Тишь

— Зверя, который сторожит лучше хозяина, держат в цене. Твоя выросла.

Моя выросла. Учтено.

✦ ✦ ✦

Вечер длинный. Я сижу у камня и делаю то единственное, чего у меня не отняли вместе с ножом.

Читаю.

Ожог взялся коркой и дёргает. От ключицы до уха — полоса, где брони не будет. Учтено. Про каплю я думала дважды: Игла — это касание, щепоть к жиле, а жила у него под челюстью, а подпускает он меня на три шага. Веретено нашло бы само — но веретено берёт втрое, а заслон на нём стоит с утра до утра, я слышу его, как слышат лёд под снегом: тонко, ровно, без дыр. Моя капля о такой лёд — плевок. Не трачу. Складываю.

Три чешуйки с корнем, кровь на склянку, полоса кожи, один съеденный крик и одна тварь зубами — вот чем куплены руки спереди. Дорого. И вот что ещё.

Он спрашивает «как». Как взяло, как писали, как встаёт броня. Он ни разу не спросил «кто ты». Не хитрит — для него этого вопроса нет: у вещей не бывает «кто», у вещей бывает устройство. Единственный вопрос, что вскрыл бы меня до дна, — единственный, которого он не задаст никогда.

Отсюда счёт складывается сам.

Ложь стоит кожи — показано. Молчание стоит кожи — обещано. Правда не стоит мне ничего — та её половина, что про устройство: ту ночь я могу отдать ему всю, до последнего белого, он унесёт слова. Слова — не сила. Правила, по которому я живая, я не знаю сама: не выучила — выжила. Такое не пересказать. Такое не украсть со склянкой.

А вторая половина — приметы. Время, место, лица. По приметам находят. По приметам зовут по имени — и этого не будет.

И последний столбец, самый простой, я считаю дольше всех, потому что от него зависит, ради чего вся кройка.

В его смете моя служба расписана: довести, обождать, вывести. Четвёртой строки в смете нет, но я читаю сметы до конца, это моё ремесло: вывела — и легла где-нибудь у кромки, тихо, по-хозяйски. «Скрывать имя мне осталось недолго» — он сказал это сегодня, вскользь, себе. Недолго — значит, скоро свидетели перестанут считаться. Читающую, которая видела ЭТУ работу, со двора не отпускают. Я бы не отпустила.

Стало быть, ответы — не цель. Ответы я стригу по дороге, как стригут попутную дичь: не сворачивая.

Цель — дверь.

Дверей у моей клетки я насчитываю две, и обе — в середине его схемы. Первая: слово держится его волей — умрёт воля, умрёт слово. Вторая: волю свою он понесёт в звезду сам — что станется с весом, когда с ним самим станется, не знает никто из живых; узнаю первой. Обе двери открываются одним и тем же: он должен лечь. Быстро. С полной верой. Без оглядки.

Вот для чего ложь. Не чтобы он говорил.

Чтобы он лёг.

А если ляжет — и встанет: вставших я знаю изнутри. Первые вздохи нового — никакие; я своё имя из двух слогов собирала дольше, чем он будет собирать своё «я». В эти вздохи успевает нож. Или капля. Расписание вставших — моё, единственное на свете имущество, которого нет в его описи.

План на плане, и под каждым — ещё один. Так я хожу по глуби. Так пройду и по нему.

Значит, шью. Ночь у меня длинная, а работа знакомая: старое полотно, новый крой.

Мерку он снял с меня сам, и мерка эта — подарок: порожняя. Пустышка. Врать надо не поперёк его листа, а по его листу — на то ложь и садится, что уже пришито. Была сила — сгорела. Кто был — тот, у кого есть что жечь. Значит, была магом.

И один шов кладу отдельно, крупным стежком, самый дорогой в работе: почему сгорело. Оттого что не удержала. Не умела держать — и сожгла себя своей же силой.

Он это купит не глядя. Это единственный изъян на свете, которого у него, по его счёту, нет.

