Полёты наяву

После первых же её слов меня просто вырубило, ведь я не сомкнула глаз с предыдущей ночи. Сказались переживания прошлого дня, ночные муки, роды, радостное послеродовое возбуждение. Естественно, я не слышала рекомендаций педиатра, и позже мне пришлось приставать с расспросами к подругам по счастью.

Моим соседкам привозили деток для кормления, а мне не полагалось из-за перенесённой в девятом классе болезни Боткина, желтухи проще говоря. Мамочки кормили своих младенцев, а я сгорала от жалости к себе, от нетерпения. Ожидание показалось долгим. Наша педиатр, добрая душа, принесла доченьку в палату и показала на расстоянии, я не имела права не только взять её на руки, но и приблизиться к ней.

Боже! Какая она красивая! Таких младенцев я никогда в своей жизни ни до, ни после не видела. Довольно длинные (вот отчего мучила меня изжога!) чёрные (!) волосы оттеняли спокойное нежно-бледного оттенка лицо, прикрытое, как покрывалом, длинными ресницами. Она лежала, словно мраморное изваяние или фарфоровая кукла, а не живой человек.

Лишь на третьи сутки встретились мы с дочкой. Всю нерастраченную нежность я выплеснула на неё во время первого и последующих кормлений. Слова, как поток сознания, лились из моих уст. Ласточка моя, любимая! Девочка моя, солнышко лучистое, ненаглядная красавица… счастье моё долгожданное! Как хорошо, что ты пришла к нам.

Как только я приложила дочку к груди, она с закрытыми глазами прелестными своими губками сразу схватила сосок и не выпускала его все тридцать, положенных для кормления, минут, активно пытаясь добыть оттуда молочко, после чего соски потрескались, и мне пришлось смазывать их зелёнкой и какой-то мазью. Боль была нестерпимая при повторном кормлении, что не убавило моей любви, я совсем не сердилась на это крохотное создание.

На бирке, привязанной бинтиком к крохотной ручке, стоял вес: 3 кг 200 г, рост… не помню, вроде бы 64 см и время рождения — это было в 5 часов и сколько-то минут: от 20 до 35 — в этом промежутке.

Из окна второго этажа роддома я показала дочку Мише. Он сильно волновался, на лице его блуждала улыбка счастья. Мы решили назвать девочку Надей, имя показалось мне симпатичным, после того как я года три назад пообщалась с милой девушкой, носящей его. Собственно, это было моё предложение, которое мы особо не обсуждали, поскольку окружающие пророчили нам мальчика.

В очередной раз Миша пришёл на свидание не один, а с братом Колей, который за год заметно вытянулся. Они пришли прямо из магазина и держали в руках покупки: детскую ванну и стёганое одеяло. Миша поднял правую руку вверх, показывая свидетельство о рождении.

— Вот, зарегистрировал!

— Как назвал? — спросила я осторожно.

— Фёкла.

Наверное, на моём лице отразилась вся гамма негативных эмоций, потому что Миша поспешно добавил:

— Да Надя, Надя же. Надюха.

На седьмой день моих соседок выписали домой, а мне сообщили, что матка у меня плохо сокращается, и перевели на нижний этаж, вновь отняв у меня дочь, ввергнув меня тем самым в страшную депрессию. После обследования мне назначили сокращающие уколы, но никакого толку не было. И тогда гинеколог, очень похожая на телеведущую программы «Здоровье» Белянчикову, решилась на операцию. По тому, как она волновалась, и тому, что рядом было два помощника: медсестра и ещё один врач, я поняла, что дело серьёзное и может кончиться плохо.

Чистила Софья Ивановна меня без анестезии, было очень больно. Она возилась со мной долго, осторожно продвигаясь по внутренней полости матки, много вытащила кусков, прикипевших намертво.

Напряжение спало, когда моя спасительница убрала свой инструмент и улыбнулась.

— Ты, девонька, в рубашке родилась, — сказала помощница врача. И тоже глубоко выдохнула.

Благодарность докторам барнаульского роддома живёт в моём сердце всю жизнь.

Выписали нас на двенадцатый день.

Миша бережно нёс наше маленькое сокровище, завёрнутое в летнее байковое одеяльце в белоснежном пододеяльнике. Было солнечно и тепло. Ласковый летний ветерок дул нам в лицо. Солнце уже катилось с небес, уходя на запад, близился вечер. Обычно выписывают с утра, но поздно пришли результаты анализов, и нас хотели оставить до завтра. Однако я настояла, чтобы отпустили сегодня.

