Вирджинец: Всадник равнин

Всю весну он ехал по тропе, летом трудился на канавах, а теперь только что закончил осенний сбор скота на убой. Вчера, тратя немного денег для удовольствия на свином ранчо в Драйбоуне, случайный путник с севера сплетничал о Медвежьем ручье, о тамошних изгородях, о полевых культурах, об Уэстфоллах и о молодой учительнице из Вермонта, для которой Тейлоры выстроили хижину по соседству со своей. Путник её не видел, но миссис Тейлор и все прочие дамы были о ней высочайшего мнения, а Лин Маклин сказал ему, что она «прямо на высоте». На этом свинтоновском барбекю у неё будет вдоволь партнёров. Славное благо для этой страны, не так ли, — бычки, вот так подскочившие в цене?

Вирджинец слушал, не задавая вопросов, и через час покинул город, с платком и брюками, увязанными в непромокаемый плащ позади седла. Ещё раз оглядев брод — хотя тот теперь был сухим и вовсе не тем же самым местом, — он поехал внимательно, погружённый в мысли. Когда месяцами трудишься усердно, не имея времени думать, то, разумеется, много думаешь в первые свободные дни. «Шагай, Монте!» — сказал он, очнувшись через какое-то время. Он приструнил Монте, картинно прижавшего уши и фыркнувшего. — Да ты никак героем себя возомнил? Не тонула она вовсе взаправду, лакомка ты этакий. — Он остановил серьёзный взгляд на щелочной равнине. — Хотя навряд ли она забыла ту передрягу. Пожалуй, не стану ей напоминать про то, как она за меня цеплялась, и всё такое. Не из тех она, над кем мужчине пристало этак подшучивать. Больно ясный у неё был взгляд. — Так, долговязый и непринуждённый в седле, он ехал рысцой те шестьдесят миль, что ещё оставались между ним и танцами.

Глава X

Где родилась Фантазия

Два ночлега под открытым небом — и неутомимый конь Монте доставил Вирджинца к Свинтонам как раз вовремя, к барбекю. Коня в конце концов накормили добрым кормом, а всадника встретили добрым виски. Добрым — ведь бычки-то подскочили до семидесяти пяти!

В кухне «Гусиного яйца» готовилось множество мелких лакомств, а снаружи целиком жарился на вертеле бычок. Костёр под ним разгорался всё ярче на фоне сумерек, начинавших окутывать низины. Хлопотливые хозяева сновали туда-сюда, а мужчины стояли или лежали у отблесков огня. Тут были Чокай, и Небраски, и Трэмпас, и Хани Уиггин с прочими, наслаждаясь праздником; но Хани Уиггин наслаждался особо: у него была публика, и он восседал, разглагольствуя перед ней.

— Здорово! — сказал он, завидев Вирджинца. — Явился, значит, за своей очередью! Номер... шестой, что ли, ребята?

— Смотря кто счёт ведёт, — сказал Вирджинец и растянулся среди слушателей.

— Я его видал номером первым, когда рядом никого не было, — сказал Трэмпас.

— И далеко ль ты стоял, когда это узрел? — осведомился развалившийся южанин.

— Что ж, ребята, — сказал Уиггин, — полагаю, сегодня вечером сама мисс учительница скажет, кто у нас номер первый.

— Так она уже прибыла в эти края? — заметил Вирджинец, самым безразличным тоном.

— Прибыла! — снова сказал Трэмпас. — Где ж ты последнее время пасся?

— Изрядно подальше от мулов.

— Небраски с ребятами говорили, тебя на выгоне не хватало, — снова вмешался Уиггин. — Слышь, Небраски, кому ты там канарейку предлагал, что учительница сказала не дарить ей?

Небраски жалко ухмыльнулся.

— Что ж, она дама, и честная — не берёт подарков от мужчины, коли самого мужчину не берёт. Но тебе бы стоило все те письма назад забрать, что ты ей писал. Уж попроси её вернуть эти улики.