А платить он будет тем единственным, что у него есть для меня в цене.

Ответами.

Он сидит у огня и переписывает листы набело — даже здесь, даже это. Я смотрю в его спину — прямую, довольную, спину человека, у которого всё подписано, — и говорю в неё скрипом, первый раз за день по своей воле:

— Наниматель.

Грифель останавливается.

— Спрашивай. Отвечу. Всё, что помню. А помню я больше, чем ты заплатил узнать.

Он поворачивается — неспешно, всем корпусом, как поворачиваются к неожиданно заговорившему сундуку. Лицо у него вежливое, ждущее, с весом на дне.

— Но торг есть торг, — говорю. — Ответ за ответ. Мой — твой. По одному. До дна. Без усушки.

Пауза у него короткая: он взвешивает, что теряет. Ничего, по его счёту: слова о себе он любит, слова обо мне возьмёт даром. Так он считает.

Пусть считает.

— Ответ за ответ, — повторяет он, пробуя на зуб, как монету. И улыбается — тепло, по-гостиному. — Изволь, находка. Торг — единственный язык, на котором эта земля говорит честно. Начнём. Что тебя взяло и…

— Нет, — говорю.

Он замирает, не донеся себя до мешка.

— Уговор мой — и счёт мой. Первый вопрос — мой.

✦ ✦ ✦

— Изволь, — говорит он и усаживается, поправив шубу, как поправляют её в ложе перед представлением. — Спрашивай.

— Твоё имя.

Он не ждал. Пауза короткая, в четверть удара: он готовился к «отпусти», к торгу о цене, ко всему, что спрашивают вещи, когда им дают рот. Имя в его описи не значилось.

Потом он смеётся. Коротко, одобрительно.

— Находка спрашивает, как звать хозяина. Что ж. Честный вопрос — честный ответ. — Он выпрямляется, и имя он подаёт, как подают вино с собственного виноградника. — Тайвел. Тайвел Стеррен.

Слово входит и ложится туда, где у меня лежит всё острое. Морок съел его дочиста, до гладкого места, — теперь оно при мне снова, из его собственных рук. Он думает, что ничего не отдал. Пусть думает. Имя — это дверь: по имени находят дом, по дому — стол, по столу — все бумаги, что на нём подписывали.

— Запомнила?

— Запомнила.

— Хорошо. Скрывать его мне осталось недолго. — Он говорит это легко, вскользь, себе, и я убираю сказанное на дно, к остальному. — Мой черёд. Что тебя взяло, находка. Всё. С самого начала. До дна, без усушки — твой уговор, твои слова.

Мои слова. Мой уговор.

Я начинаю платить.

✦ ✦ ✦

Плачу монетой двойной чеканки — и решаю это в один вдох.

Устройство отдам правдой, до дна: устройство ему и нужно, а меня оно не выдаёт. Приметы перешью. Время, место, лица. По приметам находят.

— Меня взяло десять зим тому. Далеко отсюда: две недели пути к закату, стык без имени. Я была магом. Дочерью дома Бернар. Про нас ты, может, и слышал: дом был малый, западный, и дома того больше нет.

Грифель останавливается.

— Магом? — В голосе у него впервые за все дни звучит не опись. Что-то куда хуже. Уважение.

— Отец учил меня сам. С шести зим, каждый день, без поблажки. Кто ещё возьмётся учить девку — а он взялся, потому что кроме меня в доме не уродилось никого. — Это правда, вывернутая наизнанку и потому крепкая: меня и вправду учили каждый день, только не отец и не тому. — К семнадцати я вела по слову ровно и чисто. Дальше не успела.

— Русло?

— Мерили дома, отцовой пробой. Ниже его, выше матери. Клейма не носила: на экзамен девку не повезли бы.

Он кивает — жадно, коротко. Незамеренное клеймом русло — самое сладкое: из него можно сделать любое число, какое нужно чертежу.

— Дальше.