За время путешествия на папиных руках от роддома до общежития наша дочка не проявила никакого беспокойства — безмятежно спала. Не проснулась она и в нашей маленькой уютной комнатке и даже впервые не взяла грудь, чего никогда не было, видно, медсёстры перед выпиской хорошо накормили её смесью.

Нашу дочку, самую дорогую и любимую, мы положили на узкую кровать и долго любовались ею. Миша не мог оторвать от неё глаз, дивился необычной для младенца красотой.

— У неё губы твои, — сказал он. — Она красивая, как ты.

— Нет, она похожа на тебя, — возразила я, загадочно улыбаясь, потому что так загадала, это было моей маленькой тайной.

— Нет, на тебя…

Мы не могли налюбоваться дочкой. Я взяла её на руки и дала ей грудь. Она не очень активно покушала с закрытыми глазами. Мы положили её на прежнее место и легли сами — на параллельно стоящую кровать. Но уснуть не могли. Дочка, туго затянутая пелёнками, лежала, словно кокон гусеницы, не шелохнувшись. И казалось, даже не дышала.

Всю ночь мы практически не сомкнули глаз, лишь только задремав ненадолго, вновь и вновь по очереди соскакивали с постели, подходили к ней, всматривались в безмятежное выражение лица нашей крохи, вслушивались, стараясь уловить едва заметное, как шелест лепестков, дыхание. Дышит! Мы уже стали беспокоиться, вдруг что-нибудь с ребёнком не так.

Утром она проснулась. Увидев нас, улыбнулась! Потом стала проявлять беспокойство, сморщила носик, искривила капризно рот. Маленькая принцесса.

Её надо перепеленать, догадались мы. Точно! Она не только описалась, в подгузнике обнаружилась светлая желтоватая кашица без всякого запаха. Мы не знали, с какого бока подойти к дочке. Она была такая хрупкая, что я боялась неточными действиями навредить ей. Миша выглядел более уверенным. Он повернул малышку на бок, вытащил из-под неё хлопчатобумажный подгузник и вытер попку. Кожа у нашей малышки бледная, нежная.

— Голубых кровей наша дочка, — сказал Миша, нежно проводя пальцем по Надюшиной ручке. — Как ты.

— Приучайте ребёнка к сквознякам, — тоном, не терпящим возражений, сказала детский врач.

Она пришла из поликлиники ближе к обеду. Высокая, крепко сложённая женщина с крупными, выразительными чертами лица, она ловко управлялась с младенцем, крутя и вертя его во все стороны, уложив на столе, стоящем прямо у окна при открытой форточке и дверях. Ветер гулял нешуточный. А я даже форточку боялась открыть.

— Чем больше будете кутать, тем чаще будет болеть, — резюмировала врач, окончив осмотр, которым все остались довольны.

Она дала много рекомендаций, показала, как проводить гимнастику с ребёнком, объяснила, как бороться с опрелостями, когда и сколько раз нужно купать младенца.

— И не бойтесь вы её так, мамаша, ведь она не фарфоровая, а самая обычная, как все люди, — посоветовала напоследок она и ушла.

Мы вскипятили воду в большой кастрюле на общей кухне, налили её в детскую ванну, разбавив до нужной температуры, сделали слабый раствор марганцовки. Миша медленно погружал в воду сбитое тельце, уютно уместившееся в его ладонях. Девочке нашей купание нравилось, она дрыгала ручками и ножками, ворковала от удовольствия и, казалось, удивлённо прислушивалась к своим ощущениям.

— Агу, агушечки, маленьки девчушечки, — разговаривали мы с малышкой самыми нежными голосами, подбирая ласковые слова.

Первое купание с горем пополам осилили.

Мишины родители раньше, чем мои, увидели Надю, приехав к нам на выходной. Они были взволнованно-радостны. Ещё бы, первая внучка! Бабушке едва ли было тогда сорок пять! Она уверенно справлялась с внучкой. Пеленала, нянчила. Поздно вечером Миша проводил их на двенадцатичасовой поезд, в понедельник им надо было на работу.

