Тишь

Счёт выходит короткий. Пир — это недолго. Потом пир кончится, а запах моей крови — нет.

Иду к гребню. Быстро, как могу. Могу небыстро.

✦ ✦ ✦

Гребня нет.

То есть он есть — я вижу его горб, седловину, знакомый излом, по которому мы шли сюда три дня назад. Но между мной и седловиной, поперёк всего прохода, стоит белое.

Морок. Стеной, от земли до неба, плотный, слоистый, и он не стоит — он оседает, обживается, пускает языки по склонам, как пускает корни всё, что пришло надолго. Дрейф. Большой, каких не бывает: пятна пришли в движение на большую смерть, и морок лёг на единственную дорогу отсюда, как ложится зверь на добычу.

Я стою перед стеной долго. Считаю.

Сквозь — нельзя: столько мути не пройти и здоровой, а я плачу́ за каждый шаг просто телом. В обход — три дня по кромке нави, без припаса, с кровью, которая пахнет на всю округу. Ждать, пока сойдёт, — дрейф такого размера не сходит; такой дрейф — это новая карта.

Тишь закрыла за мной дверь.

Я поворачиваюсь спиной к гребню, к мельнице, к краю, где люди, где двор, где тепло, — и не успеваю даже додумать, что мне остаётся.

Потому что на меня уже смотрят.

✦ ✦ ✦

Их двое, и они не пошли на пир.

Складчатые, свежие, из недавно вышедших — приземистые, широкие, в складках, что твердеют к хребту. И умнее прочих: зачем толкаться у большой туши, когда малая идёт сама, одна, и кровит на ходу. Они взяли меня в клещи по всей науке: один спереди, по склону выше, второй — справа и сзади, в моей слепой четверти.

В моей слепой четверти. Меня читают.

Всю зиму читала я. Выходит, я хорошая наука.

Капли нет. Капля ушла в жилу под челюстью, последняя, до дна. Есть нож, есть когти, есть тело, которое держит вполсилы, и есть то, что я знаю про их породу: складки твердеют на замахе, бить в раскрытии, шов за первой складкой, ниже, чем кажется.

Первый идёт сверху, с осыпи, на своём весе.

Я не встречаю — ухожу. Вполоборота, под его замах, в его слепую: пусть учится, каково это. Клинок достаёт шов на выдохе — глубоко, но не до дна: кисть подламывается, у кисти после ремней своя правда. Тварь ревёт, крутится, складки твердеют волной —

— и второй наваливается сзади, всей тушей.

Не когтем — весом. Мы катимся по осыпи вместе, и камни считают мне рёбра, и где-то на третьем обороте его челюсть находит моё бедро. Рвёт. Глубоко, вбок, по-живому — я слышу это раньше, чем чувствую: звук у рвущегося мяса свой, я знаю его по чужому мясу.

Боль приходит вся разом, белым.

Белое я умею. В белом я живу с самого стыка.

Нож остался выше по склону. Остались когти и та наука, которой не учат: я вворачиваюсь в тварь, внутрь её же хватки, где складкам не затвердеть, — и рву шов за первой складкой голой рукой, снизу вверх, с корнем, как рвал он мои чешуйки.

Тварь разжимается. Сучит. Перестаёт быть.

Первая, с недорезанным швом, стоит выше по склону и смотрит, как я встаю. Я встаю долго. Потом даю ей голос — тот, ночной, нутряной, от которого пятился падальщик.

Голос выходит рваный. Но выходит.

Она думает. По-своему, по-тварьи, взвешивая мой голос против моей крови. Потом уходит — боком, юзом, не поворачиваясь спиной, — к звезде, к лёгкому.

Правильно думает. Я бы тоже за меня сейчас не поручилась.

✦ ✦ ✦

Ногу разбираю по описи, сидя в камнях, пока не ушло тепло.

Рвано. Глубоко. До кости не достало — достало до того слоя, где нога перестаёт быть опорой и становится грузом. Кровь идёт толчками, тёмная. Стягиваю его ремнями — теми самыми, сыромятными, вязаными по-обозному: пригодились, наниматель, спасибо за науку узлов. Пробую «свести» — веду щепотью по краю раны, как вела над своей ногой в мастерской.

Щепоть пустая. Веду по памяти, по форме, по всему, что умею, — и ничего не идёт: черпак сух, я выбрана до дна, до завтра, а то и до послезавтра. Рана остаётся рваной. Шить нечем и нечего: такое не шьют — такое затягивают и волокут.

Ладно. Волоку.

Счёт, по заведённому, короткий и весь чёрный. К гребню хода нет. По кромке в обход — три дня, которых у меня нет. Здесь остаться — к утру я еда. Назад к звезде — там пир. И письмо в Вельдоне, которому я теперь не успеваю наперерез, едет своим ходом к ледоходу — с его счётом и с моими тремя.