— Дальше нас повели в глубь. За большим. Тем, кому я верила. — Голос у меня ровный, и это единственное место в рассказе, где мне не приходится врать вовсе. — На дне пути была схема: большая, кровью по земле, от углов к середине. Меня положили спиной в середину. Камень был холодный. Небо было белое и чёрное, и швы между ними шевелились. Потом меня вскрыли — и кровь пошла в контур, куда ей было начерчено. Я дралась. Я очень хотела жить — это я помню лучше всего остального: как хотела жить. Потом изнутри поднялось белое, пошло сквозь меня наружу, во все стороны, всей силой, какая была. Оно меня и добило. Не клинок. Своё.

Молчание. Огонь ест ветку с мокрым концом, шипит.

— А потом я встала. Не сразу. Свет, тьма, свет. Чешуя доходила уже на ногах. Я потеряла контроль. И перебила всех, кто шёл со мной. Всех до одного. — Смотрю ему в лицо, потому что тут смотреть в лицо — часть работы. — Я этого не помню, наниматель. Ни лиц, ни счёта. Помню, что стояла потом посреди, в крови по локоть, а крови той было больше, чем в одном человеке.

— А сила? — Быстро, жадно, как хватают падающее. — С чем ты встала?

Вот он, самый дорогой стежок. Кладу его крупно.

— С рекой. Держать меня не учили: отец учил вести — по слову, по чертежу, как ведут воду в борозде. А тут была не борозда. Тут было половодье, и сила лила из меня без спроса, всякий раз, как испугаюсь или разозлюсь. Я жгла всё, что попадалось, и себя заодно. К концу первого года выжгла ходы. Дотла. Черпак остался, бочка осталась — жёлоба нет. Теперь беру каплями и живу тем, что руками. С тех пор хожу по Тиши: тут порожней быть даже удобно. Ты меня и нанял.

Молчание. Долгое. Он смотрит на меня, и я вижу, как в нём становится на место последнее колесо.

— Не удержала, — говорит он тихо.

— Не удержала.

Ложь выходит гладкая, ношеная, тёплая от тела — я кроила её весь вечер, и теперь она сидит на правде, как чужая стёганка: не моя, но по мерке. Он сам намерил во мне ноль, сам сказал «порожняя» — я лишь объяснила ему, куда девалось то, чего он не нашёл. Ложь, которая объясняет человеку его собственные записи, — лучшая из лжей. Её не проверяют. За неё благодарят.

— Мёртвые не встают, — говорит он затем. Не мне — своему порядку вещей, который я только что подвинула. — Мёртвые лежат.

— Я встала.

Он поднимается и ходит вдоль огня — два шага туда, два обратно, руки за спину.

— Мертвец сказал мне то же самое. «Я был переписан». Не «я переписал» — «я был». Слово в слово с тобой, находка. Два покойника не сговариваются. — Он останавливается против меня, и взгляд у него делается почти нежный. — Сила идёт в лежащего. Вот чего мне недоставало двадцать лет.

✦ ✦ ✦

Дальше он рассказывает сам. Охотно. С расстановкой, как рассказывают путешествие, которым гордятся.

Про мертвеца в третьем слое, к которому купил дорогу. Про девятку, из которой назад вышло шестеро. Про полторы строки, истёртые по сгибу: «В стыке, после смерти того, кого я люблю больше всего, я был переписан и вынесен слугами…» Про чтение, которое казалось простым: смерть самого любимого отпирает силу. Про сад, который растил три года.

— Я привёз сюда самое дорогое, что у меня было, — говорит он, и голос его не меняется ни на волос. — Невесту. Лучшая партия, какую видело королевство за десять лет: род, приданое, талант. Список тех, кого я люблю, короток, находка, и она стояла в нём первой — я проверял по всем мерам, честно, как проверяют смету. Резал сам. Слева, под рёбра, вдоль. Не в сердце — крови положено было сойти в контур живой. Это милосерднее, чем звучит: страха она почти не успела. — Он вздыхает, коротко, по-хозяйски, как вздыхают над градом, побившим урожай. — Не сработало. Я стоял в шаге от середины и не взял ни капли. Всю зиму разбирал, какое колесо подвело: место, схема, состав, любовь, смерть. Всё было верно. Дело было в переменной.

