Вирджинец: Всадник равнин

— Как насчёт койки?

Я стоял у их стола, постепенно уясняя, что в стад-покере куда больше того, что я назвал бы красным перцем, чем в нашей восточной игре. Вирджинец продолжил собственный вопрос:

— Койка мне по нраву, — заявил он.

Стив изобразил безразличие. Пари и американский коммивояжёр занимали его куда больше, чем эта игра; но он предпочёл достать пухлые, ярко начищенные золотые часы, обстоятельно свериться с ними и заметить:

— Всего-то одиннадцать.

— Ты забываешь, я из деревни, — сказал черноволосый малый. — У нас куры уже давненько на насесте.

Его солнечный южный выговор вновь зазвучал во всю силу. В той короткой стычке с Трэмпасом его почти вовсе не было слышно. Но разное расположение духа приносит и разные оттенки речи — там, где эти оттенки даны человеку от природы. Вирджинец обналичил свои фишки.

— А ведь недавно, — сказал Стив, — ты выиграл жалованье за три месяца.

— У меня всё ещё двадцать долларов в остатке, — сказал Вирджинец. — Это лучше, чем ногу сломать.

Снова, каким-то безмолвным, масонским образом, большинство в этом салуне почуяло, что назревает нечто. Несколько человек оставили свои игры и подошли поближе к стойке.

— Коли он ещё не улёгся... — задумчиво протянул Вирджинец.

— Я узнаю, — сказал я. И поспешил через зал в тускло освещённую спальню, счастливый оказаться причастным к этому делу.

Все они уже лежали в постелях; а в некоторых койках спали по двое. Как они это выносили... но в те дни я был ещё привередлив. Американец улёгся недавно и всё ещё бодрствовал.

— Думал, вы в магазине ночуете? — сказал он.

Тут я сочинил маленькую ложь и объяснил, что разыскиваю Вирджинца.

— Поищите по притонам, — сказал он. — Эти ковбои нечасто в город выбираются.

Тут я больно обо что-то споткнулся.

— Это моя коробка с «Убийцей чахотки», — пояснил коммивояжёр. — Что ж, надеюсь, этот молодец загуляет до утра.

— Койка узкая? — осведомился я.

— Для двоих — да. И подушки скверные. Обе нужны, чтобы хоть что-то под головой почувствовать.

Он зевнул, и я пожелал ему приятных снов.

При моей новости Вирджинец тотчас оставил стойку и направился в спальню. Мы со Стивом тихо последовали за ним, а позади нас растянулась вереница ещё нескольких человек, полных ожидания.

— Что это будет? — с любопытством спрашивали они друг у друга. И, узнав о великой новизне предстоящего события, столпились в напряжённом молчании у двери, за которой скрылся Вирджинец.

Мы услышали голос коммивояжёра, наставлявшего своего соседа по постели.

— Не споткнись об «Убийцу», — говорил он. — Принц Уэльский вон только что голень зашиб. — Похоже, мой английский костюм заслужил мне этот титул.

Затем послышалось, как упали сапоги Вирджинца.

— Разберёшь, что он там делает? — прошептал Стив.

Тот явно раздевался. Стремительный треск пуговиц подсказал нам, что черноволосый малый теперь снимает рабочие штаны.

— Да нет, благодарю, — отвечал он на какой-то вопрос коммивояжёра. — Мне без разницы, у стенки ли, с краю.

— Тогда, коли не возражаете, я к стенке...

— Да пожалуйста. — Послышался шорох постельного белья, скрип. — Этой вот подушке нужен южный климат, — заметил далее Вирджинец.

У двери собралось теперь множество слушателей. Тут были и сдающий, и игрок. Присутствовал и хозяин магазина, а в толпе я узнал агента компании «Юнион Пасифик». Собралась изрядная компания, и я ощутил ту трепетную дрожь, что охватывает, когда вот-вот снимут крышку с объектива фотоаппарата, наведённого на группу людей.

— Мне думается, — раздался голос коммивояжёра, — вы бы и сквозь эту подушку почуяли свой нож с револьвером.

— Чую, — отозвался Вирджинец.

— Мне думается, удобнее было бы положить их на стул.

— А мне тогда было бы неудобно.

— Привыкли, стало быть, к их близости?

— Вот именно. Привык. Не хватало бы мне их, и это не давало бы уснуть.

— Что ж, доброй ночи.

