обляпать меня, а не стену.

Мало-помалу, однако, приноровилась, работа пошла, но очень медленно. К обеду ломило спину и шею, руки и ноги ныли от напряжения. К вечеру я их не чувствовала вообще. После ужина свалилась сразу в постель и не слышала даже, когда и как ко сну отходили подружки.

Наутро чувствовала себя промокшим от дождя железным дровосеком из сказки, которого забыли смазать. Всё скрипело и не желало сгибаться и двигаться.

На стройку не завезли цемент. Вынужденный простой огорчил коммунистически настроенных девчат, но не настолько, чтобы отказать себе в отдыхе. Высказав претензии прорабу, помахав перед ним руками, наши комсомольские вожаки присоединились к нам — на дощатый пол.

Серый душный день, обещавший дождичек с утра, нагонял истому на уставшие тела. Разомлевшие от безделья, мы сладко спали, штабелями раскинувшись по полу. Непонятные всполохи, как оказалось, от фотовспышки, и характерное для фотоаппарата клацанье постепенно вытягивало нас из сна.

Одни продолжали лежать без движения, будто сражённые вражеской пулей, другие, словно сомнамбулы, медленно принимали сидячее положение, недоумённо взирая на худого, длинного, как лыжа, паренька, который быстро и воровато щёлкал нас на крутой фотоаппарат.

Пришедшие в себя девчонки стали возмущаться и объяснять репортёру местной газетёнки (как выяснилось позже) ситуацию. Мол, не по нашей вине простой, цемент не завезли… Но как мог он отказаться от такого кадра?! (Это я позже поняла.) Уже на следующий день на первой странице районной газеты красовался огромный снимок, на котором были запечатлены вповалку лежащие девушки в спецовках. И надпись: «Студенческий стройотряд из института культуры на стройке».

Когда случились выходные, я обалдела от красоты местности, так похожей на ту, где родилась и выросла я. Неподалёку, в лесном массиве возле здания лесничества, было полно земляники! Любимой моей ягоды! Я закидывала её в себя пригоршнями.

Мы с подругами бродили по лесу недолго. Вскоре вышли к озеру, про которое рассказывали местные жители. Оно было довольно широкое и продолговатое, как рукав, окаймлённое зелёной высокой травой и склоняющимися над прозрачной водой берёзками. Что-то в виде пляжа, тоже покрытого травой, с небольшой песчаной лысиной пригорка, было с противоположного от посёлка округлого озёрного края.

Я долго плескалась в воде — заплывала на середину, применяя разные стили. И то ускорялась, проверяя свои возможности, то переходила на замедленный темп, выныривая ладонями уточкой перед собой из прозрачной нежности воды и вновь погружаясь в её глубины, и, раздвигая руками мягкую жидкость, плавно продвигалась вперёд. А то и вовсе ложилась на спину, раскинув руки в стороны, и зачарованно смотрела на лёгкие паутинки редких изящных облаков в бездонной голубизне высокого неба.

Я не умела нырять, вода выталкивала меня на поверхность, словно пробку, и держала, и баюкала на волнах, будто мать своего ребёнка. Вопреки законам физики. Я ведь не была совсем пушинкой, килограммов пятьдесят-то точно весила…

Иногда я плыла на спине, держа перед собой ладони, будто раскрытую книжку.

Я не красовалась ни перед кем и не пыталась произвести впечатление, я просто дорвалась до своей стихии — обычное для меня поведение в любом водоёме.

Выбравшись на берег, я заметила, что на меня как-то странно посматривает народ, которого подсобралось много. И наши девчата, и местные парни.

Я сидела на берегу, обхватив колени руками, и молча взирала на плывущие по голубому озеру облака, на солнечные лучи, золотыми бликами рассыпающиеся по волнам, вызванным лёгким дуновением ветерка.

Хорошо сложённый блондин, проходя мимо, заглянул мне в глаза. С ленивым равнодушием моё подсознание отметило, что он хорош и очень похож на киноактёра Олега Видова, а сознание было наполнено ароматами бытия…

В воскресенье в местном клубе организовали дискотеку. Я пошла вместе со всеми, слегка подкрасив ресницы. И впервые испытывала скуку, почти не танцевала, тогда как в любое другое время ни одного танца не пропускала и отплясывала до изнеможения.