Я слушаю это, как слушают отчёт о поломке телеги.

Телегой была я.

Дно моё скребётся и поднимает когти на полпальца. Я загоняю его вниз — письмом, опорой, всем, что есть. Не сейчас. Сейф открыт. Я буду слушать, пока из него падает.

— А переменную, — говорит он, — я понял четверть часа назад. Из твоих слов. Ты отработала свой прокорм на год вперёд. — Он достаёт из-за пазухи лист: старый, мягкий от рук, сложенный вчетверо. Разворачивает бережно, как разворачивают мощи. — «Я. Был. Переписан». Он не наставлял, находка. Он рассказывал. О себе. Он лежал в смерти — и его писало. И второе: мертвец мой был маг. И ты — маг. Двое лежали в схеме, двое встали переписанными, и оба — маги. А кого положил в середину я? Барышню. Семнадцати зим, приданое, кровь, воспитание. Талант, о котором в доме говорили с придыханием: салфетки, петельки, бабье рукоделие. — Он отряхивает ладонь о ладонь, будто снимает муку. — Дар без русла — не дар, а домашняя забава. Я положил в стык не мага. Я положил в стык девицу.

Что-то у меня внутри садится глубоко, на самое дно, и там затихает.

Он стоит в трёх шагах и объясняет мне, почему у него не вышло. Он подошёл к правде так близко, что задел её локтем: он и вправду не увидел мага там, где маг лежал. Только увидеть его надо было в том самом рукоделии, над которым он смеётся вслух — стоя в глуби, где его собственное слово вязнет, как шаг в трясине.

Я знаю, что он ошибается. Я не знаю, в чём именно. Оттого и молчу: правило, по которому я живая, я не выучила — выжила.

— И ещё за одно спасибо, — добавляет он, и это «спасибо» страшнее всего, что он сказал за два дня. — Ты показала мне, чем платят на той стороне. Река приходит вся и сразу, а держать её нечем. Ты не удержала — и выжгла ходы за год. Я удержу. Тридцать лет школы, находка. Меня учили держать, когда ты ещё не родилась.

Молчу. Мне нечего сказать человеку, который только что назвал единственную настоящую цену — и записал её себе в приход.

— Сила не ошиблась той ночью. Ей просто не во что было писать. Я приготовил дверь, замок, ключ — и уложил в середину пустую бумагу. Вот и весь мой провал. — Он смеётся коротко, без веселья. — В стыке должен умереть маг. Это раз. И умереть должен тот, кто хочет встать переписанным, потому что пишут лежащего. Это два. Сложи два и два, находка. Сложила?

— Умереть должен ты, — говорю я.

— Умереть должен я, — соглашается он.

Спокойно. Сыто. Как объявляют удачную сделку.

— В стыке. В середине схемы. Своей рукой — чужая грязнит замысел, а моя не дрогнет. Маг я не из последних: серебро, крепкое, под самое золото. — Усмешка. — Мёртвый хрыч меня обманул на самом тонком месте. И любить никого не надо. Экономия.

Он складывает лист. Руки у него не дрожат. У него вообще ничего не дрожит — он сидит напротив, немолодой, ладный, в шубе, у огня, и только что вслух, при свидетеле, приговорил себя к смерти, и от этого помолодел лет на десять.

— Одно лишь место мёртвое. Стык отсюда ушёл — ты слышишь это лучше меня. Мне нужен живой.

Вот оно.

— Живой стык не ждут по карте, — говорю я его же словами, медленно. — Его ловят.

— Именно. И ловишь его ты. Поведёшь меня к живому. И запомни наперёд самое важное в твоей службе: когда всё случится, ты дождёшься меня у кромки и выведешь назад. Меня — нового. Дорога туда — полдела. Мне будет нужен чтец на дорогу оттуда.