— Да будет тебе, Хани! — запротестовал юнец. Всем было хорошо известно, что писать своё имя он не умел.

— Гляньте-ка, никак Букашка Болди! — воскликнул проворный Уиггин, склоняясь к новой добыче. — Нашёл уже те тапочки, Болди? Скажу вам, ребята, страшная беда у Болди вышла. Слыхали про это? Болди-то, знаете, на смирной лошади держится примерно так же хорошо, как учительница. Но дайте ему пару спиц для вязания молодых — и поглядите, как он их заставит попотеть! Он связал элегантную пару тапочек с розовыми капустами для мисс Вуд.

— Я их в Медисин-Боу купил, — брякнул Болди.

— Ну да, купил! — согласился искусный комик. — Болди-то их купил. И вот по дороге к её хижине у Тейлоров он и задумался, не великоваты ли они, и стал размышлять, что делать. И придумал он сказать ей, что не уверен насчёт размера, и пусть даст знать, коли будут спадать, тогда он поменяет; и вот подходит он к самой её двери, а духу-то и не хватило. Вот он и суёт свёрток под изгородь и начинает серенаду петь. А её дома-то и нет вовсе. Она у Тейлоров по соседству ужинает, а Болди поёт «Любовь победила гордость и гнев» пустому дому. А Лин Маклин как раз шёл мимо загона Тейлора, где Тейлоров техасский бык стоял. Ну, страшная вышла беда. Штаны Болди порвал, но сам за изгородь свалился, а Лин быка отогнал, а те галоши, что были из Медисин-Боу, кто-то стащил. Ещё будешь ей вязать, Букашка?

— Половина из этого — враньё, — мягко заметил Болди.

— Та половина, что от твоих штанов оторвалась? Ну, не бери в голову, Болди; Лину тоже несладко придётся, как и всем вам.

— Много их таких? — осведомился Вирджинец. Он всё так же лежал на спине, глядя в небо.

— Не знаю, сколько их у неё там, где она выросла, водилось, — ответил Уиггин. — Юнец-возница из Пойнт-оф-Рокс приехал однажды и на другой день обратно уехал. Потом старший работник с ранчо «76», и объездчик лошадей с «Бар-Круг-Л», и два помощника маршала, да с ковбоями впридачу, целой вереницей — все получили от ворот поворот. Старый судья Барредж из Шайенна приехал в августе поохотиться, да так и проторчал здесь, ни разу не поохотившись. Был там ещё конокрад — до жути смазливый. Тейлор хотел её предостеречь насчёт него, да миссис Тейлор сказала, что сама присмотрит, коли надо будет. Мистер Конокрад сдался быстрее прочих; только учительница и знать не могла, что у него на Ядовитом Пауке миссис Королева скотокрадов лагерем стоит, — до поры до времени. Она с ним кататься не поехала. С иными поедет, да ребёнка с собой прихватит.

— Ба! — сказал Трэмпас.

Вирджинец перестал глядеть в небо и оттуда, где лежал, стал наблюдать за Трэмпасом.

— Я так думаю, она мужчину малость и обнадёживает, — сказал бедняга Небраски.

— Обнадёживает? Оттого только, что стрелять учит? — сказал Уиггин. — Ну, не мне судить. Всегда как-то держался подальше от этаких порядочных женщин. Не о чем мне с ними болтать вроде как. Единственные, кого она, по-моему, обнадёживает, — школьники. Она их целует.

— Катается, стреляет да ребятню целует, — усмехнулся Трэмпас. — Многовато для меня этой сюсюкающей кисоньки.

Все рассмеялись. Полынная публика легко поддаётся цинизму.

— Ищи мужчину, я так скажу, — продолжал Трэмпас. — А разве его нет? Оставляет Болди на изгороди сидеть, пока сама с Лином Маклином...

Все громко расхохотались над той пошлой картиной, что он нарисовал; и хохот оборвался, ибо Вирджинец уже стоял над Трэмпасом.

— Можешь теперь встать и сказать им, что соврал, — сказал он.

Человек этот на миг замер в мёртвой тишине.