Совершенно не волновали меня и мальчики. Я скучала по Мише.

Я ушла из клуба одна. И уснула, лишь коснувшись головой подушки.

К непомерной физической нагрузке я привыкла, как и к ежедневным поездкам туда и обратно в тесном автобусе по пыльной дороге с неизменной в числе других, весьма актуальной на тот момент песней Макаревича. «Вот новый поворот, и мотор ревёт. Что он нам несёт — пропасть или взлёт, омут или брод? И не разберёшь, пока не повернёшь. И пугаться нет причины…» — орали девчонки в двадцать молодых глоток в битком набитом салоне, подпрыгивая на особо ухабистых местах и взрываясь смехом.

Меня от песни мутило.

Еда в столовке казалась пресной. Я испытывала какое-то неудовлетворение от пищи. Хотелось ещё чего-нибудь втолкать в себя, чтобы заглушить мучительное чувство голода.

Вечером мы с девчатами отправились в западную, зажиточную часть посёлка, где кирпичные дома стояли ровными рядами в окружении богатых приусадебных участков и дворов с необходимыми постройками: летней кухней, стайкой для живности.

Практически в каждом хозяйстве держали коров, а молочко, оказывается, сдавали государству и неплохой дополнительный доход от этого имели.

У одной из хозяек мы купили три литра молока. И с таким удовольствием поели местной выпечки — хлебушек с молочком!

Как оказалось, это именно то, что было необходимо, чтобы успокоить неприятные ощущения внутри меня, когда всё время хочется что-нибудь съесть.

На следующий вечер мы опять, только вдвоём с Надей Кутеповой, пошли за молоком, но опоздали, его уже не было ни у кого, всё сдали.

Тогда мы поплелись на другой край деревни, где потёртые временем деревянные дома были раскиданы в полном беспорядке по холмистой местности. В одном из них нас встретила пожилая женщина с добрыми глазами. Узнав, что мы студентки, она угостила нас пирогами и, наполнив трёхлитровую банку молоком, наотрез отказалась брать деньги.

— Моя дочка тоже учится в городе, может, и её кто обогреет, — сказала она, с материнской грустью глядя на нас.

Молока хотелось и на следующий день, но к сердобольной женщине идти постеснялись.

За завтраком меня вырвало. Внутри происходило что-то непонятное.

Неужели беременна?!

В обеденный перерыв я разыскала поликлинику и попала на приём к гинекологу, которая подтвердила мои подозрения после осмотра. И выписала справку о несовместимости моего нынешнего состояния с трудовой деятельностью на стройке.

Я получила расчёт: аж 50 рублей! Размер моей стипендии — и всего лишь за две недели. В местном магазине я купила первую в своей жизни кожаную дамскую коричневую сумочку на длинных ручках. И попрощалась с девчонками.

Я поехала не домой, а к нему. Удивлённый моим неожиданным возвращением, растроганный сообщением о беременности, Миша светился тихой радостью.

Его родители встретили меня приветливо. Познакомилась я и с братьями — Андреем и Колей. Андрей всего на полтора года младше Миши, но не желал находиться на вторых ролях и всю жизнь боролся со старшим братом за пальму первенства, словно хотел кому-то доказать, что он лучший. Состояние противостояния осталось в нём навсегда.

Несмотря на разницу в возрасте, в армию они пошли одним призывом, только в разные войска и в противоположных направлениях: Миша в Подмосковье, Андрей в Казахстан (часть располагалась на озере Балхаш). И вернулись со службы в одно время, наполнив двойной радостью сердце матери, страдавшей вдвое сильнее от разлуки с двумя сыновьями.

Коля, крепко сбитый мальчик, младшенький в семье, с разницей в возрасте с Мишей в девять лет, льнул к старшему брату, который с удовольствием возился с ним. Коля мелькал у Миши где-то наверху — между широкими плечами и загривком. Тогда как к Андрею малой не подходил, тот строжился над ним без меры.

Мы шли по селу в обнимку, не стесняясь прохожих. Я в стройотрядовской форме тёмно-зелёного цвета: брючки и куртка с закатанными рукавами поверх белой майки, обтягивающей мою худенькую фигурку и небольшую грудь, не отягощённую лифчиком, чего я в этот момент почему-то не стеснялась.