— Доброй ночи. Коли начну говорить во сне, или метаться, или ещё что, вы уж знайте, что вам надо...

— Да, я вас разбужу.

— Нет, ради бога, не надо!

— Не будить?

— Не трогайте меня.

— А что мне делать?

— Скорей откатывайтесь на свою сторону. Это долго не длится. — Вирджинец говорил ободряющим протяжным тоном.

На это последовало краткое молчание, и я услышал, как коммивояжёр раз-другой прочистил горло.

— Это ведь просто кошмар, полагаю? — сказал он после этого покашливания.

— Господи, ну да. Только и всего. И случается не чаще раза в год. Вы уж не подумали ли, что это падучая?

— Ну что вы, нет! Просто хотел знать. Мне уже говорили, что человека небезопасно вот так резко будить посреди кошмара.

— Да, я тоже это слыхал. Но мне-то самому это вреда ещё не причиняло. Просто не хотел, чтобы вы рисковали.

— Мне рисковать?

— А, теперь всё будет в порядке, раз вы знаете, как оно бывает. — Протяжный говор Вирджинца был полон уверенности.

Наступила вторая пауза, после которой коммивояжёр сказал:

— Расскажите ещё раз, как оно бывает.

Вирджинец отвечал уже совсем сонно:

— Да просто не давайте своей руке или ноге меня коснуться, коли начну метаться. Индейцы мне тогда снятся. И коли что-то меня в этот миг коснётся, я, чего доброго, хвачусь за нож прямо во сне.

— А, понимаю, — сказал коммивояжёр, прочищая горло. — Да.

Стив шёпотом изливал восторженные ругательства и в своей радости награждал Вирджинца одним непечатным прозвищем за другим.

Мы вслушивались снова, но больше не последовало ни слова. Напрягая слух, я мог с трудом различить размеренное тяжёлое дыхание, а беспокойное ворчание расслышал вполне отчётливо. Это был несчастный коммивояжёр. Он выжидал. Но ждал он недолго. Снова раздался лёгкий скрип, а за ним лёгкий шаг. Он даже не собирался надевать сапоги в опасном соседстве со сновидцем. По счастливой мысли Медисин-Боу выстроился в две шеренги, образуя проход от двери. И тут коммерческий путешественник забыл про свою «Убийцу чахотки». Он с грохотом рухнул прямо на неё.

Тотчас же с постели раздался ужасающий вой Вирджинца.

И тут произошло всё разом; и как это описать простыми словами? Дверь распахнулась, и наружу вылетел коммерческий путешественник в одних чулках. В одной руке он сжимал ком пиджака и брюк с болтающимися подтяжками, в другой — сапоги. При виде нас его бегство разом прекратилось. Он вытаращился, сапоги выпали у него из рук; и при его непечатном взрыве Медисин-Боу разразился единым, потусторонним воплем и принялся отплясывать с ним танец виргинский рил. Прочие обитатели коек уже повыскакивали из них, одетые главным образом в свои револьверы и готовые к войне.

— Что случилось? — требовали они. — Что случилось?

— Да, полагаю, выпивка теперь за счёт Стива, — сказал Вирджинец со своей койки. И он расплылся в первой широкой улыбке, какую я у него видел.

— Всю ночь буду угощать! — вскричал Стив, пока танец виргинский рил продолжался невзирая ни на что. Коммивояжёр вопил, требуя, чтобы ему дали хотя бы сапоги надеть.

— Сюда, приятель, — был ответ; и другой человек закружил его волчком. — Сюда, красавчик! — кричали ему. — Сюда, дружище! — и его перекидывали по шеренге, точно волан. Внезапно заводилы ворвались в спальню.

— Корми машину! — кричали они. — Корми её!

И, схватив немецкого коммивояжёра, торговавшего побрякушками, они швырнули его в русло танца виргинский рил. Я видел, как он поскакал, точно початок кукурузы под тёркой, и танец поглотил его. Видел, как вслед за ним отправили дребезжащего еврея; а затем туда же бросили железнодорожного служащего и второго еврея; и пока я стоял, как заворожённый, собственные мои ноги оторвались от земли. Меня вышвырнуло из комнаты, и я понёсся, точно скачущая пробка, в этот мельничный поток, кружась в свой черёд вслед за остальными под крики: «А вот и Принц Уэльский!» Скоро от моего наряда мало что английского осталось.