— Я думал, ты утверждал, что вы с ней не знакомы, — сказал он затем.

— Встань на ноги, скунс, и скажи, что ты врун!

Рука Трэмпаса шевельнулась за спиной.

— Брось это, — сказал южанин, — не то шею сверну!

Взгляд человека — самое смертоносное из орудий. Трэмпас взглянул в глаза Вирджинца и медленно поднялся.

— Я не хотел... — начал он и запнулся, лицо его ядовито вздулось.

— Что ж, этого достаточно. Стой смирно. Не буду долго тебя утруждать. Признав себя вруном, ты хоть раз в жизни сказал сущую правду. Хани Уиггин, мы с тобой да ребята слишком часто вместе в город выбирались, чтоб кому-то из нас изображать святошу перед остальной шайкой. — Он остановился и обвёл взглядом Общественное Мнение, сидевшее вокруг с тщательно бесстрастными лицами. — Мы вовсе не христианская компания, и, может, почти позабыли, каково это — быть порядочным. Но, полагаю, ещё не забыли, что это значит. Можешь садиться, коли охота.

Лжец постоял, пробуя усмехнуться, поглядывая на Общественное Мнение. Но это переменчивое божество уже отвернулось от него, и он слышал, как оно то тут, то там соглашается: «Верно», «Она дама», и прочие превосходные нравоучения. Так что он придержал язык. Когда же Вирджинец удалился к жарящемуся бычку, а Общественное Мнение расслабилось в том облегчении, что мы все испытываем по окончании проповеди, Трэмпас уселся среди возрождавшегося веселья и снова отважился на шутку.

— Захлопни свою поганую пасть, — сказал ему Уиггин добродушно. — Мне без разницы, знаком он с ней или из принципа так сказал. Разнос, что он нам устроил, я принимаю — и слышь! Ты тоже свою дозу проглотишь! Мы, ребята, тут с ним заодно.

Так что Трэмпас проглотил. А что же Вирджинец?

Он вступился за слабых и говорил достойно на людях, и по всем уставам и параграфам морали ему бы следовало теперь пребывать в особом умиротворении добродетели. Но вот же вышло иначе! Он высказался; он дал им подсмотреть в замочную скважину на своего внутреннего человека; и, отходя прочь от собрания, перед которым был уличён в порядочности, он чувствовал себя скорее порочным, чем добродетельным. Тревожили его и другие вещи — так, значит, Лин Маклин увивается вокруг этой учительницы! И всё же он присоединился к Бену Свинтону в кажущемся христианском духе. Он взял виски и похвалил размеры бочки, беседуя с хозяином вот так:

— Насчёт добавки уж точно беды не будет.

— Надеюсь. Хотя закусок бы побольше не помешало. С утками промашка вышла.

— У тебя вон бочка есть. Лин Маклин её видел?

— Нет. Мы за утками аж до самого ранчо «Лапарель» съездили. Настоящее барбекю...

— На Медвежьем ручье жажда большая. Лин Маклин про уток и не вспомнит.

— Лин в этом месяце не пьющий.

— Записался на месяц, что ли?

— Записался! Он за нашей учительницей приударяет!

— Говорят, лицо у неё уж больно милое.

— Да-да, ужас как приятная. И не успеешь оглянуться, как тебя обвели вокруг пальца.

— Да ну!

— Знай себе учит этих чёртовых ребятишек, и, похоже, взрослому мужчине её ничем не заинтересовать.

— Да ну!

— В «Лапарели» уток всегда было хоть отбавляй, да их дурень-повар в этом году с ума сошёл, индюков разводит.

— Учительница-то, поди, чуть не утонула на Южном Форке.

— Да не думаю. Когда это? Ничего такого она вроде не рассказывала — что я слыхал.

— Значит, возница напутал, должно быть.

— Да. Кого-то другого, видать, утопили. А вот и они! Вон она на лошади едет. И Уэстфоллы вот. Ты куда бежишь?

— Прибраться. Мыло у вас тут где найдётся?