Солнышко ласково припекало, и куртку я сняла, оставшись в одной майке.

У Мутовских Веры Андреевны (сводная сестра Мишиной мамы) и Ивана Васильевича уже собрались родственники: их дочь Лена (моя ровесница) с мужем, Мишины родители и ещё одна его родная тётка — Зина. Они уже стряпали пельмени. На столе стоял тазик с мясным фаршем, лежало приготовленное тесто, от которого Зина отделяла куски, раскатывала их в длинные жгутики, разрезала на мелкие равные дольки и, обваляв в муке, превращала в шарики, а Лена, ловко орудуя скалкой, — в тонкие кругляши. Все остальные заворачивали в них фарш. У меня пельмешки получались аккуратные.

Всё действо сопровождалось шутками-прибаутками, смехом, лёгким подтруниванием друг над другом. Тётя Вера тут же отваривала готовые пельмени.

Ели их под стопочку. Я не пила. Лена попробовала шутливо возмутиться, Мишина мама в такой же форме защитила. Я стеснялась. Миша окружил меня вниманием, нежностью и заботой, и я почувствовала себя уютно под его плечом.

С Мишей мы договорились: я отправляюсь домой, а в воскресенье он приезжает ко мне со сватами.

Мои родители, как всегда, встали рано. Отец управился со скотиной, бабушка и мама суетились на летней кухне. Мама напекла свои фирменные беляши. Пожарили картошку с грибами. Я настрогала салат из свежих овощей, заправив домашней сметаной.

Миша с родителями прибыли утренним автобусом, в девять часов, вместе с бойкой тёткой Зиной, которая и выступала в роли свахи: «У вас товар, у нас — купец…»

Я очень волновалась. Миша от смущения стал пунцовым.

Познакомились. Стол накрыли на веранде. К имеющемуся спиртному сваты выставили своё — литр чистейшего первача (самогона), который хорошо шёл под солонину и сальце. Всё, что положено сказать, было сказано. А свадьбу решили играть на ноябрьские праздники. Дело-то серьёзное, подготовки требует. И через какое-то время (у нас теперь есть дочь, а у нас — ещё один сын) нам предложили прямо с той минуты называть родителей своей половины мамой и папой и потребовали произнести эти слова незамедлительно. Что мы и сделали, смущаясь и краснея.

Папа, захмелевший с первых же стопок, как всегда, стал барагозить, мама укорачивала его, совестила. Бойкая тётка говорила:

— Сват, не выступай! Тут я выступать буду.

— Ну-ка, тихо, сват! — приструнивала и Мишина мама. А его отец добродушно улыбался.

Я сгорала от стыда. И страха. Я думала, Мишины родители откажутся от намерения породниться с такой семьёй. А потом решила, пускай будет как будет. Всё равно я от родителей не отрекусь. Миша обнимал меня, касался моей руки своей жаркой ладонью. Похоже, ему было наплевать, что происходит вокруг.

Возможно, чтобы сгладить напряжение, тётка предложила пойти за грибами в наш знаменитый сосновый бор.

Они ходили шумной толпой, а я оторвалась ото всех, душой отдыхая в родной стихии.

Тётка, быстро сообразив, что со мной не останется с пустой корзиной, не отставала от меня ни на шаг. В лесу я знала каждую выемку, каждый холмик. Где какие грибы растут, известно мне не понаслышке. И хотя грибной сезон ещё не был в разгаре, нам удалось набрать бычков для засола, лисичек, подберёзовиков и даже несколько подосиновиков.

Сваты уехали. Мы с Мишей остались в доме моих родителей.

Моя двоюродная сестра Рая утопила меня в радостных объятиях. О том, что она по-тихому расписалась с Митькой, жившим когда-то с ними по соседству, мне рассказала мама. И наконец я увидела их вместе. Мы поздоровались и заново все перезнакомились.

Митька был намного старше Раи. Он окончил школу, когда мы ещё под стол пешком ходили. В то время он увлекался фотографией.

Помню, мы с мамой ходили к ним домой фотографироваться, с нами была и Рая со своей матерью. Как-то так получилось, что он посадил к себе на колени крошечную, пухленькую, с огромными голубыми глазами Раю и шутливо сказал: «Вот моя невеста!»