Он замолкает. Смотрит на меня поверх огня — долго, спокойно, как смотрят в счёт, который сходится.

— Ты сейчас спрашиваешь себя, отчего я буду спать рядом с тобой спокойно. После склянки-то. Изволь, отвечу, чтобы ночью не скрипело. — Он загибает палец, перстень ловит огонь. — Первое. В Вельдоне, у человека, которому я плачу за память, лежит письмо. Вскроют, если я не вернусь к ледоходу. В письме — счёт: перевал, двор, лекарка. И трое, с которыми ты пришла к гребню, — у меня хорошая память на тех, кто ходит рядом с ценным. Дом Стеррен платит по счетам даже мёртвый.

Внутри у меня делается очень тихо. Тише, чем под склянкой.

— Второе. — Ещё палец. — Ты думаешь, я боюсь, что ты затаила. Пробу не таят, находка. Пробуют вещь. Вещи не мстят. А ты вещь умная, а умные не режут кормильца.

— И третье. — Он улыбается, тепло, по-гостиному. — Я видел тебя этой ночью. Зверь, который сторожит хозяйский сон, уже выбрал.

Он поворачивается к огню, довольный, и подкладывает ветку — с моей стороны, где тяга.

Сторожила я не твой сон, наниматель. Сторожила я свой сейф. Но читай как читаешь: твоя ошибка — моя фора.

А письмо — учтено. Письмо меняет всё: теперь у моей клетки есть прутья и за кромкой этой земли.

Он говорит «выведешь» так же, как говорил «разговоришься». Не приказ — прогноз погоды. В его смете я расписана на годы вперёд: довести, обождать, вывести, служить или умереть.

— Утром выходим. Поешь. Дорога длинная, а ты дорогая.

✦ ✦ ✦

Ночь. Огонь малый. Он спит — быстро, глубоко, сыто, как спит человек, у которого сошлась задача всей жизни.

Я не сплю. Считаю, что нажито, — по заведённому, потому что заведённое держит.

Добыла: два имени. Его — дверь к дому, к столу, к бумагам. И моего рода имя он вернул мне сам, между сметой и садом, и не заметил, что отдал. Морок ел мои имена год. Этот выложил два за вечер, даром, к слову. Дорогой торг у нас вышел — для него. Он просто ещё не знает цены.

Ещё добыла: всю его ночь. Список короток, и она стояла первой. Резал сам. Не в сердце — милосердно. Слабость занёс в разбор. И даже узнала новое: страха она почти не чувствовала. Спасибо, наниматель. Утешил.

Уплатила: ночь — перекроенную. Устройство в ней правдой, до последнего белого; приметы — новьём, стежок к стежку. Соврала — и он поверил сразу, всем весом, потому что услышал наконец то, чего ждал двадцать лет. А правда, которая лежала тут же, рядом, — что в середину той схемы легла не пустая бумага, — правды этой он не увидел бы и с фонарём. Она у него проходит по разряду салфеток.

Теперь главный столбец. Сейф.

Сейф пуст — по его отделению. Что он знал про ту ночь, я взяла. Второго — того, кто вёл контур, — он не назвал, а я не спросила: с чего бы твари с закатной стороны спрашивать про его тогдашних помощников. Род я знаю. По имени находят дом, по дому — стол. Второй от меня не уйдёт — он перешёл из «спросить» в «найти».

А раз сейф пуст, уговор мой с собой — «он живёт, пока не расскажет всё» — исполнен и закрыт.

Остаётся дорога.

Он хочет к живому стыку. Я поведу — и в кои-то веки в его смете и в моём счёте стоит одна и та же строка. Потому что стык — это моё место, а не его. Морок глушит слово, как глушит звук: там тонет чужая наука. Его прислуга — пламя, воздух, вес — там оглохнет на полшага от густого. А моя наука — без слов. Ей глохнуть нечем.