А через неделю наше семейство отправилось к ним в село, на свежий воздух! Наде не было и трёх недель от роду. Вагон раскачивало из стороны в сторону и слегка потряхивало. Вопреки нашим опасениям, малышка перенесла дорогу хорошо. От разъезда и вовсе добирались на мотоцикле: Мишин дядя, Иван Васильевич, приехал нас встречать. Я с ребёнком сидела в люльке, прикрывая её от ветра брезентовой накидкой, и страшно переживала, но всё обошлось.

Родители истопили баньку. Мы напарились. Надю мыли в зале, баба Шура упростила задачу: наложила в ванну пелёнок, на них определила малышку, и мы втроём купали её, слегка придерживая. Вечером пришли на смотрины родственники. Посидели за накрытым деревенскими разносолами столом, как всегда, с шутками-прибаутками.

Мише надо было на работу, и в понедельник он уехал в Барнаул, а на следующие выходные вновь примчался к нам, словно на крыльях. Уезжал с испорченным настроением. Дулся на меня очень. Снова вылез наружу его чудовищный эгоизм. Мы давно с ним не ссорились.

К моей маме, а значит, к себе домой, я добиралась на рейсовом автобусе — около 30 километров ухабистой дороги от «защитки», куда нас довёз опять же дядя Ваня.

Мама, взяв на руки внучку, сдержанно улыбалась, папа тоже суетился рядом.

Мы лежали на старинной кровати с пружинами, ночью она прогибалась, и дочка скатывалась ко мне. Я чутко спала, если эту полудрёму можно назвать сном, боялась нечаянно придавить малышку. Просыпалась на каждое движение ресниц, хотя её сон как раз был безмятежным.

В середине следующего дня прибыли гости — сестрёнка Рая с коляской, в которой мирно посапывала её дочь, старше моей Нади на четыре месяца. Надю мы положили в коляску чуть выше Любани, а её немного стянули вниз — и отправились к деду Паше.

— Какая она у тебя умная, — сказала Рая. — И спокойная, не то что моя, кричит день и ночь. И неизвестно отчего.

Дедушка держался молодцом, хотя и чувствовал себя неважно. По дому всё потихоньку делал сам, даже корову доил, не доверял ни моим родителям, никому другому, брезговал молоко из чужих рук пить. И нам с Раей, предложившим свои услуги, корректно отказал. Дедушка эмоции свои прятал глубоко, но по его размягчённым морщинкам мы поняли, что наш визит ему приятен и правнучки дороги.

— Поедем к нам, — умоляла Рая. — Митька скоро с работы придёт, а я ничего не успела сварить.

— Подумаешь, проблема.

— Ты не знаешь… Я его боюсь.

Мне вспомнилось, как на свадьбе Рая приревновала муженька к Мишиной тётке и как грубо он вёл себя по отношению к Рае. И отказать ей не смогла. Уставшие, мы медленно брели с коляской на другой конец посёлка. И как раз на дороге возле дома встретились с её мужем. Митька не выразил никаких эмоций по поводу моего появления, хотя не виделись мы давно. Он был угрюмо молчалив. Даже по моей спине пробежал холодок.

Рая лепетала, объясняя, что мы только идём от дедушки, что она не успела приготовить ужин. Его угрюмость не уменьшилась ни на йоту.

Я не оставила её одну, тоже зашла в дом. С тех пор, когда была ещё жива тётя Шура, здесь ничего не изменилось. Она умерла зимой. Дочек рядом не было. Люба уже тогда жила в Новосибирске, Рая — в Боровлянке, мужа — дядю Толю — положили в больницу в плохом состоянии. Тётя Шура, оставшись одна и имея пристрастие к спиртным напиткам, не выдержала ситуации и добровольно ушла из жизни.

Витька не переставая ругался на Раю матом. Мне стало как-то не по себе. Я вышла на улицу с дочкой. Но и во дворе слышно было, как плакала Любаня. Витьку это не остановило. И даже уговоры вернувшегося с работы дяди Толи не помогли, Митька разорался не на шутку. Когда затих, я отправилась домой.

В конце сентября Миша перевёз меня с дочкой в Барнаул, где нас ожидал приятный сюрприз. В общежитии нам выделили комнату, которая была чуть длиннее прежнего «пенала», и располагалась по другую сторону коридора. Миша перевёз туда вещи и мебель. Я по-детски радовалась расширению жилплощади.