— Да, — крикнул Свинтон, потому что Вирджинец уже отошёл на порядочное расстояние, — полотенца и всё прочее в землянке. — И он пошёл встречать первых официальных гостей.

Вирджинец добрался до своего седла под навесом. — Так что, ни разу не упомянула, — сказал он, развязывая непромокаемый плащ ради брюк и платка. — И Лина я нигде рядом с ней не приметил. — Он был теперь в землянке, стаскивая с себя рабочие штаны; и вскоре был отменно чист и готов, кроме узла на платке и пробора в волосах. — Узнал бы её хоть в Гренландии, — заметил он. Он то поднимал, то опускал свечу перед зеркалом, то поднимал и опускал зеркало перед своей головой. — Странно, право, что она об этом ни словом не обмолвилась. — Он поправил платок ещё на складку-другую и наконец, чуть более чем удовлетворённый собственной наружностью, направился безмятежно на звук настраивающихся скрипок. Он прошёл через кладовую позади кухни, ступая легко, чтобы не разбудить десяток-другой младенцев, лежавших на столе и под ним. На Медвежьем ручье младенцы и дети всегда сопровождали родителей на танцы, поскольку нянек отродясь не водилось. Так что маленькие Альфред и Кристофер лежали там среди тряпья, вдоль и поперёк с маленькими Тейлорами, и маленькими Кармоди, и Ли, и всем прочим потомством Медвежьего ручья, ещё не способным резвиться на воле и стеснять своих снисходительных старших в бальной зале.

— Да Лина-то ещё нет! — сказал Вирджинец, заглядывая к собравшимся. Там стояла мисс Вуд, готовая к кадрили. — Не припомнил, что волосы у неё такие красивые, — сказал он. — Но какая же она маленькая, маленькая девчушка!

На самом деле в ней было пять футов три дюйма; но ему-то приходилось глядеть вниз, на самую макушку её головы.

— Кланяйтесь своей милой! — крикнул первый скрипач. Все пары поклонились друг другу, и, обернувшись, мисс Вуд увидела человека в дверях. Снова, как в тот день на Южном Форке, его взгляд отвёл от её глаз, и она, тотчас догадавшись, отчего он явился спустя полгода, вспомнила о платке и о своём крике тогда, в реке, и преисполнилась властностью и предвкушением; ибо он и вправду был хорош собой. Так что она закружилась в танце, тщательно делая вид, что не замечает его присутствия.

— Первая дама, в центр! — сказал её партнёр, напоминая ей об очереди. — Забыли уже, как это делается, с прошлого-то раза?

Молли Вуд больше не забывала, но танцевала кадриль с самой живой преданностью.

— Вижу сегодня несколько новых лиц, — заметила она вскоре.

— Вы вечно наши бедные лица забываете, — сказал её партнёр.

— О нет! Но вон незнакомец. Кто этот чёрный мужчина?

— Ну... он из Виргинии, и чёрным себя вовсе не считает.

— Полагаю, он новичок?

— Ха-ха-ха! Вот это уж потеха! — и простодушный партнёр немало рассказал Молли Вуд про Вирджинца. К концу фигуры она увидела, что человек у двери сделал шаг в её сторону.

— Ах, — сказала она поспешно партнёру, — как здесь тепло! Пойду взгляну, как там младенцы. — И она прошелестела мимо Вирджинца с ветерком напускного безразличия.

Взгляд его серьёзно задержался там, куда она ушла. — Она меня сразу узнала, — сказал он. Он поглядел с минуту, затем прислонился к косяку. — «Как здесь тепло!» — сказала она. Что ж, не так уж тут и невыносимо жарко; а что до спешки к Альфреду и Кристоферу, когда их природная мать поблизости мельтешит, — не может же она вправду быть оскорблена? — оборвал он себя и снова поглядел туда, куда она ушла. И тут мисс Вуд снова прошла мимо него оживлённо и почти тотчас закружилась в шотландке. — О да, она меня знает, — размышлял смуглый ковбой. — Только вот старается изо всех сил меня не замечать. А занята она чем-то весьма любопытным. Здорово!