Теперь они требовали музыки. Медисин-Боу нахлынул, точно облако пыли, туда, где в зале сидел скрипач; и, подхватив скрипача вместе с танцорами, вновь отхлынул прочь — уже больший Медисин-Боу, всё разраставшийся. Стив предлагал нам полную свободу заведения, повсюду. Он умолял нас требовать всё, что угодно, и сколько угодно раз. Он приказал обыскать город в поисках новых горожан, готовых помочь ему расплатиться по пари. Но, передумав, велел прихватить с собой бочонки и бутылки. Мы отыскали трёх скрипачей, и те усердно играли для нас; и так мы отправились обходить все хижины и дома, где по какому-то чуду ещё могли спать люди. Первый же обитатель высунул голову, чтобы отказаться. Но такую возможность предвидел хозяин магазина. Этот с виду весьма почтенный человек теперь выволок из своей лавки какое-то приспособление, с помощью Вирджинца. Ковбои зааплодировали, ибо знали, что это такое. Человек в окне тоже узнал это устройство и, издав стон, немедля вышел и присоединился к нам. Что это было, я тоже узнал через несколько минут. Ибо мы наткнулись на дом, где обитатели не подавали никаких признаков жизни ни на наших скрипачей, ни на наш стук. И вот адскую машину пустили в ход. Части её оказались не более чем пустым бочонком и доской. Какой-то горожанин сообщил мне, что скоро я обрету новое представление о шуме; и я приготовился к чему-то суровому в духе пороховых зарядов. Но Вирджинец с хозяином магазина уселись теперь на землю, придерживая бочонок, а ещё двое опустились, по-видимому, чтобы качать доску взад-вперёд поверх него, как на качелях. Но бочонок и доска были натёрты канифолью, и они принялись водить доской туда-сюда по бочонку. Знаете ли вы звук, что издаёт на узкой улице телега, гружённая полосами железа? Этот звук — колыбельная в сравнении с тем шатким, ослепляющим рёвом, что поднимался от бочонка. Попробуй вы такое в родном городе — вас бы не просто арестовали, вас бы повесили, и все были бы рады, а священник отказался бы вас хоронить. Голова моя, зубы, весь костяк мой заплясали и застучали от этого гула, и из дома, точно капли, выжатые из лимона, выскочили мужчина с женой. Времени им дано не было. Их подхватило вместе с остальными; и, будучи изгнаны из собственной постели, они теперь с наибольшей яростью набросились на приступ оставшихся домов Медисин-Боу. Всем полагалось выйти наружу. Многие теперь скакали во весь опор на лошадях в прерию и обратно, пока шествие с доской и бочонком продолжало свою работу, а скрипачи играли без умолку.

Внезапно наступила тишина. Я не видел, кто принёс эту весть; но между нами пронёсся слух, что какая-то женщина — жена машиниста, что живёт у водокачки, — тяжело больна. К ней уже приезжал доктор из Ларами. Инженера этого все любили. Доски и бочонка больше не было слышно. Всадники узнали новость и укротили свои забавы. Медисин-Боу постепенно расходился по домам. Я видел, как закрывались двери, гасли огни; видел, как немногие полуночники вновь собрались за карточными столами, а коммивояжёры готовились ко сну; хозяин магазина (более почтенного вида человека не сыскать) выразил надежду, что мне будет удобно на его одеялах; и я слышал, как Стив уговаривал Вирджинца выпить ещё стаканчик.

— Давно мы с тобой не виделись, — говорил он.

Но Вирджинец, тот самый черноволосый малый, что затеял всю эту кутерьму, отказал Стиву.

— Мне надо оставаться в здравом уме, — таково было его оправдание перед другом. И друг поглядел на меня. Отсюда я заключил, что надёжный человек судьи находит меня помехой своему празднику. Но если он так и думал, мне он этого никогда не показывал. Его послали встретить чужака и благополучно довезти до Санк-Крика, и этому поручению он не позволил бы поставить под угрозу никакому соблазну. Он кивнул мне на прощание.

— Коли что для вас сделать смогу — скажете.

Я поблагодарил его.

— Какой приятный был вечер! — прибавил я.

— Рад, что вам так показалось.

Вновь его манера воздвигла преграду моим попыткам сближения. Пусть я и видел его только что вовсю резвящимся, — это были дела, которые он не желал со мной обсуждать.