Так началась моя жизнь в трёх ипостасях: матери, жены, студентки. Всё шло своим чередом, я старалась успевать всюду, догоняя и навёрстывая упущенное. До того самого момента, в конце октября. Когда Виталий Иванович перевернул столы и моё сознание. Когда я узнала про полёты учителя. И вспомнила про свои полёты. Мне снова захотелось летать. По-настоящему. Как учитель.

А 11 ноября, когда я по обычной схеме, через молочную кухню, неслась по коридору первого этажа института, опаздывая на репетицию, меня окликнул кто-то из старшекурсников:

— Галка! А ты знаешь, Брежнев умер…

— Как умер?! Не может быть!

Безумное паническое чувство охватило меня, будто сообщили о том, что за окном землетрясение. Меня буквально трясло, словно от озноба. Что же теперь будет? С нами?! Со страной?! Ведь Брежнев — залог стабильности. Такого потрясения я больше не испытала ни разу. Ни когда пришёл первый правитель, второй, ни даже когда произошёл переворот…

Часть 2.

Погружение

Глава 1. Ад

Мои дочери вели себя подозрительно тихо, будто несли на своих хрупких плечах груз какой-то вины. И отводили взгляд в сторону, когда я в поисках истины заглядывала им в глаза. По выражению их лиц я пыталась понять, помнят ли они, что я… летала. И было ли это всё с нами на самом деле или мне пригрезилось во сне, из тех, что наяву. Но девочки хранили молчание, а задать вопрос напрямую я не решалась, боясь потерять последнюю надежду на реальность полётов. И я решила дойти до самой сути самостоятельно, днём и ночью эту мысль думая. И чем больше я размышляла, чем глубже погружалась в свои мысли, тем больше запутывалась в лабиринтах серого вещества. Самым странным было то, что я совершенно не помнила, что же было после того, как я взмыла в небеса.

Ночами я вжималась в моего мужа, мне хотелось согреться.

— Скажи мне что-нибудь… тёплое, — просила я.

— Фуфайка, — неизменно откликался он, подтыкая за моей спиной байковое одеяло и обвивая меня, как лианами, мягкими большими руками. Я смеялась неровно и скрипуче, удивляясь тому, куда подевался мой колокольчиковый смех. Мне становилось теплее. От заботы и участия.

Всю неделю — последние дни отпуска — я, выстраивая логическую цепочку, меж каждодневными делами бродила по закоулкам памяти, проживая заново свою прошлую жизнь.

* * *

На самом деле, то, что Виталий Иванович перевернул моё сознание, слишком громко сказано. Оно, сознание, конечно, перевернулось. Но внешне это никак не выражалось. Мой восторг, чужие и свои полёты — всё отодвинулось на неопределённый срок. Осветив на мгновение душу, ушло в подсознание, ибо мои помыслы захватила в плен жизнь с её повседневными заботами, с её бешеным ритмом, с непредвиденными обстоятельствами, которые испытывали металл на прочность. Некогда было остановиться и осмыслить день вчерашний, не было возможности заглянуть и в день грядущий. Значение имело только настоящее. Основное внимание и время — доченьке. Накормить, искупать, погулять, уложить спать. Ничего не существовало вокруг, весь мир замыкался на этом пухленьком прелестнейшем создании — Надюше. Она входила в этот мир через мою и Мишину нежность, через наши улыбки, слова, прикосновения. Нежность эта в начале ноября была запечатлена стареньким фотоаппаратом на чёрно-белых снимках. Надюша на руках у Миши, у меня, у мамы, гостившей в то время у нас.

Миша стал задерживаться на работе и порой приходил домой слегка поддатый. Отмахивался от моих подозрений и претензий. Ну выпил немного, у коллеги день рождения, «проставился», не отрываться же от коллектива. То за работу отблагодарили спиртным, и они эту «благодарность» раскупорили. Мне ещё предстояло испить в полной мере издержки сантехнической профессии. Если завод дисциплинировал моего мужа, то ЖЭК разлагал его полностью. Силой воли Миша не обладал, разум у него дремал, воспитанный на традициях распития спиртных напитков отцом, дядей и другими деревенскими мужиками. И стержня в нём твёрдого не было. Так, колосок, куда ветер подует, туда и он.