Он ведёт меня туда, где кончается его сила и начинается моя, — и торопится, и молодеет, и называет это своей победой.

Веди себя сам, Тайвел Стеррен. Я только дорогу покажу.

Айра. Тут.

И утром — в ногу. Айра — шаг.

Глава 31

Выходим по серому свету.

Перевязка на мне походная: руки вперёд, локти к телу, ремень коротким поводом — к его запястью. Ремень для порядка. Держит меня не сыромять — вес: он идёт следом, как груз за телегой, и наваливается на плечи всякий раз, когда я про него забываю. Я не забываю.

Тяга сидит за грудиной, слева, крючком. Я знаю её всю зиму — она водила меня по краю, от норы к норе, и я звала её чутьём, голодом, как придётся. Теперь у неё есть работа по найму: я иду на неё, как стрелка на полночь, и веду за собой человека, который спрашивал меня о ней со склянкой в руках.

Айра — шаг.

Идём молча. Вопросы у него кончились: всё, что ему было нужно, я отдала у стекла. На привалах он не спит подолгу — сидит над листами, шевелит губами, как школяр перед испытанием. Только школяры перед испытанием стареют от страха, а этот молодеет. С каждым переходом с него сходит по году: походка легче, голос ниже, взгляд длиннее.

Кормит он меня исправно: суёт в связанные руки полосу вяленого и смотрит, как я ем. Не из заботы — проверяет, ест ли зверь. Зверь ест. Зверю идти.

Тело моё идёт хуже, чем я ему вру. Ожог взялся коркой и дёргает на каждом повороте головы — я учусь поворачиваться всем корпусом, как учатся все, кого пометили. Три плеши на спине стынут первыми, и я узнаю про себя новое: голая я мёрзну, как люди.

А к ночи, когда полосы в небе видно уже и сквозь веки, я прибиваю имя. Айра. Тут. В глуби это было привычкой. Здесь, у черты, это гвоздь: морок слизывает всё, что не прибито.

✦ ✦ ✦

На второй день морок пробует его.

Полоса густого ложится поперёк пути — я чую её загодя, как чуют воду подо льдом, и беру правее, в обход. Он дёргает повод.

— Прямо короче.

— Прямо морок.

— Мне не впервой. — И идёт прямо, и мне остаётся идти следом, потому что повод короткий, а вес длинный.

В густом он держится, как держится вся его порода: словом. Начинает проговаривать шаг — вполголоса, ровно, по-походному, своё имя, свою силу, свой счёт, как проговаривают перекличку в строю. Первые двадцать шагов это работает.

На тридцатом слова начинают вязнуть.

Я слышу это раньше него: голос его тончает, будто уходит за стену, слоги оседают, не долетая до земли. Он этого не слышит — изнутри своего голоса не слышно. Он продолжает шевелить губами, но шаг его уже плывёт: с тропы, влево, туда, где муть стоит слоем и ждёт. Глаза у него делаются гладкие, как у сонного. Морок не бьёт. Морок приглашает.

Повод натягивается — он уводит меня за собой, как лодку.

Я упираюсь. Вес наваливается на рывок, вдвое, привычно — терплю. И даю ему голос. Не крик: крик тут тонет первым. Тот самый скрип, каким я собирала себя всю зиму, — только теперь я вбиваю в него чужие два слога:

— Наниматель. Тут.

Слово выходит целиком — моя наука тут не глохнет, ей нечем глохнуть.

Он останавливается. Стоит. Потом глаза его наполняются обратно — медленно, как наполняется след водой, — и он оборачивается, и смотрит на меня, и на муть слева, и на свои следы, ушедшие с тропы на восемь шагов.

Молчит.

Разворачивается и идёт в обход. Правее. Моим путём.

До вечера он не проговаривает больше ни слова. И «прямо короче» я от него больше не слышу — ни в этот день, ни после.

✦ ✦ ✦

К вечеру второго дня начинает вязнуть звук.