Медисин-Боу был тих, пока я пробирался к своим одеялам. Так тих, что сквозь воздух доносились глубокие гудки товарных поездов из-за горизонта, через многие мили безмолвия. Я миновал ковбоев, которых полчаса назад видел скачущими и горланящими, теперь укутанных в одеяла под открытым сияющим небом.

— В каком же я мире? — сказал я вслух. — Неужели на этой же самой планете есть Пятая авеню?

И я уснул, размышляя о своей родной земле.

Глава IV

В глубь скотоводческой страны

Утро уже давно бодрствовало в Медисин-Боу, когда я наконец покинул свои одеяла. Новый день и его заботы закипали вокруг меня прямо в магазине — главным образом у бакалейного прилавка. Мануфактурные товары спросом не пользовались. Рано вставшие ковбои снова разъезжались по своим делам; а те, у кого после ночного гулянья ещё оставались доллары, тратили их на табак, патроны или консервы для дороги до дальних стоянок. Спрашивали сардины, паштет из курицы, ветчину с приправами — пища, на первый взгляд, изысканная для этих сынов полыни. Но готовая, переносная еда неизбежно играет большую роль в освоении новых земель. Эти пикниковые баночки и жестянки были первыми трофеями, которые Цивилизация обронила на девственную почву Вайоминга. Ковбой ныне ушёл в незримые миры; ветер развеял белый пепел его костров; но пустая жестянка от сардин по сей день ржавеет по лицу западной земли.

Так, прикрыв глаза, я наблюдал за продажей этих банок и успел свести близкое знакомство с неизменной маркой ветчины — тем ярлыком с чёртом, чьи рога, копыта и хвост были обозначены весьма выразительно, всё выкрашено в знойный, чрезмерный багрянец. И каждый всадник, совершив покупку, волочил шпоры по полу, а вскоре стук копыт его коня становился последним, что о нём напоминало. Сквозь моё дремотное внимание пробивались обрывки разговоров, а порой и полезные крупицы знания. Так, например, я узнал истинную цену помидоров в этих краях. Один парень покупал две банки.

— Медоу-Крик уже пересох? — заметил хозяин.

— Дней десять как пересох, — сообщил ему молодой ковбой. И оказалось, что по дороге, куда он направлялся, воды не будет до самого заката, потому что этот Медоу-Крик перестал течь. Помидоры были ему нужны для питья. С тех пор они не раз освежали меня самого.

— Пива нет? — предложил хозяин.

Парень содрогнулся всем лицом.

— Не поминай его при мне! — воскликнул он. — Меня от завтрака вывернет. — Он бросил серебряные монеты на прилавок. — Зарёкся на три месяца, — заявил он. — Буду чист, как первый снег!

И вышел за дверь, звеня шпорами, чтобы проехать семьдесят пять миль. Ещё три месяца тяжёлой работы под открытым небом — и он снова въедет в город, а его молодая кровь будет кричать во весь голос о своём.

— Премного благодарен, — раздался новый голос, вырвавший меня из новой дрёмы. — Ей нынче утром полегче, после лекарства. — Это был машинист, чья больная жена принесла в Медисин-Боу вчерашнее затишье. — Отдам ей эти цветы, как проснётся, — прибавил он.

— Цветы? — повторил хозяин.

— Не вы ли оставили тот букет у нашей двери?

— Жаль, не додумался.

— Она любит смотреть на цветы, — сказал машинист. И вышел неспешно, не успев толком отблагодарить. Он тотчас вернулся вместе с Вирджинцем: за лентой шляпы Вирджинца торчали два-три цветка.

— Не о чем и говорить, — произносил южанин, смущённый всяким выражением благодарности. — Кабы мы вчера знали...

— Вы её ничуть не потревожили, — вставил машинист. — Ей нынче утром легче. Расскажу ей про эти цветы.

— Да не о чем говорить, — снова возразил Вирджинец, почти сердито. — Цветочки выглядели свежо, вот я и сорвал. — Взгляд его тут упал на меня, лежащего на прилавке. — Полагаю, завтрак уже кончается, — заметил он.

Вскоре я был у умывального корыта. Только полседьмого, но многие успели побывать здесь раньше меня — один взгляд на роликовое полотенце сказал мне об этом. Просить у хозяйки чистое я постеснялся и потому отыскал свежий носовой платок и совершил скромный туалет. Посреди этого занятия ко мне один за другим присоединились коммивояжёры, и они безо всяких колебаний пользовались опозоренным полотенцем. В этом смысле у них было передо мной преимущество: грязь была им нипочём.