— Здорово! — отозвался Лин Маклин угрюмо. Он только что заглянул в кухню.

— Не танцуете? — осведомился южанин.

— Не умею.

— Скарлатиной, что ли, переболел да прошлую жизнь позабыл?

Лин ухмыльнулся.

— Уговорил бы лучше учительницу тебя выучить. Она мне вот вызвалась.

— Хм! — буркнул мистер Маклин и прокрался к бочке.

— Да мне говорили, ты в этом месяце не пьёшь! — сказал его приятель, следуя за ним.

— Ну, а вот пью. Твоё здоровье! — Оба чокнулись жестяными кружками. — Только вальсировать с ней не стану, — выпалил мистер Маклин с горечью. — Она меня «исключением» назвала.

— Вальс, — быстро повторил Вирджинец и, заслышав скрипки, поспешил прочь.

Мало кто на Медвежьем ручье умел вальсировать, а из тех немногих — по большей части неуклюже и тяжеловесно; потому южанин был исполнен решимости извлечь выгоду из своего умения. Он вошёл в комнату, и его дама увидела, как он подходит к ней — она как раз сидела на минуту одна, — и мысли её слегка заторопились.

— Не желаете ли пройти тур, мэм?

— Прошу прощения? — Она подняла на него взгляд отстранённый и хорошо вышколенный.

— Коли вам по нраву вальс, мэм, не станцуете ли со мной?

— Вы, я так понимаю, из Виргинии? — сказала Молли Вуд, глядя на него учтиво, но не поднимаясь. Оставаясь сидящей, приобретаешь немалый авторитет. Все хорошие учительницы это знают.

— Да, мэм, из Виргинии.

— Слыхала, у южан такие хорошие манеры.

— Верно. — Ковбой залился краской, но говорил своим неизменно мягким голосом.

— Ибо в Новой Англии, знаете ли, — продолжала мисс Молли, отмечая его платок и чисто выбритый подбородок, а затем снова твёрдо встречая его взгляд, — джентльмены просят представить их дамам, прежде чем приглашать на вальс.

Он постоял перед ней мгновение, багровея всё гуще; и чем больше она видела его красивое лицо, тем острее разгоралось её волнение. Она ждала, что он заговорит о реке; тогда ей предстояло удивиться, постепенно припомнить и, наконец, стать с ним очень любезной. Но он не стал ждать. — Прошу прощения, леди, — сказал он и, поклонившись, отошёл, оставив её тотчас же в страхе, что он может и не вернуться. Но она совершенно неверно судила о своём собеседнике. Он вернулся безмятежно, вместе с мистером Тейлором, и был должным образом ей представлен. Так восторжествовали приличия.

Никогда не узнать, что собирался сказать ковбой далее; ибо дядюшка Хьюи подступил со стаканом воды, который оставил ему принести Вуд, и, попросив тур танца, весьма любезно его получил. Она удалилась в танце от того положения, в котором начинала было чувствовать себя проигравшей. С минуту Вирджинец глядел на свою даму, легко кружившуюся, а затем вышел к бочке.

Оставить его ради дядюшки Хьюи! Ревность — вещь глубокая и тонкая, и мстит она разными путями. Вирджинец готов был поглядывать враждебно на Лина Маклина; но, застав его теперь у бочки, ощутил братство между собой и Лином, и его враждебность приняла новое, причудливое направление.

— Твоё здоровье! — сказал он Маклину. И они чокнулись жестяными кружками.

— Уже получаешь наставления? — сказал мистер Маклин, ухмыляясь. — Мне почудилось, я видел через окно, как ты учишься своим па.

— И тебе здоровья, — сказал южанин. Они снова торжественно чокнулись.

— Она тебя назвала исключением, или как там? — сказал Лин.

— Что ж, поблизости от того выйдет, коли посчитать точно.

— Тогда твоё здоровье! — вскричал восхищённый Лин над своей кружкой.