Приезд к нам Мишиного брата Андрея из Сургута во второй половине ноября перевернул нашу жизнь на 180 градусов. Вот бы знать заранее, что несёт нам зло. Да укрыться от него. Зло подстерегает и захватывает врасплох, когда мы перед ним раскрыты нараспашку. Вот и гадай: совпадение или действительно с Андреем прибыла какая-то тёмная сила, которая обрушилась на нас, словно цунами?..

Они выпили, притом изрядно. Началось всё с того, что мой муж, когда я отвернулась на минутку, накормил Наденьку жареной картошкой. Она стала беспокойной, два раза у неё был жидкий стул. И вдобавок поднялась температура: 37,4 градуса. Ерунда, могу сказать я с высоты прожитых лет. Но в то время даже небольшое отклонение от нормы казалось мне катастрофой. Я боялась, что с ребёнком что-нибудь случится. Была глубокая ночь. Наденька не спала, я качала её на руках и плакала. А мой муж и его брат, пьяные вдрыбаган, бегали по общаге — догуливали вместе с офицерами и солдатами строительной воинской части, квартировавшими этажом ниже в нашем общежитии. Изредка муж прибегал и озабоченно спрашивал: «Ну, как вы?»

Вызвали скорую помощь. Доктор (или кто он там) был примерно нашего возраста (или чуть старше), маленького роста, плотный и очень злой. Он приказал: «Собирайтесь, поедем в инфекционку». На мои робкие возражения грубо отрезал: «Вы хотите, чтобы ребёнок умер?» Не ощущая поддержки со стороны мужа, я собралась.

Целую неделю мы лежали в инфекционной больнице. Анализы показали, что микробов у ребёнка нет. И температура спала. Вот только кал, нормализовавшийся на третьи сутки, вдруг снова стал жидковат. И нас не выпускали. Я поумнела позже. Если бы этот ум да в то время — я бы ни секунды не задержалась там, сбежала бы через сутки, и никто не посмел бы меня остановить. Но тогда… Моя робость и страх за жизнь ребёнка граничили с полным кретинизмом.

— У тебя дочка красавица, прямо куколка, — сказала мне молодая женщина из соседней палаты, проходившая мимо с сыном на руках. — От неё глаз невозможно отвести, я всё время любуюсь. И такая спокойная, не то что мой — шило.

Над двухлетней девочкой в нашей палате сгрудились врачи, медсёстры, мать. У неё несколько часов держалась температура под 40 и никак не сбивалась. С малышки сняли всю одежду и яростно растирали хрупкое тельце разбавленным спиртом. (Данный эпизод на всю жизнь врезался в мою память, впоследствии я часто применяла спирт в борьбе с высокой температурой у детей.) Температура не падала. Девочку унесли в специально оборудованную комнату и положили под капельницу, её истошный плач нёсся по коридору и тревожно проникал за тонкие стены палат.

Дни и ночи толпились за окном, хаотично сменяя друг друга, сливаясь в одну сплошную серую массу. И даже неожиданный приход однокурсниц Саши Кучеренко и Веры Трифоновой, которые с трудом нас разыскали и принесли передачку, не мог вывести меня из аморфного состояния безнадёги. Единственное, чего мне хотелось, — выбраться отсюда. Но врач на обходе сказал — рановато. И дал категорический совет: кормить грудью.

— У меня же совсем мало молока, — резонно возразила я.

На что он ответил:

— Чаще будете давать грудь, больше будет молока.

А ведь у коровы так же, мелькнула запоздалая мысль. Я последовала совету доктора — и действительно, молоко с каждым разом прибывало. Теперь я кормила дочку исключительно грудью.

После утреннего обхода в палату, словно фурии, ворвались две медсестры. Сказали, что моему ребёнку назначили капельницу.

— Зачем капельницу?! — не поняла я. — У нас всё в порядке.

— Было бы в порядке, не назначили бы. У вас стул жидкий, — грубо отрезала одна.

— Вы что, мамаша, враг своему ребёнку?! — подключилась другая. — Сколько лежите тут, а лучше не становится.

— Давайте её сюда, — перешла в атаку первая. Вторая оттеснила меня от кровати, быстро взяла в руки Надю и стремительно вышла в коридор. Её коллега, шагнув следом, перегородила мне доступ к дочке.

Я побежала к врачу.