Последними поднявшимися в Медисин-Боу, мы сели завтракать вместе; и они попытались было проявить некоторую лёгкую фамильярность с хозяйкой. Но эти опыты потерпели неудачу. Глаза её не видели, а уши не слышали их. Она подавала кофе и бекон с такой степенностью, какую едва ли могла бы превзойти сама благопристойность. И всё же неблагопристойность бесшумно таилась в ней самой, повсюду; нельзя было указать, в чём именно, — она была слита с самой её сутью. Молчание было её очевидной привычкой и её оружием; но американский коммивояжёр обнаружил, что она умеет говорить по существу, когда в том настаёт нужда. За едой он расхвалил её золотистые волосы. Они и вправду были золотые и стоили высокого комплимента, но его манера ей не понравилась. Всё же она пропустила это мимо, ограничившись холодным взглядом. Но на прощание, расплачиваясь за еду, он зашёл слишком далеко.

— Жаль, что это наша последняя встреча, — сказал он; и, не получив ответа, спросил: — Вы вообще путешествуете? Куда бы я ни ехал, там всегда найдётся место для двоих.

— Тогда поищите себе другого осла, — спокойно ответила она.

Я порадовался, что не попросил у неё чистого полотенца.

От коммерческих путешественников я теперь отделился и побрёл в одиночестве, приятно бесцельно. Было семь часов. Медисин-Боу стоял безмолвный и обезлюдевший. Ковбои растаяли без следа. Жители сидели по домам, занятые делами или бездельем утреннего часа. Никакого движения не было заметно. Ни одна ракушка на сухом песке не могла бы лежать неподвижнее, чем Медисин-Боу. Заглянув в магазин, я увидел хозяина, сидящего с погасшей трубкой. Заглянув в салун, я увидел, как сдающий немо сдаёт карты самому себе. В небе не было ни облачка, ни птицы, а на земле замерла в неподвижности даже самая лёгкая соломинка. Один раз я увидел Вирджинца у открытой двери, где золотоволосая хозяйка стояла, беседуя с ним. Порой я бродил по городу, порой лежал в полыни за его пределами, предаваясь дневным грёзам. Вдали виднелись бледные стада антилоп, а поблизости сидели, важно разглядывая меня, степенные луговые собачки. Стив, Трэмпас, буйство всадников, мой пропавший сундук, дядюшка Хьюи с его несостоявшимися невестами — всё это слилось в моих мыслях в одно огромное, восхитительное безразличие. Это было точно медленно плыть наугад в океане — гладком, не слишком холодном и не слишком тёплом. И не успел я опомниться, как пять ленивых, неприметных часов минули таким образом. Показался поезд «Юнион Пасифик», словно явившийся с забытых берегов.

Его приближение было беззвучным и долгим. Я без труда успел на станцию и на платформу прежде, чем он закончил набирать воду у бака. Он подтянулся, сделал короткую остановку, я увидел, как из него вынесли мой сундук, и затем он тронулся прочь так же безмолвно, как и появился, дымя и убывая в неведомую даль.

Рядом с моим сундуком стоял ещё один, расточительно перевязанный белой лентой. Трепещущие банты привлекли моё внимание, и тут я вдруг увидел совершенно новое для себя зрелище. Вирджинец, чуть подальше на платформе, согнулся пополам от хохота. Приятно было узнать, что при достаточной причине он способен смеяться вот так; до сих пор улыбка была пределом внешнего его веселья. Тут в мою шляпу полетел рис, и по платформе зашипели фонтаны риса. Все мужчины, что ещё оставались в Медисин-Боу, появились точно по волшебству, и воздух душило ещё больше риса. Сквозь общий гвалт треснутый голос произнёс: «Не попадите ей в глаз, ребята!» — и дядюшка Хьюи гордо пронёсся мимо меня под руку с настоящей женой. Она вполне могла бы сойти ему за внучку. Они тотчас сели в экипаж. Сундук подняли следом. И под крики, рис, брошенные башмаки и щедрые пожелания счастья пара выехала из города — дядюшка Хьюи, взвизгивая, понукал лошадей, а невеста без тени смущения махала на прощание.

Весть пришла по проводам из Ларами: «Дядюшка Хьюи на этот раз добился своего. Ожидайте его сегодняшним номером два». И Медисин-Боу его ожидал.

Много слов было сказано вслед отъезжающей новобрачной паре.

— Кто она?