Остаётся одна дорога, и я знаю какая, потому что чую её всем, что во мне читает: единственное направление, где ничего не ходит, не дышит и не ждёт. Единственное место, куда не пошло даже голодное.

Вглубь.

✦ ✦ ✦

И вот тут, когда я впервые за все дни поворачиваюсь лицом туда, — тяга встаёт.

Не крючком. Крючок я носила всю зиму, крючок — это было вежливо.

Она встаёт во весь рост, от грудины до горла, ровная, тёплая, властная — так натягивается снасть, когда на том конце наконец взяли. Я смотрю вдоль неё, как смотрят вдоль натянутой бечевы, и вижу то, что было у меня перед глазами весь этот час и чего я не хотела читать.

След.

От звезды, от самой середины, вглубь уходит полоса: снег на ней стаял до чёрной земли, ровно, лентой в три шага шириной, и не тает дальше — стаял разом, давно, в тот самый час. Море вышло из берегов — и не разлилось. Море ушло. По жёлобу, который ему проложила чужая смерть, — в землю, вглубь, туда, куда всё здесь течёт с самого начала.

К сердцу.

Двадцать лет он собирал это для себя. Собрал — для него.

А я стою на кромке протаявшего следа, с рваной ногой, с пустым черпаком, и тяга держит меня за грудину и не тянет даже — ждёт. Терпеливо. Как ждёт всё здешнее. Как ждала я у его норы.

Письмо во мне — той же руки, что и море. Той же чернильницы. Оно услышало, куда ушло своё, — и хочет следом.

Хочу ли я — у меня никто не спрашивает. Меня вообще давно никто ни о чём не спрашивает. Раньше это делали люди, теперь это делает земля.

✦ ✦ ✦

Считаю в последний раз, честно, по всем столбцам.

К живым — нельзя: дверь закрыта, дрейф лёг надолго. Остаться — нельзя: кровь, холод, ночь. Вглубь — можно: дорога чистая, тварей нет, и тепло — я чую это уже отсюда — там, у протаявшей земли, теплее, чем здесь. Тишь не оставила мне выбора. Тишь оставила мне направление.

Знаю я и другое, и вру себе в последний раз, для порядка: даже будь гребень открыт — я бы стояла сейчас на этой кромке и смотрела вглубь. Потому что там, внизу, лежат все мои ответы, которых не было в его сейфе. Что меня писало. Зачем. И почему из всех, кого эта земля убила, встала — я.

Всю зиму я дочитывала всё до конца.

Это моё ремесло. А может, уже моя порода.

Взваливаю суму — она стала вдвое тяжелее или я вдвое легче. Ногу ставлю, как ставят чужое: приказом. Первый шаг по протаявшей земле отдаётся в бедро белым, второй — тоже, на третьем белое становится фоном, а фон я умею.

Айра — шаг.

Земля под ногами чёрная, тёплая, голая — ни снега, ни следа, ни зверя. По сторонам ленты стоит зима, а на ленте её нет. Я иду по дороге, которую проложила его смерть, вглубь земли, которая меня однажды убила, и с каждым шагом тяга делается не сильнее — спокойнее. Так не тянут добычу.

Так встречают.

✦ ✦ ✦

К ночи полосы в небе остаются позади, и я узнаю это место, хотя не была здесь никогда.

Здесь свет и тьма не спорят. Здесь они кончились — оба: небо стоит ровное, беззвучное, цвета, которому меня не учили имени. Мороз отстал где-то на ленте. Тварей нет — давно, ни следа, ни лёжки: сюда не ходит даже голодное, потому что здесь не едят. Здесь, я чую это коркой, костями, всем письмом разом, — здесь берут.

Лента ведёт вниз, в распадок, какого нет ни на одной карте, и там, внизу, в самой глуби, ровно и медленно, как дышит спящий, поднимается и опадает тепло.

Я сажусь на кромке распадка, потому что нога сказала всё, что хотела, и разбираю себя по описи, честно, как разбирала всю зиму. Бедро — рвано, течёт сквозь ремни. Ребро — доломано, дышу вполвдоха. Кисти — чужие. Корка — мокнет. Черпак — сух. Припаса — на два дня. Ножны Щегловы — при мне, и счёт их не закрыт: зарубки у меня — своим, а свои у меня есть. Это, если разобраться, единственный столбец, который сегодня в приходе.

Внизу дышит.

Меня звали сюда всю зиму — крючком, чутьём, голодом, тягой, как придётся. Я упиралась, потому что упираться было моим ремеслом. Теперь ремесло кончилось, и упираться нечем, и врать некому.

Я пришла.

Кто из нас двоих пришёл — вот вопрос, на который внизу, наверное, есть ответ.

Айра. Тут.

Айлин. Тоже тут.

Посмотрим, кого из нас звали.