Первым уходит хруст: снег под ногами оседает беззвучно, как мука. Потом садится голос — наниматель велит привалу, и слово выходит у него тоньше, чем вошло в горло. Он повторяет. Второй раз выходит целиком. Он смотрит на меня поверх огня — проверяет, заметила ли.

Заметила. Я всё замечаю. Это единственное моё имущество, которое при мне.

Ночью не спим оба. Небо впереди перестаёт быть небом: свет и тьма там не делят его пополам — они спорят, полосами, и полосы ходят. Между ними, низко, лежит белая муть. Тяга тянет туда крючком, ровно, как тянет рыбу выбранная снасть.

— Завтра, — говорит наниматель.

Слово виснет в воздухе дольше положенного. Здесь всё, что сказано, живёт недолго и неохотно.

✦ ✦ ✦

Утром он делает то, чего я ждала и на что до последнего надеялась зря.

Он предусмотрителен. Я знала это с первого дня — по узлам, по описи, по котелку. Я надеялась, что жадность окажется быстрее предусмотрительности, что он побежит к своей середине, как бегут к столу голодные, и дверь за собой запереть забудет.

Не забыл.

Он выбирает место на кромке, где морок ещё жидкий: обломок скалы в два моих роста, с трещиной поперёк, как раз под ремень. Ставит меня к камню спиной. Вяжет по-обозному, узел к узлу, внатяг: запястья — сквозь трещину, локти — к телу, поперёк груди — вдвое. Проверяет каждый узел пальцем. Потом отступает на шаг и кладёт слово — целиком, с расстановкой, пока слово здесь ещё в цене. Вес ложится на меня весь, какой есть: не удержать — придавить.

— Дальше моя наука тонет, — говорит он. Спокойно, как о погоде. — Твоя, подозреваю, нет — потому ты и стоишь у камня, а не идёшь со мной. Не обижайся, находка. Инструмент… — он осекается, впервые за все дни поправляя сам себя, — зверя на время работы привязывают. Даже лучшего.

Пока он вяжет, я успеваю посчитать свои ходы. Ходов два. Первый: когти достанут до ремня сквозь трещину — под углом, вслепую, за полдня работы; только вес на всякий рывок отвечает вдвое, и за полдня рывков он вомнёт меня в камень по самые рёбра. Второй ход — ждать. Слово держится его волей, а волю свою он несёт в середину звезды. Что станется с весом, когда с ним самим станется, — не знаю. Никто, подозреваю, не знает. Узнаю первой.

Выбираю второй ход. Не потому, что он хорош. Потому, что он даст больше шансов.

Он накидывает мне на плечи мешковину и подтыкает край. Забота у него по-прежнему из описи.

— Два дня, — говорит он. — Может, три. Ты дождёшься. Потом выведешь меня — нового. Служба твоя с того дня пойдёт по другому счёту, и счёт этот тебе понравится. Есть будешь с серебра. Резать — что скажу и сколько скажу, а плата пойдёт золотом, по весу. — Он обещает щедро, широко, наперёд — как обещают то, что уже решили не считать деньгами. Он смотрит мне в лицо, чего почти никогда не делает, и не видит там ничего, потому что смотрит сквозь, в своё завтра. — Дождись.

Я молчу. Дверь, к которой я его вела два дня, он запер с моей стороны.

✦ ✦ ✦

Тварь он находит к сумеркам. Вернее — тварь находит его.

За кровью для схемы он собирается по-хозяйски: шубу снимает и складывает у огня, ровно, по-домашнему, остаётся в колете; клинок, ремень, склянка у пояса. Уходит вдоль кромки, где снег в кочках и наст держит через раз, — и я слежу за ним, потому что больше мне следить не за чем.

Я вижу бугор раньше него. На два шага раньше.

Палая листва там, где ей неоткуда взяться, горб наста, которого утром не было, — и земля под его сапогом не земля.

Сказать я успеваю. Не успевает дойти: здесь всё, что сказано, живёт недолго.