— Что он ей дал взамен?

— У него золотая жила выше по Медвежьему ручью.

И, наговорившись и наспорившись, Медисин-Боу вернулся к своему обеду.

Эта трапеза стала для меня здесь последней надолго. Ответственность Вирджинца теперь возобновилась; долг вновь понуждал надёжного человека судьи заботиться обо мне. Сам он ни разу не искал моего общества по собственной воле; его неприязнь к тому, чем он меня, видимо, считал (я так толком и не понял, чем именно), оставалась непоколебимой. Мне думается, дело одежды и речи не должно вызывать в нашей демократии столько недоверия; вора считают невиновным, пока не доказано обратное, а вот накрахмаленный воротничок осуждают с первого взгляда. Совершенную учтивость и предупредительность я, безусловно, получал от Вирджинца, только ни слова товарищества. Он запряг лошадей, забрал мой сундук и дал мне совет насчёт припасов на дорогу — чего-нибудь повкуснее того, что мы найдём по пути. Мысль была разумной, и я купил изрядный свёрток лакомств, чувствуя, что он презирает и их, и меня самого. И так я занял место рядом с ним, гадая, о чём же мы будем разговаривать все двести шестьдесят три мили.

Прощаться в те дни в Скотоводческой Стране было не принято. Знакомые провожали наш отъезд кивком или вовсе никак, и ближе всего к «прощайте» подходило хозяйское «покудова». Но я успел заметить одно прощание, произнесённое без единого слова.

Когда мы проезжали мимо харчевни, штора бокового окна поднялась, и хозяйка бросила на Вирджинца последний взгляд. Губы её были едва приоткрыты, и ни одни женские глаза не могли бы яснее сказать: «Я — одно из твоих владений». Она забыла, что её могут увидеть. Взгляд её встретился с моим, и она отступила в полумрак комнаты. Какой взгляд достался от него ей, если он вообще взглянул на неё в этот слишком людный миг, я сказать не мог. Глаза его, казалось, были прикованы к лошадям, и правил он с той же властной лёгкостью, с какой вчера набросил лассо на дикого мустанга. Мы миновали валы Медисин-Боу — густые груды и каймы консервных банок, покатые холмы бутылок, выброшенных из салунов. Солнце ударяло по ним сотней сверкающих искр. И через мгновение мы оказались в чистой прерии, среди луговых собачек и бледных стад антилоп. Великий, недвижный воздух омывал нас, чистый, как вода, и крепкий, как вино; солнечный свет заливал мир; а на груди фланелевой рубахи Вирджинца лежала длинная золотая нить волоса! Шумный американский коммивояжёр потерпел поражение, но этот безмолвный вольный стрелок одержал победу без всякого труда.

Мы проехали, должно быть, миль пять в молчании, теряя и вновь обретая горизонт среди нескончаемых волн земли. Затем я оглянулся, и вот он, Медисин-Боу, казалось, в двух шагах позади нас. Прошло добрых полчаса, прежде чем я оглянулся снова, — и вот он, всё тот же Медисин-Боу. Размером поменьше, признаю, но виден во всех подробностях, точно рассматриваемый в перевёрнутый бинокль. Восточный экспресс подходил к городу, и я заметил белый пар от его гудка; но когда звук долетел до нас, поезд уже почти остановился. И в ответ на моё замечание об этом Вирджинец соблаговолил заметить, что в Аризоне это выражено ещё сильнее.

— Приехал как-то в Аризону человек, — сказал он, — с одним из этих телескопов, изучать небесные тела. Янки был, сэр, и на диво толковый. И вот сидим мы ночью, поджидаем каких-то там завалящих падучих звёзд, которые он обещал, а я вижу — огни какие-то бойко движутся через долину, — и кричу. А он мне: да это ж просто поезд. А я ему: не знал, говорю, что с вашего места вагоны так ясно видать. «Видать-то видать, — говорит он мне, — только вагоны эти вчерашней ночи».

Тут Вирджинец сурово прикрикнул на одну из лошадей.

— Конечно, — продолжал он затем, обращаясь ко мне, — этот янки не совсем то имел в виду, что сказал. — А ну, Бак! — снова оборвал он себя, прикрикнув на коня. — Но в Аризоне, сэр, — продолжал он, — атмосфера уж больно обманчивая. Другой человек мне сказывал, будто видел, как дама подмигнула ему одним глазом, а сам он был от неё в двух минутах хорошей скачки.