— Ну что вы переживаете? — пытался он успокоить меня. — Ничего страшного в этом нет. Капельница вашему ребёнку только на благо пойдёт.

Я слышала, как сильно, душераздирающе ревела Надюша… Её вернули примерно через полчаса. Я прижала дочку к себе и так, с ней на руках, ходила по палате и пыталась её успокоить. Когда она затихла, я положила её на кровать. Через какое-то время медсёстры снова появились на пороге. Оказывается, в то время, когда они занимались моим ребёнком, прибыла бригада медработников, чтобы забрать «тяжёлого» маленького пациента. Поэтому они прекратили пытку моей дочери и сейчас хотели вернуться к прерванным действиям. Необъяснимая жестокость.

— Не дам! — произнесла я сорвавшимся голосом, прикрывая дочку своим телом.

Грубо оттолкнув меня, они схватили мою девочку и помчались по коридору, я бежала следом за ними. Дверь захлопнулась перед моим носом. Дочка плакала внутри, а я подвывала под дверью. Меня впустили, когда капельница была уже подключена. Наденька лежала с закрытыми глазами. Иголка, торчавшая из крохотной ручки с отходящей от неё трубкой, через которую поступало в вену лекарство, была закреплена лейкопластырем. Я держала доченьку за руку, гладила бархатную кожицу пальцем и, стараясь согреть её теплом своего сердца, говорила о том, как сильно люблю её, и обещала никогда больше не давать в обиду. Она периодически вздрагивала, жалобно всхлипывала и начинала тоненько плакать. В этом плаче — жалоба и обида…

О том, что происходит за закрытой дверью, я узнала от соседок по палате позже. Обычно малышам вводят иглу в вену на голове, а для того чтобы вены были видны, детей держат за ноги вниз головой. Вены набухают и от неестественного положения, и от сильного плача. С моей доченькой проделывали то же самое. И всё равно не получилось. И тогда они воткнули иглу в ручку.

— Забери нас отсюда, — решительно сказала я мужу, когда он пришёл.

Вечером следующего дня мы были дома. Наутро прибежала наш участковый врач.

— Что же вы согласились ехать в больницу, там могли какую-нибудь заразу подцепить, — посетовала она, выслушав мой рассказ. — А ребёнок-то абсолютно здоров. Надо было дождаться утра и вызвать меня. Мы восстановили бы стул, и все дела.

Больше недели была я с Наденькой на больничном. После капельницы её словно подменили. Нервная, плаксивая, вздрагивающая от малейшего шума, она буквально не слезала с рук, сон её был непродолжительным и тревожным. Миша клал её себе на живот — спиной на полусогнутые ноги — и раскачивался на сетке железной кровати, растягивая гласную «а» на все лады: а-аа-аа-аа, а-а-а-а-а-а… Дочка успокаивалась, прикрыв глаза длинными ресницами, но как только Миша, задремав, прекращал её баюкать, она снова плакала. И всё начиналось сначала.

С грехом пополам я бегала сдавать зачёты. До наступления Нового года оставались считаные дни. Колесовы пригласили нас отпраздновать Новый год вместе, чему мы были рады.

Поздним вечером 30 декабря из деревни неожиданно приехали мама и Рая с мужем и дочкой — крепенькой, но плаксивой Любаней; обуви на ней не было, только шерстяные носки и шаль, которой Рая укутывала ей ноги на улице. Девчушка сильно кашляла.

Я пожарила картошку, сделала салат из капусты. Мама привезла солонину и сало. Миша купил бутылку водки, и у них с собой, оказывается, был самогон. Словом, им хватило. Пьяненькие были все. Раин муж начал барагозить, кидаться на Раю с кулаками, Миша едва успевал его останавливать. Мои замечания, как и мамины, Митька вообще игнорировал. Я впервые увидела Раиного муженька, что называется, во всей красе. Зрелище крайне неприятное.

Наутро похмелились. На другой бок. Пьяные вопли продолжались до самого вечера. Вечером незваные гости собирались ехать в деревню, к Раиной родне по материнской линии. Я уговаривала маму остаться, Рая умоляла отпустить её с ними.

— Я боюсь с ним ехать одна, — шепнула она, улучив минутку.

Полное опустошение наступило, когда шумная компания отбыла на вокзал. В 9 часов вечера. Сил не было никаких. Вообще не хотелось двигаться. И всё же собрались, поехали к Колесовым.