— То, что ты, случаем, из Вермонта, — продолжал мистер Маклин, — не повод для лишней гордости. Тьфу! Я сам в Массачусетсе вырос, а там тоже людей великих растили — Дэниела Уэбстера, да Израэля Патнэма, да ещё кучу политиков.

— Виргиния — славный маленький старый штат, — заметил южанин.

— Оба они куда как впереди Вермонта. Она мне сказала, я первое исключение, что ей попалось.

— А какое правило ты в тот момент доказывал, Лин?

— Ну, видишь ли, я поцеловать её попытался.

— Да ну!

— Тьфу! Я ничего дурного не думал.

— Полагаю, остановился ты мигом резво?

— Да я ж с ней катался — то в школу, то из школы, то туда, то сюда, а она болтала весело да расспрашивала меня всякий день обо мне самом, и я не так уж много врал притом. Вот и подумал, она не станет возражать. Многим из них это по нраву. А ей нет, ей-богу!

— Нет, — сказал Вирджинец, глубоко гордый своей дамой, отвергшей его самого. Он однажды вытащил её из воды и был её невознаграждённым рыцарем даже сегодня, и он чувствовал обиду; но Лину о том не сказал; ибо в памяти его теплилось ещё и то, как её руки цеплялись за него, пока он нёс её к берегу на своей лошади. Но он пробормотал: «Совсем нелепо!» — когда её несправедливость снова кольнула его, пока оскорблённый Маклин рассказывал свою историю.

— Растоптала она меня сегодня, и безо всякого предупреждения. Собирались мы сюда ехать; Тейлор с миссис впереди в коляске, а я держал её лошадь и помогал ей в седло сесть, как делал уже который день подряд. Кто нас видеть-то мог? Вот я и подумал, она не станет против, а она меня исключением зовёт! Тебе бы послушать, как она про западных мужчин и их уважение к женщинам. Так с тех пор мы и не разговаривали. Двадцать пять миль так проехали, она впереди мчится, а лошадь её мне песком в лицо кидает. Миссис Тейлор, она догадалась, что неладно что-то, да не сказала ничего.

— Мисс Вуд не рассказала?

— Куда там! Она рта не раскроет. Сама о себе позаботиться умеет, ей-богу!

Скрипки в доме звучали всё разгульнее, и ноги тоже. Все уже разошлись вовсю, и танцующие фигуры мелькали туда-сюда за окнами. Оба ковбоя подошли к окну и мрачно заглянули внутрь.

— Вон она, — сказал Лин.

— Опять с дядюшкой Хьюи, — угрюмо сказал Вирджинец. — Кто б подумал, что у него жена и двойня, глядя, как он тут вокруг неё скачет.

— Уэстфолл теперь с ней кружится, — сказал Маклин.

— Джеймс! — воскликнул Вирджинец. — Тоже ведь женат и с семейством, а туда же, танцует.

— Вон она с Тейлором, — сказал Лин через некоторое время.

— Ещё один женатый! — заметил южанин. Они прокрались обратно к кладовой и прошли через кухню туда, где танцоры бодро топтались. Мисс Вуд по-прежнему была партнёршей мистера Тейлора. — Давай ещё виски, — сказал Вирджинец. Они выпили и вернулись, и отвращение с чувством обиды у Вирджинца только углубились. — Теперь её старый Кармоди подхватил, — протянул он. — Выплясывает, точно оползень. А она его глуповатого отпрыска всё утро учит писать «собака» да «корова». Ему б сейчас уютно в постели лежать, старому Кармоди.

Они стояли в том месте, отведённом для спящих детей; и как раз в эту минуту один из двух младенцев, устроенных под стулом, издал сонный звук. Понадобился бы куда более громкий крик — да что там, целый хор жалоб, — чтобы достичь ушей родителей в соседней комнате, столь оглушителен был шум танца. Но в этом тихом уголке лёгкий звук привлёк внимание мистера Маклина, и он обернулся посмотреть, всё ли в порядке. Но оба младенца мирно спали.